Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Три китайца

admin  — 06.09.10, 12:25 am

новости
сохранить пьесу скачать
сНИКОЛАЙ КОЛЯДА

 


ТРИ КИТАЙЦА
Современная комедия в двух действиях

 
 
Действующие лица:

ТИМОФЕЙ - 20 лет

ЛИЛИЯ - 17 лет

ДАГМАР - 25 лет

ЖЕНЩИНА

БАЯНИСТ

 
Окраина провинциального города. Заводской посёлок у кирпичного завода.

 


ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

С трассы на спуск вынырнул из тумана рейсовый автобус, въехал в посёлок, остановился у автобусной остановки, открыл двери, тут же закрыл их, мигнул фарами и укатил. Шесть утра, осень. Туман, как молоко - в метре не видно человека. На выселках, на краю города, на краю пропасти, в конце света белого - стоит завод силикатного кирпича, а рядом - с одной стороны посёлок, штук двадцать-тридцать пятиэтажных “хрущёвок” и двухэтажных деревянных бараков, а с другой - трасса. Если ехать по трассе направо, то попадёшь в город. В другую сторону поедешь - в степь уходит дорога, там в тумане на холмах железные столбы и провода, и туда мчатся по асфальту грузовики, дымят, грязь разбрасывают. У трассы, где спуск к посёлку - кучи колотого, битого силикатного кирпича, а рядом - памятник погибшему здесь шофёру: шина, выкрашенная в жёлтый цвет, крест на железной колонке, покрытой “серебрянкой” и руль. На колонке бумажные цветы и венки с пластмассовыми листьями. Между трассой и посёлком - завод: рельсы, вагоны, щебень, машины. На заводских воротах, сваренных из железных прутьев, висит знак - красный “кирпич”. Ещё у ворот кусты акации - облетели с неё листья и “пикульки”. Тут же автобусная остановка - загончик со скамейкой внутри, а возле - каркас, скелет от машины: проржавленная кабина - железяка без окон, без дверей, но с рулём. Везде: на детских площадках, у гаражей, у сараек с дровами, у деревянных туалетов - торчат, как грибы-поганки после дождя, крышки и вентиляционные трубы погребов. Всё белённое - деревья, столбы, детские качели. На детской площадке железные конструкции, вкопанные в землю: лестницы, скамейки, турники, а на них висят одеяла, ковры, половики. Лесенка для мусоровозки стоит во дворе. На гаражах матерные слова, кости и череп углём нарисованы. И люки, люки какие-то, завалившиеся подземные ходы, дырки, провалы в земле, гаражи, гаражики, домики, сарайки, сараюшки, перегнутые газовые трубы, колонки для воды, проволока, торчащие из земли железные прутья, кучи навоза, листьев …

Ещё у остановки две двухэтажки: одна мёртвая, совсем разрушена - чёрные окна и выломанные рамы, а около другой, живой, жилой, в палисаднике за штакетником, штук десять ёлочек посажены недавно. Тут же стоит маленькая тепличка, обтянутая полиэтиленовой плёнкой. Пару ёлочек вырвали уже и бросили у красной ободранной двери подъезда, возле которой покосившийся телефон-автомат. На этом доме табличка: “Ул. Слесарей, 1”, а на “мёртвом” - “Силикатная, 13”.

В двухкомнатной квартире на первом этаже стены завешаны гирляндами из пластмассовых огурцов, бананов и восковых яблок. Слева от входной двери печка, отделённая от комнаты сиреневой занавеской. У печки дрова и пачка старых учебников для растопки. Справа - умывальник, газовая плита и красный пузатый баллон, накрытый старым пальто. Над плитой цветные календари: один с кошкой, другой - “Лунный календарь садовода-огородника”. Ещё тут полки, на которых пустые банки, посуда, мешки полиэтиленовые с пшеном и гречкой, черно-белый радиоприёмник. На полу валяются ножницы, цветной картон, фольга и бумажные цветы, связанные пучками. На подоконниках живые цветы в горшках, а в вазе - букет высохших бессмертников. В маленькой комнате одно окно, две кровати, тумбочка, лампа на ней, телевизор, коврик на стене. В большой комнате - полированный стол, стулья, швейная машина, шифоньер и раскладной диван-кровать. Белые выстроченные занавески на окнах раздвинуты и видно всех, кто идёт к дому. На вате между рамами красные бумажные розы. В окне, где форточка должна быть, фанерный ящик торчит на улицу - “холодильник” для продуктов. Есть дверь на балкон: хоть и первый этаж, а балкон. На балконе барахло разное: старая детская коляска, доски, бельё сушится. Балкон подпёрт досками и стоит на белых кирпичах, чтоб не развалился.

ТИМОФЕЙ в зелёной солдатской рубашке, сидит на стуле, положив ноги в сапогах на стол. Китель его висит на спинке стула - на погонах три сержантских “лычки”, а шинель, фуражка, дипломат с наклейками - на диване. ЛИЛИЯ сидит на полу, быстро скручивает красной медной проволокой бумажные цветы. Она в белом халате с пояском, с розой в распущенных волосах. Молчат. Тимофей кашлянул.

ЛИЛИЯ. (Вздрогнула, отложила цветок, пошла по комнате, пыль стирает полой халата, бормочет.) Лампу надо. Лампу выключать, светло сделалося. Посуньтесь, я вытру тут. Придёт Володька, я ужварю его вот. Бросил меня, оставил. Одну. Сижу, сплю прямо, куняю головой. Спать охота мне. А надо делать цветов много. Вон, Нинка ходила на “скоблёжку”, за деньги, в смысле, ей делали в институте красоты “скоблёжку” на лице, наждачной её бумагой чистили, “джить-джить” ей вот так по морде, теперь она такая красивая, короче, страшно даже смотреть, вот что. Я на остановке продаю тоже. Володька на рынке вот. А денег нету, квартиру хотели новую, в смысле, другую, да вот …

Открыла печку, вырвала из книжки листок, сунула его в печь, чиркает спичками, спички ломаются. Тимофей наливает в стакан, пьёт, ест что-то.

ТИМОФЕЙ. Жили-были три китайца. Жили-были. Были-жили. Дожилúсь.

ЛИЛИЯ. (Смеётся.) У меня вот пальцы прям замёрзли, прям в зáшпры заходят вот. Красные, ага? Холодрыга прямо - не могу я. А!!! (Хлопнула себя по лбу ладонью.) Наверно, снег пойдёт сегодня! О-о, хорошо!!! (Хохочет.) Вот, разгорелось хоть бы, сырые дрова, разгорится, надо пошурудúть в печке, и разгорится, бумаги много - топить можно, хорошо-о, жарко-о! Ага? (Машет полой халата на лицо, смеётся.)

ТИМОФЕЙ. Ага. (Смотрит внимательно на Лилию, курит.)

ЛИЛИЯ. А мы в детстве лягушек через соломинку надували, ага. Надуешь, надуешь, а она ка-а-ак лопни-и-ит! (Хохочет.) А потом у меня была игрушка, зелёная лягушка, прыгалка такая, прыг-прыг-прыг, нажмёшь на грушу, зелёную тоже, и прыгает она сразу, прыг-прыг-прыг! Зелёная-зелёная! (Смеётся.) Прыгалка, ага!

ТИМОФЕЙ. Прыгалка, ага.

ЛИЛИЯ. Ага! (Снова повернулась к печке, дрова подкладывает, бормочет.) Прямо вот Володька меня бросил, я одна вот, а ему приспичило беспремéнно сегодня на базар уехать. На рынке цветы все - китайские, или ещё какие, а у меня русские, они самые морозостойкие и самые нелинючие. (Хохочет.) И платят хорошо. Копим. Ещё денег надо. Вот, видеодвойку надо купить нам. Ну, Володя-Володичка, ну, не идёт, не пляшет прямо. Вот куда вот он подáлся, Володька такой, а? А!!! (Снова хлопнула себя по лбу ладонью.) На рынок он поехал, я говорила! Ну да. На рынок. Правильно.

ТИМОФЕЙ. Вы не стучите себя так сильно по голове, а то ещё мозги последние себе выбьете.

ЛИЛИЯ. Я говорю: видеодвойку - приставку и телевизор совместные нам надо, совмещённые такие есть, продаются. А то этот - старый. (Махнула в сторону телевизора.)

ТИМОФЕЙ. А зачем?

ЛИЛИЯ. Буду смотреть цветное по приставке, плёнки разные смотреть, срисовывать будто, а потом цветы разные делать. И балет по телику можно смотреть.

ТИМОФЕЙ. (Повторил.) “И-балет”. Ну да. Танцы-шманцы-обжиманцы?

ЛИЛИЯ. Нет, балет! Так я сильно люблю балет. Вот там есть в “Лебедином озере” одно место - я прям плачу всегда. Это вот когда сын-то подходит-то к матери-то и говорит: “Мама, ну скажи мне, почему же это белая лебедь-то превратилась в черную, ну, скажи мне, мама, ну?!” И плачет сын-то. А мать-то - эдак-то руками-то вот разводит, разводит, разводит и говорит: “Ну, а я-то что, сынок, сделаю-то, я-то тут при чём?” А он, сын-то, как задал вопрос-то и - раз! - сразу-то и - в обморок! - без памяти упал, вот.

ТИМОФЕЙ. Да? (Помолчал.) Это ж балет. Без слов? Там всё ведь без слов, нет?

ЛИЛИЯ. Ну и что, что балет? Ну и что, что без слов? Всё понятно. Как музыка только заиграет - я плачу сразу, слезами уливаюсь и сразу всё слышу, всё, что говорят. Володька тоже смотреть со мной станет, будем плакать-плакать-плакать вместе.

МОЛЧАНИЕ.

ТИМОФЕЙ. Цветуёчки-цветуйки, цветуйки зелёные. Цумба-цумба, ха-ца-ца. (Пауза.) Володька, значит? Ну-ну. (Помолчал.) Он вам - “Володька”? Надо же. А я думал, он вам - Владимир Иванович. Я думал, что мой папа, папулька, папулечка, предок мой, вам, для вас, поди, должен быть - “дядя Володя”, нет? Ему сорок пять, а вам - семнадцать, сказали. Лилия. Лилёк, так сказать. Да?

ЛИЛИЯ. Ну, прямо что. (Смеётся, поправляет розу в волосах.) И он молодой. Он красит волосы теперь, я его научила. Рыжий такой цвет у него. Брови вырывает, из ушей волосы вырывает. И из носу тоже вырывает. Вон, пинцетом моим. Молодой. Правда, возбудитель принимает для постели. Ну, понятное дело, пил столько лет, а потом - на заводе работал: вредное производство. Так что - он “Володька” мне. Всё правильно. Не сказать, чтоб люблю его, а привыкла. Да и спас он нас с мамкой, взял жить. Беженки мы из Узбекистана. Было б хорошо с молодым жить, а найди его? Как война прошла.

Взяла веник, засунула его под носик умывальника, “подзинькала”, намочила, встряхнула воду с веника на пол, стала подметать.

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Ага. Вы, значит, тут возбудитель наяриваете?

ЛИЛИЯ. (Метёт.) Ну, не знаю, такие, таблеточки беленькие пьёт. А что? По телику говорят, что это все мужчины должны пить. (Открыла шифоньер, роется в нём.) Вот, таблеточки, хотите? Они, правда, дорогие.

ТИМОФЕЙ. Спасибо. Мне пока не надо.

ЛИЛИЯ. Ну и ладно, раз не надо. (Достала целофанновый пакет, трясёт им, смеётся.) Тут вот у нас они лежат, в мешочке в этом. Тут и возбудитель у нас, и презервативы тоже, ну, вместе, всё тут в кучке. Прячем вот от матери, стесняемся мы её. Ну, мать, понятное дело.

ТИМОФЕЙ. Ну, понятное дело. Мать ведь она. Ясно. Мама. Мамочка. То есть, всё хозяйство, весь инструмент ваш, то есть, постельный инструментарий, так сказать - в одно место сложён. Для порядка. Да?

ЛИЛИЯ. (Улыбается.) Ага. Да. (Снова принялась дрова в печку толкать.)

Тимофей встал, подошёл к Лилии. Лилия смотрит ему в глаза, накручивает на палец поясок.

ТИМОФЕЙ. Ну, и чего вы тут жгёте? Ага. Мои учебники.

ЛИЛИЯ. (Улыбается.) Я чесночек вчера ела. У меня изо рта припахивает. Не нюхайте. Это не учебники. Это книжки старые.

ТИМОФЕЙ. Ну, как же - книжки старые, ну, как же - не учебники? Тут что написано? Вы грамотная? Неграмотная? Вы с мамой вашей беженки из Узбекистана? Там вам русский язык учили? Читайте. “Био-ло-ги-я”, так, нет? Вы зачем книги жгёте? Вы что, Гитлер, что ли? Я вас спрашиваю?

ЛИЛИЯ. (Смеётся.) А растапливать нéкак.

ТИМОФЕЙ. Правильно. Правильно. Меня же нету. (Толкнул стопку книг сапогом.) А тут - календарь старый. От мамы остался. От моей мамы. (Нагнулся, взял календарь в руки, листает.) В календаре вырезки. Мама всегда полезное вырезала из газет и журналов. Так. Почитаем. “Если болят зубы” - вырезка. “Вредители огорода” - вырезка. “Посылторг предлагает”. “Народные приметы”. “Учимся шить”. Мама бедная. (Кинул календарь на пол, смотрит Лилии в глаза, курит.) Бедная мамочка. Не видишь вот ты, мамочка, что тут. Всё, что осталось от мамочки. Вырезки. И то - она жгёт. Нету человека, сожгли. Так?

ЛИЛИЯ. Нет, её не сожгли, её так похоронили, Володя рассказывал. Я цветы красивые ей на могилку ношу, и солдату на памятник. Вы меня бить будете, ага? (Смеётся.) Не надо, не бейте. Нечем печку топить. Я не виновата, вы уходите, Нинка на “скоблёжку”, красивая, огурцы ешьте, огурцы, огурцы!

ТИМОФЕЙ. А?!

ЛИЛИЯ. Огурцы, говорю, огурцы, огурцы, огурцы, огурцы!!!!

ТИМОФЕЙ. (Курит, смотрит на Лилию.) “Здравствуй, Ужас!” - называется. Ужас. Алё, девушка? Вы меня слышите? Вы что всё время разговариваете, я не пойму? Вы радио, нет? Вы - кто?

ЛИЛИЯ. Лилия.

ТИМОФЕЙ. Лилия? А-а, Лилия. Ну да. А вот вопрос есть: если вы Лилия, то почему у вас тут в волосах роза? Вы говорите громчее, чтобы я мог вам поддержать вашу беседу?

ЛИЛИЯ. А?

ТИМОФЕЙ. Девушка?! Алё?!

ЛИЛИЯ. (Пошла к подоконнику, села, скручивает цветы.) Я не знаю. Не знаю ничего. Вы сядьте, кушайте. Я вам - водки. Я вот - это. Я не знаю. А про возбудитель - я не виновата. Я огурцы солила, надо “жопки” с огурцов обрезать, чтоб сок туда вошёл, в огурцы. У нас огурцы такие в теплице, возле дома растут - закачаешься какие. Закатывать их хорошо. Я научилась закатывать хорошо огурцы. “Жопки” обрежу и всё. И помидоры. И кабачки тоже.

ТИМОФЕЙ. А перец с “жопками” солите?

ЛИЛИЯ. У перца их нету.

ТИМОФЕЙ. Я говорю: и перец вы хорошо научились закатывать?

ЛИЛИЯ. И перец я хорошо научилась закатывать.

ТИМОФЕЙ. А, скажем, баклажаны? Или, там, скажем, к примеру, тыкву-бананы?

ЛИЛИЯ. Я - это. Я не виновата, вы меня не бейте. Володя на рынок. Я не знаю! (Плачет.) Он говорил, вы скоро придёте из своей армии. И ругался: вот - вещи ему, вам, пусть берёт, вот - баян его, пусть берёт, а я не знаю. (Смеётся.) А в банках огурцы стоят - прямо как живые. Зимой будут, Володя говорит: “Как нáходка!” Я их так хорошо закатывать научилась, ух, как хорошо. А Нинка на “скоблёжку” бегала, ей - “джить-джить” по морде, за деньги - стала красивая-а-а! ..

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Алё, девушка? Вы мне ответьте на один вопрос: вы кто тут такое эдакое, ну? Вы тут почему в белом халате ходите? Тут кто больной? Тут я больной? Или вы больная? Тут дурдом на выезде, нет? Вы тут почему “скоблёжкой” занимаетесь, вы тут почему огурцы закатываете? Вы почему тут? Я кого спрашиваю?!

ЛИЛИЯ. Я же сказала, он попросил и я сказала, я же не знала. Он сказал когда, тоже сказала, а потом, когда прошло время, гляжу - всё нормально, он, в общем, как сказал, так и сделал, так что, в общем-то, что тут скажешь, раз так вышло уж, ладно, пусть.

ТИМОФЕЙ. То да потому, то да потому, то да потому. Она третий час бредит, блин.

Развернулся, пошёл в маленькую комнату, стукнулся головой о притолоку двери, завыл, пнул дверь сапогом. Рамочка с засушенным под стеклом цветком свалилась со стенки, разбилась.

(Кричит.) Я сто раз башкой стукнулся, почему такие двери низкие стали, а?! Вы чего тут переремонтировали, а?! Я почему раньше не стучался, почему, а?!

Тимофей включил свет в комнате, обвёл глазами комнату. Вернулся к столу, сел. Лилия кинулась собирать осколки в подол халата, причитает.

ЛИЛИЯ. Ой-я-а, цветочек, красивый под стеклом был, сломался, ой-я-а …

ТИМОФЕЙ. Значит, он - твой муж, так? Вы с ним как живёте? Вы расписались, нет?

ЛИЛИЯ. Нет, мы вместе спим. Как дяденьки. Как тётеньки. Мы расписались.

ТИМОФЕЙ. Тебе сколько, сказала? Почему ты с ним в папки-мамки играешь, а?! Ты мне ответь: он тебе кто? Муж?

ЛИЛИЯ. (Остановилась у стола, держит в подоле халата осколки стекла.) Где?

ТИМОФЕЙ. Где, где! Рифмуй!

ЛИЛИЯ. А?

ТИМОФЕЙ. Слушай, Дева-Яга, ты - клиническая дура. Клиническая! Он тебя на какой помойке нашёл, а? Ты ему жена? С моим отцом сожительствуешь, да? Тихо, молчать! Я слышал про “жопки” с огурцов, про “скоблёжку”! Так. Тебе сколько, ещё раз?

ЛИЛИЯ. Меня Лилия Вострикова зовут. Мне восемнадцать. Нинка вчера когда …

ТИМОФЕЙ. Так, детка, врать нехорошо, ты это знаешь, нет? “Семнадцать” - говорила только что? Я - Востриков. Я - Тимофей Востриков, папа мой - Востриков Владимир. Иванович. Как твоя фамилия настоящая? Девичья, ну?

ЛИЛИЯ. Кимша. Лилия Кимша. Но Вострикова.

ТИМОФЕЙ. Мама родная. Кино, вино и домино. Кимша, одно слово. Ким-ша. У папы от перепития крыша поехала и он Кимшу в жены взял.

ЛИЛИЯ. Володя не пьёт. Мы с ним расписались. Мне метрики он сделал, да. То есть, мне не восемнадцать, но восемнадцать для свадьбы он сделал. Мы без свадьбы, посидели чуть-чуть, попили. Охота, конечно, свадьбу, настоящую, чтоб в церкви спели и так далее. И детей охота, но от гнилого - не надо. То есть, лечить Володю надо. А!!! А когда лето, тут суслики в подвале жили, правда-правда-правда! А мы в школе хлопок собирали - белый-белый! А я песни петь люблю узбекские, а когда снег - тут будет красиво-красиво-красиво! (Хлопнула себя ладонью по голове.) А!!! Вы на баяне, а я - спою!

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Ещё что в запасе?

ЛИЛИЯ. А!!! А на гарище, на чердаке - голуби живут.

ТИМОФЕЙ. (Кричит.) Да заткнись ты, етит твою мать, молчи, сказал?! (Ходит по комнате.) Володя, типус-грандиозус, секс-машина с заправкой на возбудителе, жук-навозник, паспорта стал подделывать. Хорошо! Был раньше ни шило, ни мыло, а пока я в армии - перестроился: мамку похоронил, пить бросил, молодуху давай искать, пассию себе. И нашёл, перестарок. Да какую пассию нашёл! Такую пассию долго искать надо было. Такую надо было наложенным платёжом из Узбекистана выписывать. Так, Роза?

ЛИЛИЯ. Я - не Роза. Я - Лилия.

ТИМОФЕЙ. Нет, ты - Роза. Самая настоящая. Значит, вот что, Роза. Роза Рымбаева. Вы тут манатки мне приготовили? Так вот: собирайте цветы эти, мертвечину свою и - вон. Если ты дура, дак почему я должен тоже дураком? Мне по посёлку идти, с людями здоровкаться, а смотреть в глаза людям стыдно будет, понимаешь? Уматывай, Роза!

ЛИЛИЯ. Я - Лилия! Сами вы - “Роза”! А вы … Вы на цветок наступили, вот!!!

Заплакала, убежала в маленькую комнату, дверью хлопнула, свет выключила, упала на кровать. На улице загудела сирена и радио над плитой стало говорить: “Говорит штаб гражданской обороны. Идёт проверка сигналов гражданской обороны. Просим население не прерывать своих занятий”. Тимофей молчит. Сирена воет. Тимофей выпил водки, достал из банки огурец, съел. Вышел из квартиры на улицу. Вошёл в телефон-автомат, набрал номер. Читает надписи на железных панелях. Повесил трубку. Набрал ещё номер. Ещё один. Стукнул по автомату кулаком.

ТИМОФЕЙ. (Кричит в трубку.) Это кто? Я кричу и так! Тимофей! Где, где! Рифмуй! Да тут, где, дома! Пришёл, да! Сюрпризом хотел! Первым автобусом! А ты - писала? Я никому не писал! Никому, говорю! Да проснись ты, дрыхнет всё! Прорезайся и приходи! Придёшь? Да где, где! Сказал тебе сто раз: рифмуй, коза!

Сирена перестала выть. В домах всё без движения. Тимофей кинул трубку, смотрит на посёлок. У домов стоят завалившиеся, полусгнившие тополя. Большой фанерный щит, на котором едва видны нарисованные масляной краской мужик, баба и лозунг “Слава труду!” тоже почти упал на землю, покосился. На первом этаже пятиэтажки, на которой с одной стороны написано “Вт. Рабочая, 3”, а с другой “Алюминиевая, 8” - магазин хлебный, возле него - гора хлебных лотков стоит. В магазине сработала сигнализация, мигает в окне лампочка. Тимофей сунул руки в карманы штанов, прошёл к каркасу машины, стукнул его ногой. Помолчал. Пошёл к трассе. В кустах акации собаки празднуют “собачью свадьбу”. Тимофей свистит им, смеётся, идёт, выдыхает из себя “паровозиком” белый воздух. Пожухлая, мёрзлая трава хрустит у него под ногами. Постоял у памятника, крутанул руль, провёл по шине пальцем. Развернулся, слёзы вытер, быстро идёт в дом, вошёл в квартиру, опять стукнулся головой, застонал, захлопнул дверь. Включил свет в маленькой комнате. Лилия лежит на кровати лицом в подушку. Тимофей молчит. В квартире сверху кто-то ходит всё время и что-то роняет на пол.

(Пнул ногой косу, которая лежит у порога.) Тут зачем коса лежит?

ЛИЛИЯ. От ворюг. Если полезут. Оборона.

ТИМОФЕЙ. Валяется на дороге. Я вот порежусь ею. (Молчит, смотрит на потолок.) Да что они там роняют всю дорогу?

ЛИЛИЯ. (В подушку.) Там квартира пустая, бросили. Это ветер.

ТИМОФЕЙ. Там - Карякины жили. Они где?

ЛИЛИЯ. Ветер это. Карякиных нету. Она трубу закрыла, спать легли, и они умерли, угорели все. Полгода назад, зимой. В марте.

ТИМОФЕЙ. Ври.

ЛИЛИЯ. Правда. Женщина и четверо детей, без мужа - угорели все. Столько народу на похоронах было, цветов у нас купили много. Весь наш “восьмиквартирный” был на похоронах. Плакали. Маленькие дети. Во дворе гробики стояли, пять штук. Сама виновата, трубу закрыла. Нет, не пьяная была, просто рано закрыла и уснули. Ну, мы хорошо тогда заработали на цветах.

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Маленькие дети бегали. А они заработали. Мрачина.

ЛИЛИЯ. Ну, мы же не могли бесплатно им дать. (Села на кровать.) Мы беженки.

ТИМОФЕЙ. (Налил водки, выпил.) Беженки. Беженки должны бежать отсюда, беженки. Была комната, а теперь - гроб, узкая, обои с цветками. Ты наклеила? Ну, что кругом эти цветы, проволока для венков, откуда это, венки эти, зачем тут, ну, а?

ЛИЛИЯ. Красиво.

ТИМОФЕЙ. Это всё мёртвое, противное, это убрать надо! В горшки живые цветы посадить, раз так нравится!

ЛИЛИЯ. В горшках - поливать, на колонку бегать. Нет, это живые. Эти долго живут. Живые осенью завянут, а эти живут сто лет. Это радость людям.

ТИМОФЕЙ. Какая радость?

ЛИЛИЯ. Цветы.

ТИМОФЕЙ. Ну, они же для покойников сделаны?!

ЛИЛИЯ. Прямо. Можно и так поставить, будут стоять для красоты. А хоть бы и для покойников. И что? Цветы и цветы. А вы пять раз наступили.

ТИМОФЕЙ. Дак ты убери их с дороги, мать, я и не наступлю. Разложила своё хозяйство. (Пауза.) А огурцов тут нету?

ЛИЛИЯ. Зачем?

ТИМОФЕЙ. Ты ж мне всё огурцы нахваливаешь: огурцы-огурцы, огурцы-огурцы!

ЛИЛИЯ. Я солёные люблю. А пластмассовые огурцы вот висят. Есть у нас ещё из воска яблоки, вон бананы висят ещё, помидоры такие красные какие! Но это не я делала, это мы купили с Володей, для красоты. А в банке вон - огурцы кислые. А бумажных огурцов я на венки не делаю. А-а!!!! (Хохочет.) Сделать?

ТИМОФЕЙ. Он с вами с обеими, да? Папулька с мамкой твоей одногодки, да? (Лилия заплакала.) Во, устроился, козёл старый, а? Беженки. (Молчит.) А что там за памятник? Откуда тут? Тут кладбище, что ли?

ЛИЛИЯ. (В подушку.) Солдату. Памятник. Разбился. Мои цветы. Мои. Самые красивые.

ТИМОФЕЙ. Ты видела?

ЛИЛИЯ. Видела. В машине разбился. С завода с кирпичом выезжал, а тут машина пьяная. Его автогеном доставали. Косточки уже, не его. Год назад. Мама и папа его приехали, памятник поставили. Автогеном, чтобы похоронить. Звали - Володя тоже. Так жалко, молодой, красивый на фотке. Каждый день к нему хожу, плачу там. (Встала с кровати, одёрнула халат.) Вы не ругайтесь, А? А то страшно. Они вечером с рынка, с деньгами, вы с ним и говорите, а я не знаю, они с деньгами, потому что - деньги, Нинка - на “скоблёжку”, мама тоже хочет. Вы ешьте, а? Ешьте. Я вам ещё огурчиков поставлю, с них “жопки” срезали мы, а то сок …

ТИМОФЕЙ. Слушай, ну завянь ты со своими огурцами - и с “жопками”, и без “жопок”, а?! Заклинило, что ли?

ЛИЛИЯ. Дак они вкусные раз. Ешьте! А цветы у меня прям на драку покупают все, я на остановке тут продаю, для дома берут, в вазу, в окна вставить. А тут у меня - самые-самые красивые, выставка! Покажу вам! Красивые-красивые-красивые!

Бросилась к шифоньеру, открыла его, достала откуда-то снизу пять штук коробок из-под обуви, раскрыла одну, протягивает Тимофею. В коробке в вате, как на подушке, цветы лежат.

(Улыбается, вертит цветы в руках, к голове прикладывает.) Ромашка, гладиолус даже, это - розы, ириски тут, тюльпаны, мак, это - георгины. Я сама это. Я их достану - смотрю, смотрю, красивыи-и! А вы ругаетесь. А мы - хорошие. Цветы делаем. Вот, сюда вам, а?

Схватила фуражку Тимофея, воткнула в неё розу, надела фуражку на голову, смеётся, крутится перед зеркалом.

Уй, красива-а-а! Так и ходить, ага? Я померю? (Взяла шинель, надела, хохочет.)

ТИМОФЕЙ. (Молчит.) Ну?

ЛИЛИЯ. Что?

ТИМОФЕЙ. Цветы, значит?

ЛИЛИЯ. Делаем. Бизнес. (Шмыгнула носом.) Семейное предприятие.

ТИМОФЕЙ. Сними. Положи. (Лилия сняла шинель, фуражку, смотрит на Тимофея. Молчат.) Отец ведь мастером на заводе был, кирпичи делал, попивал, да, но профессия была, я там до армии работал. А теперь что? Цветы эти? Завод кончили?

ЛИЛИЯ. Завод вон. Там “зэки” теперь, там - “химия” теперь. Вы огурцы ешьте.

ТИМОФЕЙ. (Сел за стол.) Правильно. Молодцы, беженки, “зэчки”. “Зэкам” “химию” сделали, всё порушили за два года! Цветами тут шуршат, огурцами хрумстят. Прям тут воздух кислый в квартире, будто покойник лежит. Лежит, нет? Может, вы тут не то, что цветы делаете, а и людей жарите, и торгуете на рынке, чтобы вам было на “скоблёжку”, а?! Почему воняет так, ну?!

Вошёл в маленькую комнату, дёрнул раму за ручку, бумажные ленты с окна посыпались на пол, холодный воздух валит в комнату.

Вот так. Вот хорошо как. Пусть проветривается. Вот так.

ЛИЛИЯ. (Плачет, прыгнула на кровать, залезла под одеяло.) Я во-первых, девушка, во-вторых, тут живу! А вы нехороший, вот. Я заклеивала пластилином полдня! Я не виновата! А про вас Володя сказал, что вы его до армии обижали, его били! А потом на похороны мамы вашей не приехали из армии, вот так!!!

ТИМОФЕЙ. (Кричит.) Я в армии! Я на севере! Меня кто отпустит?! Там - ракеты, оборона Родины, России всей, на мне всё было, на одном, кто пустит меня, а?!

ЛИЛИЯ. (Кричит.) Я не Дева-Яга! Вы сами такой! Парень-Яга вы! Меня - Лилия, вот!!!

ТИМОФЕЙ. Он запивался раз! Мать бил! Я его раз один-единственный прижал, а он помнит, возбудитель?!

ЛИЛИЯ. Мы отсюда уедем! Тут “зэки” на заводе, опасно! Если ребёнок будет - опасно!

ТИМОФЕЙ. Ага. Даже так вот, да? Ага. Так вот, да? Ребёнок, ага? Я уже - не сын, я уже - ноль, меня - выгнать, ага? Ясно! Володя твой, значит, всё для меня приготовил, да? Трусы-носки в сумку, баян - у двери, да? Чтоб умётывал, да? Пока он с молодой женой, да? Ну, пидерштейн, он появится, я его отметелю, козла!!!!

ЛИЛИЯ. Мы на квартиру копим! У нас другая жизнь! Я не виновата, что раз вас не было, мы нашли друг друга! Мы друг друга любим! Мы два года дружно жили, а вы явились! Мы не звали! Уезжайте! Не мешайте! Мы так дружно жили, цветы делали! А Володя приедет, я ему всё расскажу! У него ружьё есть! Вот так!

Встала, выключила везде свет, закрыла окно, пошла в большую комнату, поставила чайник на печку. Тимофей пошёл за ней, снова стукнулся лбом, застонал.

ТИМОФЕЙ. Ты чего разошлась? Ты чего командуешь? Ты кого пугаешь, крыса?

ЛИЛИЯ. Я тут два года живу, а вы явились, всю бумагу затоптали, все цветы! Вы Володю били! Вот ваши вещи, ваш баян. Забирайте. Не знаю ничего. Тут квартира занята, вам места тут спать нету. Володя сказал так. Он хозяин, так и будет, так, и только вот так, и перетакивать не будем, вот так!

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Дура. Дура. Цветы она делает, всё завалила бумагой, пахнет мертвечиной, чесноком изо рта, дышать нельзя.

ЛИЛИЯ. Ну, не дышите. И чеснок кушать нельзя? (Повертела пальцем у виска, свистнула.) Вы дурак и уши холодные! Я тут живу! Я с вами не говорю. Чок, чок, зубы на крючок, вот так. (Села у швейной машины, быстро скручивает цветы.)

ТИМОФЕЙ. Обнаглела, а? Ты смотри, что говорит, а? Я ведь ваше кубло разворошу, не думай! Я вот подожгу вас, гады, и трубу закрою! (Пьёт.) Дура. (Лилия молчит.) Молчи, молчи. Дура. (Молчит.) Я, как последняя падла, два года оттрубил, домой скорее! Там, думал - отец, друганы, там - всё! (Молчит.) Явился первым автобусом, скорей бежать домой! А мне куда теперь? Спасибо! А я защищал вас два года, козлы, а я к вам, как к людям, а не как к козлам … Да затрахайтесь!!!

Надел китель, шинель, фуражку, взял баян в футляре, дипломат, сумку, пошёл было из квартиры. Сел на баян, хнычет, слёзы кулаком трёт.

Я с севера, я солдат, там сосны, опасно, я защищал, думал: на “гражданке”, думал: встретят, думал - и вот, ага? ..

Приехал автобус, открыл-закрыл двери, никого нет, мигнул фарами в тумане и укатил.

К дому подкатил белый “Жигулёнок”, из него выскочила ДАГМАР. Дагмар худая, ей двадцать пять, но выглядит она старше своих лет, сильно накрашена, на голове шляпка в виде корзины с фруктами и цветами, на ногах сапоги с высоким каблуком. Дагмар бежит в подъезд, нашаривает дверь, мажется в побелке, пинает дверь ногой. Встала на пороге.

ДАГМАР. Айм сори. Ес. Май френд, Тимофей Владимирович. Я буду по-русски, чтобы вам не переводить, чтоб было покороче и чтоб вам понятнéе было. Так вот, айм сори, я пришла сказать вам, что прошло ужасное количество времени и я изменилась досконально. Айм сори, но во многом, и категорически, и катастрофически, паралелльно и перпендикулярно. Вы не туда попали, бэби. Как это по-русски? Сори. Я прошу - не звонить мне и будьте здоровы. (Молчит.) Бай-бай, то есть - до свидания. (Молчит.) Э, боярин? Ну? Блин Толстой, мать моя женщина? Что за напряг, что за “минута молчания”? Ответь, раз я к тебе с вопросом, ну?

ТИМОФЕЙ. (Смотрит в пол.) Прикатила, чума на лыжах, разоралась.

ДАГМАР. Я не разоралась. Не разоралась я, эпическая сила! Ты, блин Толстой, заявился, звóнит в шесть утра, а мне муж зафигачил сцену, сказал: куда машину берёшь и так далее! У меня “Жигули”, девятка, белого цвета, белый - удобный, у всех у богатых такой, на трассе “Жигуля” белого видно издалека, что важно. Понимаешь, нет?

ТИМОФЕЙ. Два дома, могла б без машины прийти.

ДАГМАР. Ага, пошла! Я теперь с силикатниками не дружу, они все гнилые буквально и переносно, а у меня теперь другая жизнь, айм сори, блин Толстой! Не жди! Не пойду я к тебе, ты мне кто?

ТИМОФЕЙ. Пришла уже, подруга дней моих суровых.

ДАГМАР. Нет, айм сори! Лайф ис харт, ясно? Я пришла без базара выяснить отношения раз и навсегда. Я другая стала, ясно?! Чилдрен фейс ис вери мани сори, ясно?!

ЛИЛИЯ. “День слесаря” опять. Пахнет за километр. За рулём пьяная.

ДАГМАР. (Курит.) Молчи, доктор Могила, белый халат, молчи - жопе слова не давали. (Пауза. Вертит головой.) Повторяю: я изменилась досконально, и вряд ли сможем найти общие темы для совместного общения, это будет перманентная скука нам с вами. Айм сори. Тем более, что я устала теперь от Парижа, тем более, что вы - вон где, а я - вон где, тем более, что нам - базара нет! - совсем не по пути. (Помолчала.) Итак, Тимофей Владимирович! С прошлым покончено. Я стала совсем другая и, в чём суть юмора, очень изменилась. Слышишь, свиноёжик? Я здесь не живу. Я живу в другом месте. Я начала всё с белого листа. Только вспомни мне моё прошлое. Я тебя тогда - понял, да? Я богатая, киллера найму, он тебе заточку под ребро. Айм сори. Я говорю с вами на вашей фене, чтоб вы поняли меня, а то вы не поймёте мой теперешний базар. (Пауза.) Повторяю. Вы меня застали тут случайно. Я приехала случайно, квартира наша, мамина, стоит пустая тут, а я в городе живу, в пятикомнатной, подъезд у меня охраняется милицией и ротой омоновцев. Незамужем. Богатая. Очень.

ТИМОФЕЙ. Ты ж сказала, я мужа твоего разбудил?

ДАГМАР. Не понимает! Это любовник, блин Толстой. У меня их четыре, как у всякой серьёзной леди, айм сори. Во Франции их называют мужьями, вот и я так, блин. (Пауза.) Ну, что? Я говорю: айм сори, Тимофей Владимирович, но я другая, я изменилась. Да, изменилась! В Париже раз сто была. Устала от Парижа. По-английски - свободно. Лайф ис харт - знаете, что такое? Любовь жестока, Тёмочка, Тимофей Владимирович, Тимофеечка, Тимошок, Тимошочек!

ТИМОФЕЙ. Понтяра какая, а? Ну и к чему ты это мне?

ДАГМАР. А к тому, блин Толстой, мама мия, мать моя женщина, что не за каким звонить посередь ночи, в восемь утра! Будит! Мне, блин Толстой, положить с прибором, что вы из армии! Потому что вы все тут думаете одно, в чём суть юмора, что Дагмар Зинькова - свинья! Стала богатая и стала свиньёй, не хочет с однодырошниками базарить! Ноу, сэр! То есть, ес, сэр! Я порвала со своим прошлым, потому что тут, на силикатном, живут одни алканавты и порнография! Но во мне остались какие-то дружеские чувства по отношению к вам лично, Тимофей Владимирович. И я пришла объясниться! А непонимание мира, в котором вы все живёте, меня доканывает до донышка, блин Толстой! Понял?

ТИМОФЕЙ. А?

ДАГМАР. Вот, мать моя женщина, блин Толстой, мама мия, жизнь, а? Вот и объясняйся с придурками. Здравствуй, что ли, Тёма.

ТИМОФЕЙ. Здоров.

ДАГМАР. Ты чего тут сидишь?

ТИМОФЕЙ. А где мне надо?

ДАГМАР. (Оглядывается.) Ну, за столом надо, по-людски, как надо.

ТИМОФЕЙ. Как надо. Вещи собрали вон - гонят.

ДАГМАР. Кто гонит? Эта самосерька?

ЛИЛИЯ. Ладно ты.

ДАГМАР. “Ладна” срать пошла. Ты на кого наезжаешь? На наших, силикатных? Я тебе глаз на задницу натяну. (Сбросила пальто, идёт по комнате, машет руками.) Ты, Лилия узбекская? Смирно! К тебе пришла Дагмар русская. Ты, Лилёк, сейчас ответишь за дружка моего светлого детства Тёму. Сейчас я порядок наведу, быстро. Слышишь?

ЛИЛИЯ. Не боюсь я вас. Барыга ты. Две “юнески.” (Сидит у подоконника, цветы крутит.)

ДАГМАР. Не ругайся, Лилёк, не надо, солнце, а то большая не вырастешь. Мочиловки хочешь? Хук снизу? Наводи икебану дальше. (Тимофею.) Ну, хоть поцелуй при встрече, блин Толстой, мама мия, а то как этот.

ТИМОФЕЙ. Как какой?

ДАГМАР. Ну, как такой. (Молчит.) Тёма, от тебя лесом пахнет. Будто под ёлкой наклали. (Молчит.) Ну ты, чухан, слышишь, нет?

ТИМОФЕЙ. Чего тебе?

ДАГМАР. (Взяла Тимофея за руку, тащит, усадила его за стол, хлопает в ладоши.) Блин Толстой, мама мия, мать моя женщина, угар, кислота - какой красивый стал, кач такой, масёл стал, качок стал, масса такая стал, щетинястый стал, волосатый стал! Кто тебя гонит? Она? Тебе форма идёт, суконец! (Хохочет.) Ну? А мне - моя идёт? Я по-праздничному. В честь твоего приезда. А ну, поцеловал быстро девушку, блин Толстой, мама мия! Я бежала, столбы сшибала к нему, а он?!

ТИМОФЕЙ. Ты ж с прощанием бежала.

ДАГМАР. Критикует! Я ж только точки над “Ё” поставить хотела, чтоб ты не приставал ко мне, как до армии и что с прошлым - покончено, но, практически, я исключительно рада, что ты пришёл. Поговорим про жизнь, про мороженое, а то тут пообщаться не с кем, категорически! Все бегут отсюда, или забирают их куда и они не возвращаются. Вот Славуха - в тюрьме, знаешь, да? Три китайца, помнишь? За драку сел. (Смеётся.) Сюда никто не возвращается, вот ты - первый, да ещё я заезжаю из Америки в провинцию в эту, блин, нафиг, развеяться, ну, после сладкого - солёного хлебнуть.

ТИМОФЕЙ. Уела, укушала. Крутая с наворотом. Дойти не смогла. Думаешь, заплáчу, что ты на “Жучке”? А у меня “Жучки” нету. У меня баян. Пойду с ним по электричкам ходить.

ДАГМАР. Э, боярин? Эпическая сила? Чего, а? Чего развонялся? Давай будем волноваться по мере поступления волнений. А в чём базар? Папа сиськохватом стал, подженился? Эс ис праблем? Ноу. Да пусть. Насрать и розами посыпать.

ЛИЛИЯ. Володи нету дома, вы чего фулюганите?

ДАГМАР. А?! Не криви принципом, Лилёк. Мы - налоговая полиция. Тут живут наймиты капитала? А вы подоходный налог плóтите, нет? “Фулюганить” я ещё буду, базарить с тобой, чмо. Ты давай, делай цветы, отрабатывай жопочасы свои и к нам - не лезь! Тёмка, ты видал этот холодец в халате, эту порнографию? Молчать! Мы тут будем, мягко выражаясь, грубо говоря, праздновать, блин Толстой, мама мия, лайф ис харт, мать моя женщина. Сейшен, партию делать будем, поняла? Да куда тебе!

ТИМОФЕЙ. Не надо мне ихнего пойла и ихнего хавала, пусть задавятся.

ДАГМАР. Базара нет: суров, но справедлив. А мы взаймы. Да я отдам им, блин Толстой. (Кивнула на стол.) Допьём эту, раз уж раскупорено, и я им куплю. Бедным беженкам бегуньям на стометровку куплю. Я богатая. Выпьем, и я им съезжу привезу.

ЛИЛИЯ. Сроду пьяная за руль. Вот милиция поймает.

ДАГМАР. Не пахни салатом, не лезь ко мне в наглянку! У меня вся милиция куплена, андестенд? Нам выпить надо, вместо физзарядки, андестенд, ты, безумица? Я потом тебе в “Монополку” съезжу, куплю тебе “бомбу”, жадина проклятая, ух, и жаднючая на что, а? Прям трясётся за этими деньгами, узбек.

ЛИЛИЯ. Я их зарабатываю трудом, вот и трясусь. А ты - тебе с неба падает.

ДАГМАР. Я знаю, как ты зарабатываешь трудом. Базара нет. Трудом и потом. А иногда чем и другим. (Смеётся.) Швейная машина какая у вас красивая! Смотри, расскажу Вове-корове.

ЛИЛИЯ. (Делает цветы.) Испугала. Говори.

ДАГМАР. Ладно. Запомним, обнежнявленная. (Включила свет во всех комнатах, ходит по квартире.) Куплю, сказала! Съезжу сейчас и куплю. Мир, Лилёк? Тёма, это непонимание мира меня уже просто доконало до нервного срыва. Нервы, Тёмочка, такая вот хреновина с морковиной. Понимаешь? Сирота ты, Тёмка, и я тоже. Заводик родненький сгубил всех, сироты мы. Моя мамка тоже ведь померла, год назад. А я мир давай смотреть и - увидела. А то как вспомню, как на прессе восемь часов смену кирпичи вошкала: “джик-джик, джик-джик”! Да в распираторе, да в комбинзоне - мрак, мрачина, лайф ис харт! Какое ЮНЕСКО, какое платье под протокол! Тёмка, ну?! Дома! Здоровайся! Какой ладный стал, сучок, дай, пощупаю мужика настоящего, ай, уй, выросла у тебя пипка, нет?! О, харю откормил на солдатской каше! Ну, почеломкаемся? (Поцеловала Тимофея. Молчат.) Блин Толстой, мама мия, мать моя женщина, а?! Ты посмотри, а?!

ТИМОФЕЙ. (Улыбается, смотрит Дагмар в глаза.) Да не дербáнь ты меня, ну? Суповой набор. Худая. (Смеётся.) Ты как эта, Ципка Дрипка Дримпомпони. Ты чего такая крокодилина стала? Ты покрасилась, что ли?

ДАГМАР. (Хохочет.) Ты что девушке сказал, шестирукий пятичлен? Ещё и критикует! (Залезла в банку рукой, достала огурец, ест, наливает в стаканы.) Ты там кашку ел, делал вид, что меня защищал, Дуньку Кулакову гонял один под одеялом, а я тут вошкалась, знаешь, как? Ого-го. Покрасилась, ага. Да я в двадцать поседела, ты забыл, нет? Вот и хожу то красная, то белая, то синяя, то зелёная, то чёрная с продрисью! Лилёк, а ну прыгнула за стол, не миньжуйся, каралька, ну?

ЛИЛИЯ. Я не буду.

ДАГМАР. И я не буду. А кто тут будет? Нам на работу ещё сегодня. Так, по чуть-чуть, от ночных кошмаров очухаться. (Лилия села у стола, Дагмар наливает ей.) За счастливую встречу, что ли? Выпьем! (Выпили.) Ах, колом-соколом-лёгкой пташечкой! Мамка, когда мной ходила, всё пила воду и бабка ей говорила: родишь, Зинка, алканарика! И в чём суть юмора, Тёма? В том, что родила меня! А я оказалась не алканарик! А просто, суть юмора в чём, бытовой пьяница! (Хохочет.)

ТИМОФЕЙ. Ты ж сказала, что у тебя муж есть?

ДАГМАР. Базара нет - есть.

ЛИЛИЯ. Да прямо.

ДАГМАР. Молчи. Ты кто тут, а? Мы - силикатные, а ты кто? Строчи! Ты - узбекская!

ЛИЛИЯ. Фулюганит снова! Ему ехать надо, а то Володя приедет и они драться будут! Ты сама тут кто?!

ДАГМАР. Я кто?! Я страшный-страшный сифилис! Молчать в тетрадь, безумица, узбечка, пыльным мешком ударенная! У москвички две косички, у узбечки тридцать три! Я подерусь ему и вам всем! Распустились! Нюх потеряли! Узбеки в России над русскими людьми командовать будут! Блин Толстой, мама мия, мать моя женщина - молодёжь совсем оборзела, фиг за мясо не считают, а?! Тёма, спокойно, не боись, мы тут не останемся. У меня идея. Посидим и я увезу тебя, раз так он не хочет, чтоб ты тут был. О! Мне охранник нужен, я тебя возьму! Тебе в сто раз лучше будет, чем было! (Лилии.) Ты кто тут такое? Никто. Я “телегу” ментам напишу, за растление малолеток! У меня “менты” купленные, знай! Правильно, тут - край города, тут, можно сказать - у пропасти, тут - советской власти нету, вот и творят, что хотят! Тут Россия, тут русским духом пахнет, а не узбекским! Я вам устрою, мусульманы! Прям сейчас по сотовому по своему позвоню и к тебе наряд на танке от моего подъезда приедет, с арестом и обыском! (Тискает Тимофея, хохочет.) Пахнет по-родному, по-солдатскому, как я люблю шинели! Ой, напьёмся, а? Давно я шашек в шесть утра не брáла в руки!

Дагмар бегает, машет руками, задела лампочку под потолком рукой и лампочка стала раскачиваться, тени прыгают по комнате. Чайник на плите кипит, пар из него идёт. В квартире сверху кто-то ходит и что-то там падает на пол. Загудела сирена, снова радио говорит: “… Просим население не прерывать своих занятий …”

(Кричит в сторону радио.) Да мы и не прерываем, войте дальше! (Хохочет.)

ЛИЛИЯ. (Кричит.) Все цветы мне помяла!

ДАГМАР. Я кому сказала - нишкни? Мамки твоей нету, Тёма, она бы встретила, пожалела б тебя, поплакала! Он, Вовка, хоронил её, как безродную - ночью! Пьяный был! Слушай, навешай ты ему по самые ая-яй-яй, а? Я бы его сама замочила! Ну, не могу глядеть, как он тут изголяется! Мышиный жеребчик! Краситься начал! Волосы, ага! Брови рисует. Рубашка на нём коленкоровая, а простыни у них - глянь - чернее ночи. Она и мамка её - такие грязеподобные, мама мия! Ну, узбеки, юрта, понимаешь? Руками ели и всю жизнь стоя сикали! Спасибо советской власти, научила сидя сикать! Да что с них брать кроме анализа, и тот глистоватый, и тот не дадут, мимо банки насрут! Так? Так! (Хохочет.) Молчать! Целует Вовка её при людях, ну, такой обнежнявленный, ну и всё такое прочее! Он - чухан, и она - чуханша, угар просто! Работать не любют, фабрику цветов - сачкодром, короче, устроили! На грязюку цветочки накрутит, и говорит: клясиво-клясиво! Сонное царство, короче, блин Толстой! Уй! И вот чего она всё в белом халате, ты вот её спросил? А кругом - грязюка! Наворовали халатов, больницу грабанули, ты, глазки-салазки, симпапуха, падла?

ЛИЛИЯ. Я не падала и ты меня не поднимала, поняла? Халат, чтобы микробов тут не было! И цветы - чистая бумага кругом потому что! Володя брови не рисует!

ДАГМАР. Острая на язык? Ну, поцелуй меня в зад. У неё и мамка - свиномамка, а не мамка. Она, мамка её, Вовку на цветуёчки сблатовала, на торговлю, ага. И сидят, знаешь, и самострок этот гонят, крутят этот самопал, крутят всей семьёй - фу! А Вова - базара нет - обоих наживляет. Двоедáн!

ЛИЛИЯ. Ты сама - “юнеска”!

ДАГМАР. Лилёк, не криви принципом, честно: ведь так, ну, без базара? Её зовут в посёлке: “Доктор Могила”. Ага. Брови он красит, ёлки возле дома садит. Ну, совсем крыша съехала. И возбудитель принимает, Канчелло Канчини. Суть юмора в чём: отвалился у него уже, не работает. Она не даст соврать - не может он. А ещё силикатный завод, пыль - наглотался. Да тут никто не может, ни один мужик, а бабы рожают! Откуда - не знаю! От “зэков” разве? Да не должно, они тут - все педики, на баб вообще не смотрят. К ним друганы всё приезжают на “иномарках”, фу, тварюги, ворьё. Наши простые русские парни солдатики когда стояли на заводе - было лучше. Без педиков было лучше. А эта производителя всё ищет для ребёнка, выбирает себе. Так? Тебя не завалила ещё? Всем предлагает! Ага! Как мужик какой приличный в посёлке появится - она тут как тут: крутится с цветами своими, мастерица Алёнушка! (Хохочет.)

ЛИЛИЯ. “Юнеска” ты, больше никто. И чего я с тобой сижу за одним столом.

ДАГМАР. Молчи, порнография! (Смеётся, Тимофею.) Они меня так от зависти зовут. Я ж тебе сказала, что я богатая? Говорила, да. Завидуют, твари. Я ведь сказала уже тебе - из-за границы не вылазю. И приёмы ЮНЕСКО, а они всегда идут под протокол, так вот, я на этих приёмах бываю, понимаешь? И рассказала им. А они тут - в силикатном, долбанашки все, в чём суть юмора, про ЮНЕСКО ничего никогда в жизни слыхом не слыхивали, ни ухом, ни рылом. Ну ты-то, Тёма, надеюсь, Тёма, знаешь, Тёма, что такое - встреча на уровне ЮНЕСКО, Тёма?

ТИМОФЕЙ. (Смеётся, ест, пьёт.) Ври!

ДАГМАР. Ну, смеётся уже, ура! (Хлопает в ладоши.) Не знаешь, что такое ЮНЕСКО? Милый, да тебе учиться, да учиться надо, блин. Ты далёк от Европы. Эс ис праблем. (Села, нога на ногу, закурила.) Все встречи на уровне ЮНЕСКО, Тёмный-Тёмик, идут под протокол. Потому что вер ис бас ту Манхеттен? Бас ту Манхеттен ис май лайф, айм сори. Ты поняла, Лилька-дырка-колбаса?

ТИМОФЕЙ. И что?

ДАГМАР. А то, пыжик, что есть специальное платье для встреч на уровне ЮНЕСКО, платье под протокол. Серое или голубое, коротенькое. На ладошку выше колена, ясно?! (Лилии.) И если ты, доктор Могила, дура такая с силикатного завода, когда мы поедем в Париж, рядом со мной вдруг появишься в цветастой юбке в пол, длинной, если ты меня перед людьми опозоришь так, то я тебя, Маша-с-Уралмаша, бутылкой так отхерачу, что ты дорогу в Париж забудешь! (Кричит вдруг, что есть силы.) И пусть занесут это в протокол ЮНЕСКО на высшем уровне! Лайф ис харт! Поняла?!!!

МОЛЧАНИЕ.

ТИМОФЕЙ. Ты чего орёшь?

ЛИЛИЯ. Бессовестные. Кричат. (Встала из-за стола, села возле подоконника, делает цветы, шуршит бумагой.)

ДАГМАР. (Поправила лямки на платье.) Шутим-шутим-проверяем, ну? Айм сори. Тёмочка, прости. Непонимание мира меня просто уже сводит с ума. Ладно. Пустое. Я свободно по-английски: лайф ис харт - любовь жестока, хау мач из ит - сколько стоит, чилдрен фейс ис вери гут - не переводится. Заметил, какое произношение? Йоркширский акцент. А вот знакомых никаких нет у меня за границей. Нет, не знакомлюсь ни с кем. Опасно. Потому что мужчины есть педики там, а женщины вообще - лесбиянки. Очень опасно. Возьмут и поменяют тебе сексуальную ориентацию. А мне зачем? Ну? Лилька, а ну, за стол, по-людски - Тёму из армии встречаем, ну?!

ЛИЛИЯ. (Вздохнула, села за стол, достала огурец из банки, ест.) Всё, огурцы заканчиваются, заканчиваем и мы. И вы. Вкусные огурчики, так закатала я их хорошо. Зимой как нáходка, как живые стоят в банке, на тот год ещё больше буду закатывать. Заканчиваем. Всё.

ДАГМАР. Ага, базара нет. И не начинали ещё. Ты, нуль без палки, абстиненция?! Я не к тебе пришла, а пришла к Тимофею, дружку моему, он из армии пришёл! “Снова птицы в стаи собираются! Ждёт их за моря дорогая дальняя!!!” Мы с тобой в Копенгаген съездим, Тёма! (Кричит Лилии.) Ты кто тут? У тебя руки, чтоб почесаться, глаза, чтоб не споткнуться. Вот, Тёма, суть юмора-то в чём: Тёмочка, нету тебе тут места. Я хоть и в Париже большую часть своей жизни, но, блин Толстой, в курсе. Я и приехала тебя забрать. Я ждала твоего звонка с минуты на минуту. У меня охранника нету, мне надо. Поедем сейчас в город. И сразу приступишь к обязанностям. А автомат привёз? Дашь стрелянуть мне? Или хоть “пестик” какой, а? Я бы, блин, тут кой-кого постреляла, Тёмочка. Правда, поднимать всех придётся, к стенке ставить, потому как они с утра до ночи все в лёжку пьяные лежат. Лилёк, иди на двор, Тёма, доставай пулемёт, в окно его ставь! Лилёк, пошла, ну? Я проверю Тёму, может он быть охранником или нет, проверю на тест, стрельба по бегущей мишени на пересечённой местности! (Хохочет.) Лилёк, пошла!

ЛИЛИЯ. Ага, побежала тебе!

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Я пьяный стал, так хорошо стало! Я ведь два года служил, Дагмар! Я ведь так сильно, так долго! (Стукнул кулаком по столу, смеётся.) Заливаешь всё, Рамгадка? Охранник, да? А чего? А я могу! А чего? Охранять я могу! Я охранял ведь вас! И могу дальше! Я тебя так охранять буду! Я тебя так сильно охранять буду! Какая фирма у тебя, Рамгадка?

ДАГМАР. (Ест, курит, хохочет.) Не плачь. Фирма “Помесь” называется. Не будем о грустном. (Дёргает Тимофея за уши.) Рамгадка, говорит! Дразнил, гад в детстве! Я - Дагмар, блин Толстой, а ты? Меня мамка как назвала? Дагмар! А наоборот читать - “Рамгад”! Будто “гад” какой! А я - Дагмар! В честь фигуристки - Дагмар Фридерик!

ЛИЛИЯ. Она певица, а не фигуристка. Всё, кончаем! На работу надо всем!

ДАГМАР. Молчи, самопутало, безумица! Пьём! (Кричит.) “Чудо!!! Дева сосуд уронии-и-и-ла-а-а!” Это - Асэ Пушкин. Тёма, я тебя в обиду не дам никому! Ты защищал меня два года, теперь я буду тебя двадцать лет защищать! Пойдёшь ко мне работать. Кто тебя гонит? Эта? Я ей погоню! Смирно! Я тебе погоню. Ты на кого наезжаешь? Я на тебя “Жучкой” наеду сейчас, Лиля-диля-киля-биля-узбеки-ки-ки, калямалябиляля! Тёмка, я тебя потом покатаю, выпью ещё и поедем. Признаюсь: недавно езжу, машинка новая, езжу, как бык поссал, мотает меня, болтанка самолётная, но езжу, не боись! Блин Толстой, мама мия, лайф ис харт, мать моя женщина, угар, кислота, как хорошо! Сыграй, Тёма, на баяне, а я по-узбекски спою! “Тёмная ночь! Один пуля застрял в проводах! А другой пуля всю-то ночь по степи за солдатом гонялся!” Нет, давай нашу, про китайцев?! Нет, стой, к ней надо подготовиться духовно! Давай сначала - танцы! Цыганочку! Сербияночку! Аллу Борисовну! Пугачёву дава-а-а-а-а-а-а-а-й!!!!!

Вскочила, сунула Тимофею в руки баян, Тимофей смеётся, начал играть. Дагмар шляпку с цветами надела, тянет за руки Лилию, та отмахивается, но потом хихикнула, согласилась, обе принялись наплясывать, гирлянды со стен сорвали, обмотались, хохочут.

(Хохочет, танцует, кричит.) Играй, Тёма!!! Ты ведь меня тут случайно обнаружил, Тёма! Я приехала воздухом свежим силикатным подышать, как дача тут у меня будто! Я простая - приехала к вам родным подышать! А и вправду тут навалили кучи под окна - дыши, не хочу! (Упала на стул, задыхается.) Пусть! Если уж никакой эстетики нет, то пусть хоть какая-то будет, блин Толстой! Ой, сыграл! Ой, Тёма! Ой, сыграл как! Ой, ой, ой!!!

ТИМОФЕЙ. (Целует баян, смеётся.) Кнопочки мои, уй, кнопочки!

ЛИЛИЯ. (Дышит тяжело, ест огурец, розу в волосах поправляет, смеётся.) Это вчера. Чтоб сгнило к тому году. Это по всему городу благоустройство идёт. Начальство хочет на тот год тут клумбы делать, цветы сажать, обустройство по всему городу. И навозу привезли машины. Чернозём. Цветы будут.

ДАГМАР. Правильно, говно было давно, а теперь - удобрение! Нет, не цветы! Просто так вам всем говна кучи под окна навалили, неразложившегося, свинячего - просто так, от доброты: нюхайте! Клумбы, цветы, Лилёк, - да брось! Тут другое - лайф ис харт, ясно? Врёшь, не возьмёшь! Мы не подохнем! На помойную яму, не напасёшься хламу!

ЛИЛИЯ. (Смотрит в окно, бормочет.) Ну, всё, поплясали даже, кончаем. Темно как. Снег пойдёт. Первый в году. Хоть бы пошёл, закрыл это кругом белым. Кончайте, всё, а то скоро Володя придёт.

ДАГМАР. Блин Толстой, да замолчи! Тёма, да, вот ещё: богатая я, но больная. Жить осталось три года и помру в двадцать восемь, абсолютно нереализованной. А вы, суки, будете ещё жить. Слышишь, Лилёк? Я больная - вдарю. Дело в том, Тимофей Владимирович, что у меня в сердце инфекция. Я на Алтай ездила на проверку, туда все богатые едут. Мама мия, там богатых - море! Вагонами их выгружают, и они идут по Алтаю отрядами, по тайге, на верблюдах, и идут они не куда-то там просто так, а все к Далай-Ламе, к Малай-Даме заворачивают! И я с ними! Далай-Лама посмотрел на меня, вздохнул тяжко и говорит, что, базара нет, госпожа Зинькова, вам жить осталось - три года, и чтоб я, тоже без базара бы, торопилась бы, понимаешь? Вот в чём суть юмора, понял? Я и давай готовиться. Скорее всё объездила. У меня телефон сотовый, звони мне. Пятикомнатная в “дворянском гнезде”, в центре, потолки пять метров или восемь. Подъезд ментами охраняется, во дворе “бэтээр”, в кустах рация спрятана! Три квартиры расселила, одну сделала. Неудобная, зараза. Ну, большая. Кричу: “Миша, Миша-а-а!” А он меня не слышит, блин! Это так, приходящий один. Ладно. Пьём. (Наверху что-то упало. Дагмар посмотрела в потолок.) Слышал про Карякиных? Все померли. Пять человек. Главно, по дурости. И не пьяная она была, а просто, чтоб тепло им было, закрыла. Для них, для детей чтоб теплее, понимаешь?! (Вдруг заплакала.) Жалко как. Зачем они жили? Бедные какие. Маленькие совсем были. Детишки.

ЛИЛИЯ. Там никто не живёт. Это ветер.

ДАГМАР. От печки помереть, а? Надо же. Она же греет, теплая, а - убивает. (Пошла к печке, встала на коленки, открыла дверцу, дует на огонь.) Мамка в детстве говорила: не дуй на огонь, губы болеть будут. А я всё равно дула. Мне охота было, чтоб скорее тепло стало в квартире. Вот. (Встала, села за стол. Молчат.) А эта цветочная фабрика работает, цветы крутит, а эти - мрут как мухи, тонут, угорают, вешаются! А она им цветы крутит и крутит, и деньгу подсчитывает! Зачем нам клумбы? Нам Лилёк накрутит! Молчать, доктор Могила! Так вот, Тёма, устала я от Парижа!

ЛИЛИЯ. Говорила сто раз.

ДАГМАР. Кто-то что-то сказал или мне послышалось?

ЛИЛИЯ. Послышалось. Огурцы доедайте, а то пьяные станете. Мы сами закатывали.

ДАГМАР. Закатывалка! Суть юмора в чём, у них бункер-погребина во дворе - забит по самые заговья! Новый анекдот - твой папа бросил пить! А жадный стал - мама мия! По помойкам пойдут, ищейки, из говна каку выбирают, банок насоберут, наварят, накрутят, потом, что подкиснет - на рынке торгуют. Только и шлёндрают по помойкам, три сиамских близнеца! Да ваши огурцы - крестьянские закуски! Надо парижское кушать, устриц! Огурцы солёные, да кабачки тушёные. В Европе давно это не едят.

ЛИЛИЯ. (Выпила, вдруг.) Вот она про покойников говорила, а я вспомнила, что мне рассказывали про заграницу. Что когда там человек помирает, то его помещают в такую камеру, за границей это, комнатень больша-ая такая, помещают, чтобы сжечь, и вот он там лежит в гробе, а потом когда дают сто тысяч градусов ток, огонь такой сильный, то он сразу будто оживает и начинает делать что-то, что он делал в жизни всегда, вот, ну, кости у него привыкли к этой работе и он так делает. Вот, скажем, если он был спортсмен, да, он крутился на турнике, то он и крутится в той комнате на турнике, а если был шофёр, то он руль крутит, а если песни пел - песни поёт. А я вот буду сидеть и так вот руками крутить, будто цветы скручиваю, и петь тихо так, под сурдинку: ля-ля, ля-ля, ля-ля, ля-ля. И крутить буду. Тут часто мрут в посёлке, я ж не виновата, а цветы мои берут, выгодно. Но я на похороны не хожу. Надо сходить, посмотреть на цветы, но я потом, на кладбище уже, хожу. Не хожу, чтобы их в гробах не видеть и чтоб не знать, что они померли. Пусть будет так, будто я их не встречаю просто и всё. Будто они, эти помершие, просто на дороге мне не встречаются и всё. Не ходила и не пойду. Жалкую за ними и жалковать буду, а вот - так. (Смеётся.) Я так наелась огурцов! А!!! (Хлопнула себя по лбу ладонью.) Я ж ещё блины печь люблю и огурцы закатывать! Они как живые стоят, зимой как нáходка будут, люблю закатывать, “жопки” срéзать, закатывать! И это буду делать в той комнате, если такая появится у нас, когда я помру! А Нинка на “скоблёжку”, “джить-джить” ей, у-у!!

МОЛЧАНИЕ.

ДАГМАР. Это, Тёма, она решила беседу поддержать. Ну-ну, Лилёк, захмелела? Косевич стала? Надребаданилась уже? И что? А я что буду делать в той комнате? Ой! Брось, а то уронишь! Правда?! Дак мне тогда пару надо! (Хохочет.) А Тёмка что делать будет?

ЛИЛИЯ. Ходить с ружьём, он же солдат. А Вова будет ёлки сажать. А мама - торговать цветами будет. Ну, каждый по разному, как в жизни.

ДАГМАР. Лапа моя, молчи дальше, а? Накофемолила чего-то. Тёма, не слушай ты эту порнографию. Скажи лучше, пойдёшь ко мне охранником, ну, с ружьём по периметру?

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Ты трепешься?

ДАГМАР. Я не треплюсь, Тёмочка, никогда, запомни! Базара нет! Я иногда могу кое-что преувеличить, но мне это простительно, я же женщина, я - леди, блин Толстой, ясно? (Курит.) А ну, разденься, я гляну на тебя.

ТИМОФЕЙ. Чего?

ДАГМАР. Ну, мне надо посмотреть на твои бицепсы и так далее. Сможешь ты вообще работать охранником или нет. Скидовáй рубаху, не криви принципом, ну? Да блин Толстой! Снимай! Я начальник фирмы, я должна видеть, блин, на фиг!

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Всё стебаешься? Всё веселишься, Рамгадка? Ладно!

Тимофей затушил сигарету. Встал, прошёл по комнате, хохочет, снял рубаху. Стоит под лампой. Дагмар и Лилия напротив, за столом. Смотрят. Молчат долго. И он молчит.

Ну? Подходит, нет?

ДАГМАР. (Молчит.) Мама мия. Вер ис бас ту Манхеттен. Мать моя женщина. Лайф ис харт. Блин Толстой. Айм сори, чилдрен, хау мач из ит. Кислота. Ноу, сэр.

ЛИЛИЯ. (Хлопнула себя по лбу ладонью.) А!!! Я сбегаю, я в погреб, я огурцов принесу ещё, хорошие они! Закатывала я! Нинка! “Скоблёжка”! Огурцы! Огурцов надо! Огурцов!

Накинула платок, схватила ключи, что висели на гвоздике у дверей, убежала на улицу. Дагмар встала, подошла к Тимофею, протянула руку, ткнула пальцем Тимофея в грудь. Смеётся.

ДАГМАР. Усвистала. Бежит, аж шуба заворачивается. Испугалась. Аж сбледнула с лица и покрылась матом.

ТИМОФЕЙ. Чего испугалась?

ДАГМАР. Саксаульный ты. Красив, блин! А? На божничку б тебя, да молиться на такого. Живой такой. У нас доходяги одни. Таких нету.

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Да чего ей бояться? Ништяк я накачался?

ДАГМАР. Боится. За себя не ручается. Я тоже.

ТИМОФЕЙ. А?

ДАГМАР. А ты себя в зеркале видел?

ТИМОФЕЙ. Видел. Ништяк, ага? (Смеётся.) В армии ништяк. Север, сосны, ракеты, салабоны, блин. В карауле - ништяк, а фоткаться нам не разрешали, дембельский альбом не сделал. А так - хорошо. (Играет бицепсами.) Ништяк накачался?

ДАГМАР. Ништяк накачался. Блин Толстой.

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) У тебя руки холодные.

ДАГМАР. А кровь горячая зато. (Молчит.) А мы с тобой спали или нет, я заспала?

ТИМОФЕЙ. Здрасьте, учительница первая моя.

ДАГМАР. А-а, да. Дак ты пацан был тогда, дрыгался, как дурачок, в постели, вот и запамятовала я. (Молчит.) Я другое помню. Вон машина наша так и стоит, как живая, видал? Ты, я и Славка - в машине. Я за рулём всегда была! Славка - у “хозяина”, блин.

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) А в Китай сбегали, ага? До вокзала. Менты поймали и назад. Назад - в воронке везли, в решётку смотрели, в окно - классно было! Сусликов в поле выливали из норок, в степи. Ты, баламут, от тебя всё!

ДАГМАР. Ага, я вас, малолеток, развращала, сгоношила в Китай, мне Дагмар Фридерик надо было увидеть потому что. Пацаном хотела быть, родилась вот бабой. Нас и звали - три китайца. Спала с обеими, блин. Славка не пишет, ты не писал. (Смеётся.) Сильно я старая стала?

ТИМОФЕЙ. Не сильно.

ДАГМАР. Сильно.

ТИМОФЕЙ. Ну, потёрло тебя. У нас пять лет разница? Больше?

ДАГМАР. Какая разница - сколько разница. Насрать и розами посыпать.

ТИМОФЕЙ. Ты это, Дагмар, друган, а? (Прижал Дагмар к себе, смеётся, в глаза заглядывает.) Ты это, ты купи ещё выпить съезди, а? У тебя, правда, деньги есть? У меня нету, а охота позвать всех, погулять, ну, отметить, из армии же я, я так мечтал про это, ладно? Ну, раз уж завелись, ну, погулять охота, народ собрать, чтоб по-людски было, по-людски, чтоб отметить, что я - пришёл вот, а? А я про армию расскажу всем, а? Я так там хотел домой и про этот день так мечтал, я так мечтал, а, Рамгадка, а?

ДАГМАР. (Улыбается.) А платить чем будешь?

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Хошь, дрова порубаю тебе?

ДАГМАР. В смысле?

ТИМОФЕЙ. Ну, в прямом смысле, в каком ещё смысле. Баш на баш. Приду к тебе вечером. Отпразднуем, навтыкаю папе, в смысле, с козлом с этим разберусь и приду. Хочешь?

ДАГМАР. Я так и поняла. (Смеётся.) Даром под амбаром?

ТИМОФЕЙ. Я теперь дрыгаться не буду, я теперь в этом смысле грамотный, там была возможность поучиться, там много девочек ходило, хоть и в лесу часть стояла. Русалочки из леса были там! (Смеётся.) Так что - смотри. Я - ничего. Все довольны были. Вообще, давай, подружим с тобой, пока я не нашёл себе кого, а чего? Ты ж свободна, врёшь про мужиков? Давай, съезди, и подружим, ага? И охранником я могу, а чего, если не заливаешь?

ДАГМАР. Ну и нормально, Тёма. А чего? Так и есть теперь: меня теперь только за деньги можно.

ТИМОФЕЙ. Да ладно ты. Не хочешь - не надо. Я по-простому, как с другом с тобой, потому что - я из армии, потому что - по-людски …

ДАГМАР. Да не дёргайся ты, стой! Что я сказала? (Трогает Тимофея одним пальцем.) Сто лет мужиков красивых не видала, только с животами все, вонючие, отвислые, старые … Тело у тебя живое какое … Тёмк, а ты женись на мне?

ТИМОФЕЙ. А?

ДАГМАР. А чего, а? Сам говоришь: подружим? А заодно и женись, а? Не сразу, узнай меня получше, а? Ты меня не знаешь, не думай! Никого тут ты не найдёшь больше, а я свободная, вру всё, ну? Я хорошая. Я тебя любить буду. Ты посмотри, сейчас никто не любит никого. Дети родителей, родители детей, мужики баб, бабы мужиков - никто никого, ты видишь, нет? А я тебя любить буду! Можем даже не жить, главное: свадьбу в белом платье сыграть! Я так себе свадьбу хочу, Тёма!!! (Повисла на Тимофее.) Тёма, Тёма, Тёма, спаси меня, а?! А то я повешусь, утону, сдохну, Тёма, спаси, а?! Женись, а?! Свадьбу, а?!

ТИМОФЕЙ. Ты серьёзно?

ДАГМАР. А мне нельзя? Конец фильма?

ТИМОФЕЙ. (Смеётся.) Да ты старая, мне надо жену помоложе, молоденькую, девочку, целочку, а тебя все таскали, поди. Ты друган просто. Какой замуж тебе? Смеёшься? Это твои проблемы, Рамгадка. Я по-простому. Чего ты завелась про это? Я из армии, радоваться надо, что живой, что не убили, смеяться надо, я по-людски, а ты? А ты? Ладно. Я ж хотела по-хорошему, а ты - в бутылку. Подружить - пожалуйста, а зачем обещать тебе буду? Я не врун. Сговорились все настроение мне испортить. Спасибо, друган.

Сел за стол. Наверху что-то упало. Дагмар и Тимофей смотрят друг на друга. Молчат.

ДАГМАР. Ладно, поехала. (Молчит.) Ладно. Будем волноваться по мере поступления волнений. Так? Значит, вечером? Так? Ты прав: лучше один раз живого мяса покушать, чем всю жизнь мертвечиной питаться. Так, Тёма? Вечером, значит? Хорошо, Тёма. А там - посмотрим, ага, Тёма? Так, так, сказал бедняк, стой, запуталась! (Слёзы вытерла.) Оденься! Сиди! И смотри, чтоб она тебя опять не раздела.

ТИМОФЕЙ. Меня раздень попробуй.

ДАГМАР. Ой, не зарекайся: сучка не захочет - знаешь, говорят? Ну вот. Ты её не знаешь ещё, тихушницу, тут она, в своём затишке, ого-го! Ты не клюнь на неё! А то она так начнёт перед тобой танцевать, ты и поверишь ещё. Она - дура, а дуракам в нашей жизни преувалúрует счастье. (Быстро красит губы у зеркала.) Видишь швейную машинку? У меня знакомый один был, старенький такой, и ему срочно понадобилось, ну, понимаешь, что. Я подхалтуриваю другой раз, по моей наводке кой к кому определяю кой-кого, ну, бизнес нормальный. А чего? Я корону давно в карман положила, ничем не брезгую, жить-то надо, всё лучше, чем на прессе. Ну вот, малолетку ему надо было, за денежку, а я торопилась, найти никого не могла, прибежала к Лилёк пожаловаться, просто так, и, ты знаешь, она сама предложила и - за денежку согласилась. Съездила со мной. Запросто. Вот, швейная машинка стоит.

ТИМОФЕЙ. Ври.

ДАГМАР. Больно надо.

ТИМОФЕЙ. А ты отцу сказала?

ДАГМАР. Это ж коммерческая тайна. Меж ними сунься-ка. Да он, вроде, знает. Это так, к вопросу о любви и сожительстве. (Смеётся.) Да ему не всё равно - помрёт скоро. Она не сказала? На ладан дышит, жёлтый ходит. Не лезь ты к ним, пусть как хотят они, гнилое это всё тут, мёртвое. Если им нравится так - пусть живут так. Тебе зачем? Чего тут поломать хочешь, зачем? Подружим с тобой, правда, ага? Поедешь со мной, я тебя работать и жить, правда, устрою, у меня связи. Давай дружить снова, Тёма? Да, Тёмчик миленький? Ты жди, я сейчас, ага?

Вошла Лилия с банкой огурцов в руках. Стоит у порога, смотрит в пол. Дагмар оглянулась.

Ой, Лилечка, ты здесь уже? Я думала свéжи, а это всё те же. Что-то ветер дует в спину, не пора ли к магазину. Я съезжу. Я скоро. Оденься, Тёма, что ж ты тут перед женщинами так? Я в “Монополку”. (Надевает пальто, шляпку.) Сегодня выходной, магазины - клозет, дак я на заправку, там - опэн. В “Монополку” я, Лилёк, “горючего” купить и порубать чего. Ну? Цветочки мне Лилёк вот сделала. Небесплатно. Клясива-а, ага?

ЛИЛИЯ. Не езди. На трассе сплошные режиссёры. Останавливают и грабют.

ДАГМАР. Рекитёры, поди, узбек-Лилёк? А я когда боялась режиссёров? Я сама любого режиссёра остановлю, завалю и ограблю. (Встала у порога, надела перчатки, похлопала Лилию по щеке.) Маленькая ростиком. Такэсь малэнька, такэсь страшнэнька, а такэсь хитрэнька. Молоденькая девочка. А говорливая, Тёма, как радио просто: “Говорит радио, не прерывайте своих занятий!” Я свинтила! Но нарисуюсь - уже с “бомбами”! Ты, Лилёк, не разгуливай его сильно! Он мне обещал, мы с ним дружим теперь.

ЛИЛИЯ. Чего-то гнёт из себя.

ДАГМАР. Счастливо, жопослива! Чао! Бай-бай! Сори, чилдрен! Я самолётом туда-сюда! Тёма, помни наш разговор, да? Лайф ис харт!

Смахнула слезу, выскочила из дома, села за руль, завела машину. Уехала. Опять завыла сирена, опять говорит радио. Звенит в магазине сигнализация. Лилия поставила на стол банку, смотрит на Тимофея. Тот сидит всё так же - раздет до пояса. Молчат.

ЛИЛИЯ. Всего вас обмуслила, целовала. Морда - как печёное яблоко. Всё золотыми нитками подтянула вот тут, тут и тут, а толку. Врёт всё, нигде не была, машина её проржавéла, три копейки стоит, а выступает. Просто “бэ” и всё. Торгует.

ТИМОФЕЙ. Торгует?

ЛИЛИЯ. Не буду я сплетни собирать, мне не надо. Она “бэ” и всё, все знают.

ТИМОФЕЙ. И ты “бэ”, она сказала.

ЛИЛИЯ. Неправда.

ТИМОФЕЙ. Правда.

ЛИЛИЯ. Врёт. Хочет, чтоб никто не любил друг дружку, чтоб все отдельно жили. Завидует нам, что мы вместе. Сама говорила мне.

ТИМОФЕЙ. Ты ж говорила, его не любишь? Папу моего? Ты ж сказала, что с молодым хорошо бы было?

ЛИЛИЯ. Ну и что, хорошо бы было, сказала, да. Дак надо смотреть, как есть, а не как было бы хорошо. А так есть - так хорошо. А про швейную машину если она вам сказала, так что ж? Нам надо было швейную машину, Володя знает про это, я ему сказала. Раз нету денег, где взять? А у них много. И Володя у меня не первый, что ж, он знал и знает. В Узбекистане у меня было тоже. Что ж тут такого? Это жизнь. Нормально.

ТИМОФЕЙ. Мрачина какая, а? А со мной за деньги стала бы?

ЛИЛИЯ. У вас нету.

ТИМОФЕЙ. А просто так?

ЛИЛИЯ. Что вы пристали. Я не “бэ”.

ТИМОФЕЙ. Врёшь, что Володя знает. Не верю, что простил бы. Вот я ему скажу, придёт как.

ЛИЛИЯ. Да скажите.

ТИМОФЕЙ. (Помолчал.) Семнадцать, говоришь? А когда ж ты начала-то? Груди у тебя вон. Наверно, мягкая.

ЛИЛИЯ. Наверно, мягкая.

ТИМОФЕЙ. Проверить, что ли?

ЛИЛИЯ. А?

ТИМОФЕЙ. Да ладно, будто не понимаешь. Раз на вызова ездишь.

ЛИЛИЯ. Сидите, сидите!!!! Огурцы, огурцы!!!! (Быстро ходит по комнате.) Я выпила, стала пьяная! Так смéшно всё! (Хохочет.) Ну, давайте, давайте разговаривать, говорить, про жизнь, про армию про вашу! Давайте! (Хлопнула себя по лбу ладонью.) А!!! Знаю! Вот, я вам сейчас цветы покажу. А!!! Я показывала. (Опять хлопнула ладонью по лбу.) А!!! Я знаю!

ТИМОФЕЙ. Что ты так задёргалась, сядь, ну?

ЛИЛИЯ. Нет, покажу! Давайте, сидите так! Я не дорассказала! Вот, в той комнате, в которой сто тысяч миллионов ток будет и где сжигать будут, ещё, думаю, будет с человеком то, чего у него не было! Вот у вас чего не было? Знаю! У вас свадьбы не было! Я вам вашу свадьбу сыграю! Будто мы в той комнате! Я вам вашу свадьбу! Сидите так! Не одевайтесь! Будто вы умерли и лежите и сейчас пойдёт, пойдёт, пойдёт!

ТИМОФЕЙ. Чего ты несёшь?

ЛИЛИЯ. Сидите! Сидите так, не одевайтесь, так хорошо! Хорошо, хорошо!

Быстро включила проигрыватель, пластинку поставила, сняла халат, под которым у неё было цветастое платье, открыла шифоньер, достала простыни, размахивает ими, цветы разбрасывает, кружится. Тимофей сидит на стуле, смотрит, как Лилия бегает по комнате.

Вот я вам какое покажу! Вот какое! У нас тут всё только похороны тут, а свадьбы не бывают. Так, если сходятся, то редко, без свадьбы сойдутся и всё. Я на похороны не хожу, а вот на свадьбу пошла бы. Вы ведь будете свадьбу делать? В церкви, да? Свадьба - с цветами должна быть. С розами! Потому что розы - это про любовь! Вот вы сидите на стуле на этом, да? Сидите и сидите, а тут невеста будто. Я музыку включу! Вот так будет там, в той комнате, если вы завтра умрёте: вы с невестой идёте, кругом люди. И вот белая церковь вся в цветах, вы идёте с невестой со своей, все песни поют, так красиво, так красиво! И вы с ней под ручку идёте, и смóтрите на купол, на ангелов, а они летают над вами, много-много ангелов и вас цветами засыпáют, засыпáют, засыпáют … Вы на свою свадьбу купите у меня цветов, я вам сто миллионов штук наделаю! Роз! Одних роз только! “Роза бумажная, красная, милая! Ох, до чего же ты, роза, красивая! Ты и с шипами, и без шипов! Будет жених наш красив и здоров! Будет невеста наша красивая! Добрая, светлая, чистая, милая! Будут у них скоро дети! Самые красивые на всём белом свете!” (Заплакала.) Не надо, не смотрите на меня, не надо!

Бросает на Тимофея цветы. Тимофей протянул руку, схватил Лилию, прижал к себе. Молчат.

Володя скоро. Эта - тоже скоро. Не надо. Ну, выпили немножко, посмеялись. У меня голова кружится, бегаю, будто тут балет, что ли … Белая лебедь будто превращается в чёрную, да? (Смеётся.) Зачем я бегала это … Ну, не надо. Пустите. А то мне стыдно потом будет.

ТИМОФЕЙ. А ты не сильно вырываешься. Ну, я тебе нравлюсь, Кимша, нет? Скажи?

ЛИЛИЯ. Нравитесь, конечно. Молодой, живой, красивый. Как Володя будто в молодости. Похожи. Не надо. Ну, не надо … (Смеётся.) Мне потом стыдно будет.

ТИМОФЕЙ. Не будет.

Лилия оттолкнула его, смеётся. Встала, надевает на себя пальто, платок завязала. Тимофей идёт на неё.

ЛИЛИЯ. В теплицу посмотрю. Из ведра лушпáйки вынесу.

ТИМОФЕЙ. Что? Тут не хочешь? В теплице хочешь? На воздухе хочешь?

ЛИЛИЯ. Там у нас яма компостная. Там укроп растёт, петрушка. Полезное для здоровья. Люблю траву. Иду по лесу если, всякую траву ем. Ну, не надо руками меня, не надо! (Смеётся.) Мы когда сбежали из Узбекистана, жили в другом селе, там лес был рядом, я там шишки молоденькие, “свечки” с сосенок ела всё время, нравится мне. Может, в них витамин какой есть и я их ела, не хватало мне чего-то.

ТИМОФЕЙ. Не хватает тебе чего-то? Ага? Не хватает? Я знаю …

ЛИЛИЯ. Ну да. Для организма. Всё, пошла я, не надо, не надо, не надо!

Взяла с полки фонарик, вышла на улицу, вошла в теплицу, светит фонариком, села на табурет. Очертания её видны сквозь полиэтиленовую плёнку. Тимофей идёт за ней следом, так и не оделся, вошёл в теплицу. Снег пошёл во дворе.

ТИМОФЕЙ. Ну?

ЛИЛИЯ. Что?

ТИМОФЕЙ. Зачем ты меня сюда привела?

ЛИЛИЯ. (Смеётся.) Сами пришли, не привела.

ТИМОФЕЙ. А-а, тут возбуждает больше? А правда, Дагмар сказала, ты производителя ищешь, чтоб тебе ребёнка сделал? Правда, нет?

ЛИЛИЯ. Правда. И что? Ребёнок здоровый должен быть, не от каждого ведь. Мы с Володей договорились. И что тут? Вот, от вас можно. Даже лучше. Вы же сын его. Володю надо только спросить.

ТИМОФЕЙ. Мрачина. Прямо и не знаю: убить тебя сразу или сначала оттрахать, а?

ЛИЛИЯ. (Улыбается.) За что меня убивать? Я хорошая. Хорошо тут, будто заколдованный дворец. Да? Вот. Тут мы жили и жить будем, и я буду жить, вот помрёт если он, я пожалкýю, и буду жить одна, я закатывать хорошо научилась, вот так.

ТИМОФЕЙ. (Молчит.) Пахнешь ты чем-то … (Притянул Лилию к себе, трогает её за груди. Она смотрит ему в глаза, улыбается.)

ЛИЛИЯ. Пахнет на улице жареной картошкой. Так люблю, когда кто-то жарит картошку, далеко-далеко так пахнет картошкой. (Смеётся.)

Лилия выключила фонарик, постелила пальто на землю, легла, улыбается, смотрит на Тимофея. Тимофей начал снимать с себя и с Лилии одежду.

Дагмар подъехала к дому, вышла из машины с сумками в руках, пошла в квартиру. Поставила всё на стол, оглядывается. Смотрит в окно, на теплицу. Рванула балконную дверь, выскочила на балкон, кричит:

ДАГМАР. Ура!!! А я всё вижу! От меня не спрятаться!!! Собачья свадьба!! Ура!!! Смотрите все!!! А я всё вижу! Вижу я всё! Покойники! Бумажные розы! Всё вижу я!!!! Лайф ис харт! Чилдерн вери гут! А я вижу!!!! Вижу я!!!!!

Дагмар бегает по комнате. Вываливает в окно коробки с цветами, кидает их, кричит:

Ура!!! Цветы! Вам цветы!!! Розы вам! Собачья свадьба! А я всё вижу!!! Я видела! Я видела всё!!!! В охранники тебе?! Вот тебе охранники, вот тебе! Порнография! Дагмар Зинькова умеет!!

Схватила косу, которая у порога валялась, рванула в подъезд, выскочила на улицу, подбежала к теплице и принялась её косой полосовать, кричит:

Гады такие! Уроды силикатные!!! Порнография двойная!!! Ты ж со мной обещал?! Ты же мне обещал!!! Обещал мне!!!! Ты ж защищать меня должен! Я ж просила не разбивать ему, он помрёт скоро! Я ж просила тебя, Тёмочка, ты, а ты, Тёмочка?!

Тимофей выскочил из теплицы, идёт к Дагмар.

ТИМОФЕЙ. Дура, коза мочёная, масть портит, куда лезешь, раз не понимаешь?!

Дагмар прижалась к стенке дома, косу у горла держит, хохочет, кричит:

ДАГМАР. Не подходи, боярин, раша зольдат!!! Я понимаю! Раша зольдат вери гут! Чилдрен-чилдрен! Только сунься! Только подойди! Покойник! Роза бумажная, красная! Мне обещал!!!

ТИМОФЕЙ. Дура, я тут строить новое начну, мне расчистить, я хотел, чтоб отец узнал про них, выгнать их, я плацдарм себе для новой жизни, построить, дура!

ДАГМАР. Плацдарм? Танки? Роты? Пушки? Раша зольдат?! Плацдарм, да? Не подходи! И тебя полосну!

ТИМОФЕЙ. Положи на место, дура, ты чего, чего, чего?!

ДАГМАР. Мне обещал! Мне обещал! Мне свадьбу! Обещал мне!

ТИМОФЕЙ. Ничего не обещал! Положи, сказал?!

Кинулся к Дагмар, бьёт её, вырвал косу, порезал руку. Сел на землю под балконом, дышит тяжело.

Дура. Я молодой парень, нельзя мне? Меня на всех хватит! И на тебя! Вечером с тобой будем. Мне их надо выжить, мне отцу рассказать надо было, дура, понимаешь, план какой, а ты?! Дура такая, Рамгадка …

Дагмар рыдает, подбирает с земли цветы, кидает их в Тимофея. Прошла к палисаднику, стала ёлки выдирать, выкидывать.

ДАГМАР. “Дело было в январе! Стояла ёлка на горе! А возле этой ёлки жили злые волки!” Злые! Мёртвые! Мёртвые! Мёртвые! Нá тебе! Покойники! Лучше б ты подох в армии в своей! Забери себе! Нá тебе! Тебе надо! Нá! Все скоты! Никого людей кругом нету, одна порнография, ненавидят друг друга все, одни скоты, собаки одни!!!!

Лилия в теплице, фонарик включила, вышла. Дагмар шатается, пошла, села в машину-скелет, крутит руль, плачет, поёт, орёт:

“Жили-были три китайца! Як! Як Цидрак! Як Цидрак Цидрони!!! ..

Жили были три китайки! Ципка! Ципка Дрипка! Ципкадрипка Дримпомпони!!!! ..”

ЛИЛИЯ. (Шепчет.) Тимофей, иди сюда, а? Не ходи к этой дуре, а? Иди сюда, а? Ну иди сюда, а? Ну, иди сюда, а?

ТИМОФЕЙ. Ай, сдохните все, все!!! Зачем я пришёл, зачем, зачем, зачем, зачем?!

Тимофей встал, пошёл к памятнику, сел на лавочку.
По траве мёрзлой, шурша валенками или чунями какими, идёт ЖЕНЩИНА - с котомкой, с палкой, с пакетами целофанновыми в руках, с рюкзаком за плечами. Пустые бутылки гремят в её сумках. Женщина села на другой конец лавочки, ест что-то.
Снег идёт, полдень, а темно на улице, и туман стал ещё гуще. Подъехал автобус, вывалился из него пьянющий дядька с баяном, сел на лавочку и заиграл на баяне, запел чего-то, заплакал.
Снова загудела сирена и опять радио забормотало: “Просим население не прерывать своих занятий …”

Темнота
Занавес
Конец первого действия
 

 
 


ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Вечер того же дня. Хотя вечер угадывается только: та же мгла серая, что и днём, тот же туман молоком разлит в воздухе. Во дворе всё завалило первым белым снегом - чисто стало, красиво. Следы собачьих лап протянулись цепочкой от погребов к туалетам, по детской площадке, вокруг памятника. Фонарь горит на столбе у автобусной остановки, качается, гоняет тени. Приехал автобус, открыл скрипучие двери. Никого не привёз и никто не сел в автобус. Шофёр закрыл двери, уехал.

В квартире всё так же, только цветы немного прибраны, связаны пучками, не валяются на полу. Та же лампочка горит под потолком, освещает стол, на котором бутылки с красивыми этикетками, банки с огурцами, куча пакетов в цветной иностранной упаковке.

Наверху опять кто-то ходит, что-то падает там на пол и от того лампочка в этой квартире вздрагивает. Тимофей сидит за столом, Дагмар и Лилия рядом с ним, в одну линию сидят, смотрят внимательно на входную дверь, ждут. Молчат. Лилия вздохнула, встала, пошла было к подоконнику, к цветам.

ТИМОФЕЙ. Сиди!

ЛИЛИЯ. Дак мне работать надо, что ж я сидеть буду? Нам деньги надо, нам с Володей на квартиру, а они, прямо. (Снова села на место, наматывает поясок халата на палец, розу в волосах поправляет.)

ТИМОФЕЙ. Сиди! Сиди, сказал! Сейчас придут. Руку порезал, жалко, играть не смогу, ну да ничего. Сиди. Сидите все. Сейчас придут все. Сидеть!

ЛИЛИЯ. Дак мы сколько уже сидим? Мне ужин готовить надо. Вот, прямо.

ТИМОФЕЙ. Сиди. И ты сиди. Сейчас, сейчас. Все же в курсе. Придут вот. Сиди.

ДАГМАР. Я и сижу. И ты сиди. И сидеть будем. Ждать. Наблюдать. Сижу. Слежу, чтоб она тебя у меня не вырвала.

ЛИЛИЯ. Кому нужен, ой!

ДАГМАР. Мне.

ТИМОФЕЙ. Ладно ты.

ДАГМАР. Лилёк, эпическая сила, не надейся. Я жду, что папочка приедет, разберётся с ним Тёмочка и мы поедем. Так вот, Тёмочка, да? Зачем она тебе? Она мне и в припев не годится. Обер-жулик ты, Лилёк! Так что - не надейся. Коса вон - лежит. Ружьё твоего папы я знаю, где лежит, и его могу достать. Не надейтесь, вас вместе теперь ни на минутку не оставлю, блин Толстой.

ТИМОФЕЙ. Да заткнись ты.

ДАГМАР. Не поедешь? Поехали, а? Чего сидеть?

ТИМОФЕЙ. Мы людей позвали, пригласили, собрали, дождёмся, придут все, сядем, погуляем и тогда. Сказал ведь. Жди. Ясно?!

ДАГМАР. Ясно. Лилёк, не надейся, мать моя женщина.

ЛИЛИЯ. Надоела.

ТИМОФЕЙ. Замолчите обе! Ну?!

ДАГМАР. Молчим, блин Толстой. (Лилии.) Чем от тебя таким пахнет? Могилой?

ЛИЛИЯ. Чесночек вчера ела.

ТИМОФЕЙ. Сейчас придут. Все придут. Все уж знают, что я пришёл, всем сказали, все придут. Обязательно придут. Сиди, жди. Всех пригласили, всех позвали, жди. Сиди!

ЛИЛИЯ. Спать хочу я. Вы в поезде выспались, дивья ли вам не сидеть так.

ТИМОФЕЙ. Я не сплю в поезде. Редкий случай когда. Сейчас придут. Все же знают, что я защищал их, что я воевал за них, за чистое небо над головой над ихней, чтоб мир был, придут, с подарками даже, а им тут - стол, по-людски всё чтоб было. Сейчас, сейчас придут все.

МОЛЧАНИЕ.

Дагмар вздохнула, протянула руку к пачке с сигаретами.

(Кричит.) Сиди!

ДАГМАР. Да сижу я! Я что, не сижу? Сижу, сидю, не двигаюсь, эпическая сила, как памятник вкопанный сижу пятый час. Будто померли, и сидим в той комнате, в Лилькиной, сидим, потому как всю жизнь сидели, ждали, вот так и сидим, дожидаемся, кости к этому привыкли, в чём суть юмора: ничего другого не умеем, кроме как ждать, вот и сидим. Склоплéние людей, и я сижу. Поперёк серёдыша мне это сидение уже. Будто я из армии пришла, не ты. Ну?

ТИМОФЕЙ.  Сиди. Сейчас придут все. Все придут. Придут обязательно.

ДАГМАР. Ладно. Подождём ещё. Придут. Придут. Пусть приходят, мама мия. Станцуем им. Под труля-ля, без баяна хоть.

ТИМОФЕЙ. Придут. Придут. Надо, чтоб по-людски, по-человечески. Чтоб встретили из армии. Потому что проводили, как следует и как следует встретили, поняла? И отец сейчас придёт, он меня не будет выгонять, и все придут, и мы сядем и отметим как следует и так далее. А потом жить будем дальше, по-людски, как я мечтал и так далее. Я на баяне сыграю, одной рукой, но сыграю. И все станцуют и так далее. Я хорошо на баяне умею играть, я в армии играл, я не разучился. Потом работать я пойду, найду жену себе, поженимся мы с ней, дети пойдут и так далее. Поняла? На стенку накопим, на ковёр, на шапку, потом дети вырастут и так далее. Чтоб всё было, как у людей. Поняла?!

ДАГМАР. Поняла. Что ж не понять. Всё поняла. И так далее.

ТИМОФЕЙ. Нет, не поняла. Мы будем как все люди жить, поняла?

ДАГМАР. Да поняла, пристал. Поняла. Ждём вот.

ТИМОФЕЙ. Нет, не поняла. И свадьбу сыграем. Детей к морю буду возить летом. На своей машинёшке какой. Обязательно своим ходом. Как люди. И с отцом помиримся, помиримся, куда он денется, он ведь родной мне и я ему, помиримся. Раз он не пьёт, у него мозги вправились, значит - всё в порядке с ним будет, будем дружить и так далее. Да. (Пауза.) Он нам с женой полпогреба даст, вот.

ДАГМАР. Зачем?

ТИМОФЕЙ. Чтоб мы там тоже огурцы солили, и ели бы их, и жили бы как люди.

ЛИЛИЯ. Вот, тебе и пожалуйста! У нас там места нету, мы как вам половину отдадим?

ТИМОФЕЙ. Отец мне даст, не ты. Ты кто? Отдаст отец мне.

ЛИЛИЯ. Я ему жена. И хватит уже. У нас совместное хозяйство. Бизнес. Семейное предприятие. Жена я ему. И всё. Полпогреба, ага, разбежались!

ТИМОФЕЙ. Нет, дадите мне полпогреба!

ЛИЛИЯ. Не дадим мы полпогреба никому! Нам самим мало!

ДАГМАР. Казачок-то засланный.

ЛИЛИЯ. Не дам!

ДАГМАР. Ну, не пахни селёдкой, дай ты ему полпогреба, а? Жалко тебе, блин Толстой? Ты, почётная свинарка? Дай!

ЛИЛИЯ. Не дам!

ДАГМАР. Дашь!

ЛИЛИЯ. Нет!

ДАГМАР. Лилёк, правильно, говори часто “нет”, чтоб не выскочило “да”. Да! Дашь!

ЛИЛИЯ. Не дам!

ДАГМАР. Дашь!

ЛИЛИЯ. Нам самим мало!

ДАГМАР. Возьми мой, блин Толстой!

ЛИЛИЯ. У тебя сырой, а у нас сухой и крыс нету, на фиг! Говна на лопате вам!

Тимофей заплакал, уронил голову на стол.

ДАГМАР. Ну, ты видала, до чего человека довела, порнография? Уже и так тошно, а она ещё своего яду курарэ добавляет, ну?! Ты ж ему сейчас ударила в глаз, а не в бровь. Он аж заплакал, что ты ему полпогреба не даёшь. Ты, эпическая сила?!

ЛИЛИЯ. Да как мы дадим, нам самим мало?!

ДАГМАР. Ну, кончай, всё, Отсос Петрович, а? Что ты как слива в заднем проходе? Ты видишь, он плачет из-за этой дырки в земле, а ты, блин Толстой, эпическая сила, мать моя женщина, упёрлась рогом в погреб, и всё, а?

ЛИЛИЯ. Ну, а как мы дадим?

ДАГМАР. (Кричит.) Да так, сикуха! Кончай болталогией заниматься! Человек из армии пришёл - дак дайте же ему все условия и, в том числе полпогреба, коза мочёная! В зáкон тебя! Как ты не понимаешь?!

ЛИЛИЯ. Да заберите. (Отвернулась, смотрит в окно.)

ДАГМАР. Ну, наконец, закрутила педали назад. Ну и всё, значит, дадите ему полпогреба, блин Толстой! (Пауза.) Чего ты выступаешь? Сказал Тёма, чтоб дали ему полпогреба, значит - дадите мне полпогреба! Ему, то есть, мне-то не надо, мне-то зачем? Я - в Париж опять, лайф ис харт, а там погребов нету. Тёма, ты чего такой мастер паники? Не плачь, она тебе отдаёт полпогреба. Всё, крахмаль пейсы и - бери его. Или плачь, правда. В чём суть юмора: надо плакать мужикам, а то они всё в себе держат и у них инфаркты чаще, чем у женщин, мать моя женщина. Плачь! Только повода нету, она полпогреба отдаёт, слышь, Тёма?

ТИМОФЕЙ. (Рыдает.) Я не поэтому!

ДАГМАР. А почему? Надринькался? Потому? Или от счастья, что отдала она тебе его?

ТИМОФЕЙ. Кого?

ДАГМАР. Да погреб, блин Толстой.

ЛИЛИЯ. Не погреб, а половину.

ТИМОФЕЙ. Дуры вы. Дура ты …

ДАГМАР. Спасибо, бой френд. Я вступила, можно сказать, со всем Узбекистаном в борьбу за полпогреба и отвоевала, можно сказать, блин Толстой, мать моя женщина, мама мия, эпическая сила, отвоевала его в диких боях, а он мне - так! Правильно!

ТИМОФЕЙ. (Плачет.) Никто не идёт … Никому не нужен … Не нужен никому … Мамка была - умерла, никому я … Один вот …

ДАГМАР. Как это? А мне нужен. У меня - эпическая сила дел, а я тут, с тобой сопли на кулак мотаю. А ты так? Нужен. Сейчас поедем вместе. Разве ж я тебя брошу? А не пришли потому, что не расчитывали сегодня на халяву. Надо ж было телеграмму дать, блин Толстой, что приедешь, что будет сабантуй. А они, силикатники наши, не расчитали и сегодня к вечеру уже все перепились, встать не могут, придти не могут, понял?! А может - выброс какой был с завода в атмосферу, и они все померли разом, мать моя женщина. Крути цветов, Лилёк, порнография, повезло тебе!

ЛИЛИЯ. (Толкает Дагмар в бок, шепчет.) А где он тут жить будет? Если он с невестой, где?

ДАГМАР. Рифмуй.

ЛИЛИЯ. Ну, куда?

ДАГМАР. Кошке под муда, муда с пруда.

ТИМОФЕЙ. (Поднял голову, плачет пьяно.) Что, а? Что ты тут мурлыкаешь? В теплицу потянула меня, я отцу расскажу вот! Спасибо, Рамгадка меня спасла от позора! Я голодный, я из армии, я мог бы ведь! Рамгадка, спасибо, ты друг!

ДАГМАР. Да пожалуйста. Сколько хотите. Лайф ис харт. Ещё могу.

ЛИЛИЯ. Больно надо. Я вас не тащила. А тут негде жить.

ТИМОФЕЙ. На твою шею сяду, ага? Не боись! Не сяду! Я вон куда пойду! Я вон, к Карякиным в квартиру пойду жить! Или пойду напротив в дом, там всё отремонтирую, европейский ремонт там сделаю и так далее, обои, камин, блин, даже, и всякое такое разное, ясно?! Я сильный, смогу, и там мы с ней будем жить, ясно?

ЛИЛИЯ. С кем?

ТИМОФЕЙ. С моей женой, вот с кем!

ДАГМАР. (Курит.) В ожидании Наны дядя Тёма снял штаны.

ТИМОФЕЙ. Найду! Я сильный! Я накачался в армии!

ДАГМАР. Ты сильный. Ты прям надувной матрас у нас, сильнятка у нас! А где ты её тут найдёшь?

ТИМОФЕЙ. Кого?

ДАГМАР. Жену.

ТИМОФЕЙ. Найду, не бойся. Найду. Найду какую-то девочку симпóтную. А нет - бабёшку. Чтоб любила меня. Не бойся. И на заводе работать буду! Поднимать его буду с колен, чтоб кирпич был, чтоб дома строить, вот так!

ДАГМАР. Гудит, как улей, родной завод. А нам-то - фули: пущай гудёт.

ЛИЛИЯ. (Встала.) Я пошла, схожу в погреб, ещё огурцов принесу.

ТИМОФЕЙ. Сиди! Сейчас все придут! Сейчас папка придёт! Сейчас все, вот так! По-людски, вот так!

ДАГМАР. Да, мама мия - пусть принесёт, раз хочет. Всё равно ей ведь надо полпогреба для тебя и для твоей жены освобождать, так ведь?

ТИМОФЕЙ. (Помолчал, головой мотает.) А-а. Правильно. Пусть. Иди. Пусть свобождает мне. Я буду тут жить и строить. И тоже буду ёлки садить. А в погреб огурцы закладывать. По-людски. И вообще! Вот так.

ДАГМАР. Иди, Лилёк. Разрешил Тёма. Освобождай.

ЛИЛИЯ. Не хочу я теперь.

ДАГМАР. А в лобешник?

ЛИЛИЯ. А?

ДАГМАР. Сделай так, чтобы я тебя искала, Лилёк?

Лилия встала, оделась, вышла. Дагмар смотрит на Тимофея, курит.

Ну, давай дальше. Быстро дальше.

ТИМОФЕЙ. Чего дальше?

ДАГМАР. Мечтай.

ТИМОФЕЙ. Я не мечтал. Я знаю, так будет, так будет, так будет.

ДАГМАР. Так будет, конечно, кто спорит? Вот ю зу нейм? Хаю дую ду. Айм сори. И хорошо. А уехать не хочешь, что ли, никуда? Что тебе тут нравится? Почему тут остаться хочешь? Говорил ведь, уехать хочешь? Не скорешимся с тобой? В охранники ко мне не пойдёшь, нет?

ТИМОФЕЙ. Мне осмотреться надо, обжиться, а уж потом на работу! По-людски, понимаешь?! Ну, как ты не понимаешь?! Как вы все понять не можете?! Ты ведь мне друг, нет? Ты ведь должна понять, что я хочу - всё чтобы было по-людски, а не по-свински, понимаешь?!

ДАГМАР. Принимаю самокритику. Согласна. Правильно. Я ведь тоже понимаю, что такое Родина, Тёмочка. Тёмочка, я ведь очень хорошая, несмотря ни на что. По-аглийски свободно, от Парижа устала и так далее. Понимаю.

ТИМОФЕЙ. Что ты понимаешь?

ДАГМАР. Лайф ис харт. Айм сори. Понимаю твою преувалированную ностальгию. Да, да, Тёмочка, по-научному это так называется. Я ведь - тоже! Вот, скажем, блин Толстой, иду я по Нью-Йорку ночью, так, да? Иду. Мамочка, чёрных навстречу ползёт, полным-полно! Просто идёт их эпическая сила, синии ажно, такие чёрные! Прям на них, блин Толстой, мама мия, мать моя женщина, наткнуться можно в темноте. Ну, иду.

ТИМОФЕЙ. Чего ты там ходила по ночам-то?

ДАГМАР. Надо было.

ТИМОФЕЙ. Ври.

ДАГМАР. Ладно, признаюсь честно. Я не ходила, Тёмочка. А гуляла, Тёмочка. Шла, Тёмочка. Шла и искала Дагмар Фридерик.

ТИМОФЕЙ. Да что ты к ней привязалась, что?!

ДАГМАР. Ну, ладно, молчать буду.

ТИМОФЕЙ. Да говори, ладно, что ж мóлчки сидеть. Выпьем, ну? (Выпили.) Ну, и что потом? Идёшь ты, ну?

ДАГМАР. Ага. Иду, иду вот. Иду вот. Темно, темно, улицы, эпическая сила. Грязюка. Иду. Негры задроченные идут, америкашки-мустанги идут, и я иду. Идём мы с ними вместе. Куда идём - сама не знаю, блин Толстой. Чёрные, страшные люди, и я. И думаю я всё про наш заводик, и про наших баб думаю, которые тут, и думаю: бабы, милые, вы никогда этих мужиков не увидите, и по Нью-Йорку никогда не пойдёте! Не пойдут. А я вот - тут. А они - тут. Они так и будут здесь, на краю земли, жить и думать, что больше нигде жизни нету, мама мия. А я иду и думаю про них. И плачу, потому как красота кругом, а в карман её не положишь и не привезёшь, не покажешь! Иду и думаю, вот, вот, сейчас мечта моей жизни исполнится, и я тут, на улице на этой грязной встречу её.

ТИМОФЕЙ. Кого? Кого, ну?

ДАГМАР. Дагмар Фридерик. Кого ещё-то?

ТИМОФЕЙ. Чего ты пристала? Зачем тебе её надо? Чего врёшь про неё?

ДАГМАР. Надо.

ТИМОФЕЙ. Ну, увидела уже, нашла её там среди негров?

ДАГМАР. Нет. Но увижу.

ТИМОФЕЙ. Увидит она. Врёт всё. И не надоело. (Смотрит в окно, молчит.) Всё белое стало. (Молчит.) А она там откуда появится, ну, скажи?

ДАГМАР. Она там где-то ходит, я же чувствую. Может, приехала, по магазинам походить или чего. Ходит, да, и у нас с ней дорожки пересекутся.

ТИМОФЕЙ. Да что она тебе?

ДАГМАР. А поговорить с ней. Скажу ей, что мамка моя меня назвала тоже Дагмар.

ТИМОФЕЙ. Да ей-то это зачем? Ты-то ей кто?

ДАГМАР. Я ей - никто. И она мне. Но разговор есть. Замнём на время. (Смотрит в окно.) Поедем, нет? Что ты там смотришь?

ТИМОФЕЙ. Родные места смотрю. Снег. Красиво. (Молчит.) Ты смотри, идут, идут все с колясками, с детьми идут. У всех черепа приплюснутые, будто их из влагалища когда доставали, всем головы прищемили, смотри, смотри, дебилы, а?! Куда они их рожают? Зачем, кому, для чего? Для тюрьмы кадры? Они что, без электричества живут?! Почему детей столько нарожали?! А оградка в детсадике как на кладбище, из железных прутьев сваренная. И пруты торчат из земли, будто Мамай прошёл, война! Белья развесили, все свои жопотёрки, трухоёбки на выставку поставили, постеснялись бы барахло это всем показывать! А собаки собачью свадьбу играют! Зачем я два года мечтал сюда приехать, зачем?! (Плачет.) Будь ты проклят, беленький, пузатенький, силикатный кирпичик, а кто тебя выдумал - пусть в гробу перевернётся! Смотри, как я не видел раньше: будто заехал на край света и дальше нету земли, обрыв, пропасть, поедь - нету там земли! За заводом, там нету домов, людей, там ничего там нету, понимаешь?! Нету леса, а обрыв, и воды даже нету! Обрыв в пустое! Мамки нету, отец женился! И все с колясками, все детей рожают. Да их всех кастрировать, стерилизовать надо, они зачем плодятся тут, скажи?! Как племя вышло из гор! Не люди, а выродки! Они ж не люди, их к концу земли пригнали, нате, жрите силикатный кирпич, сдыхайте, а они смеются ещё, разговаривают, гулеванят, а яма-то, яма-то, могила, она вот тут, у ихнего дома она, вырыта уже для них, шаг - и упадёшь, тебя присыпят сверху чуточку только, закопают и станцуют на тебе ещё! Ждут, чтоб сдох и чтоб твоё барахло растащить и в твою квартиру въехать! “Жучку” твою скорей-скорей разобрать на запчасти! В полпогреба хотя, но влезти! Мама, мама моя, зачем ты умерла?! Хоть бы ты меня пожалела!!!!!! Будто памятник возле дома - это мне стоит! Похоронили, колесо положили сверху и жёлтой краской замазали! А я после смерти своей, приехал, хожу, будто кино смотрю а меня никто не видит! Я пойду туда, свою фотку вставлю на памятник, пойду!!!! Мама, мама моя! Календарь старый, от мамы остался, вырезки там! Гляди, на! А она жгёт их! Смотри! (Бросился к печке, разбрасывает книги, рвёт из них листы.) “Если болят зубы”! Вот! “Вредители огорода”! “Посылторг предлагает”! “Народные приметы”!!! “Учимся шить”!!! Мама бедная! Бедная мамочка! Всё! Нету, сожгли!

ДАГМАР. (Кричит.) А ну, хватит!!! Сядь ты!!! Мужик ты, нет?! Рассопливился, мать моя женщина! Молчать!!! Это что такое, эпическая сила?! Хватит!!!

МОЛЧАНИЕ.

ТИМОФЕЙ. (Молчит, зубами скрипит, смотрит в окно.) Дай выпить мне! Дай мне выпить?! Не придёт никто. Никому не нужен. Зачем я пришёл сюда? Зачем?! (Молчит.) Между рамами комарик лежит. Мёртвый. Засох. “Вдруг, откуда ни возьмись, маленький комарик! А в руке его горит маленький фонарик!” (Смеётся.) Батя пьяный мне песню пел в детстве, колыбельную: “Ой, летели два гуся! Вот и песня тебе вся! Ай, ку-ку, ай, ку-ку, оба чпокнулись в муку!”

Вскочил, рванул балконную дверь, выбежал на балкон, схватил коляску детскую, выкинул её на улицу, кричит:

Эй, уроды?! Не прихóдите ко мне, по-людски меня встретить? Не надо! Идёт проверка сигналов гражданской обороны! Старший сержант Тимофей Востриков пришёл из армии! Всем сохранять спокойствие, козлы! Не прерывать своих занятий!!!!

Молчит, плачет, смотрит на коляску, которая в сугробе лежит, смотрит на снег, который с неба всё падает и падает мелкими снежинками.

Закрыл дверь, вошёл в комнату, сел за стол. Молчит.

Как в стране глухих, видала? А они и не прерывают. Не обращают, хоть ори, как сирена, хоть - не ори, хоть война, хоть бомба им. (Молчит.) Я в детстве вставал на трассе, смотрел на машины, которые мимо проезжали и складывал цифры, которые на них были. Складывал, чтоб получилось, что первые две и вторые цифры в сумме сходятся и тогда - будет счастье! (Смеётся, слёзы вытирает.) Вот, 66-57, ура, счастье! Или 45-18, тоже счастье! Сколько счастья у меня было в детстве! Целый день кучу счастья себе нагадывал, слышишь, Рамгадка?! Полное счастье. Полные штаны счастья. Всё. Стоп, машины. Рамгадка, я не буду больше плакать. Хватит. Давай, хватит, ври дальше. Расскажи мне что-то красивое, давай мечтать с тобой, говорить, что-то красивое-прекрасивое расскажи, такое хорошее-прехорошее расскажи, расскажи скорее, соври, ну, Рамгадка, ну?!

ДАГМАР. Слушай, расскажу! Расскажу, Тёмочка, расскажу сейчас! (Вытерла слёзы, быстро.) И вот, и вот, и вот, я иду по Нью-Йорку. Иду, иду, иду! И я её встречаю, Дагмар Фридерик эту, встречаю там, и спрошу, и спрошу её, и я её спрошу потом …

ТИМОФЕЙ. Ну, спрашивай, спрашивай уже?!

ДАГМАР. Я ей сначала расскажу про мамку: у мамки её фотки были, мамке она нравилась, мамка всё на диван ляжет и смотрит на фигурное катание, так ей нравилось, аж плакала. И всё меня смотреть заставляла. И я смотрела. Я всё смотрела в детстве в телевизор, на эту Дагмар, на её харю крашенную и думала: я тоже стану фигуристкой, буду танцевать и все будут хлопать мне. И я поеду по всему миру, везде-везде, и будет на заборах написано: “Дагмар Зинькова, Раша”! Вот, расскажу ей про это, а потом скажу: “Как я тебя, падла, ненавижу! Как я тебя ненавижу, морда фашисткая! Ненавижу, за то, что ты мне со своим именем жизнь поломала! Всю жизнь, скажу, я тебя пальцами, когтями, ногтями хотела из телевизора достать, схватить за волосы твои, перекисью сожжённые, и мордой крашенной потаскать тебя по нашему силикатному заводу, потаскать за кудри твои по нашим улицам, сунуть в говно, что на улице лежит, потаскать и сказать тебе, падла: “За что?! За что тебе так, а мне - так?! За какие грехи мои?! Что я сделала в жизни такое, кого убила, кого предала, кому дорогу перешла, что мне - так, а тебе - так?! Почему я тут, на краю пропасти живу, почему, а ты - там?!” (Молчит, курит.) Вот, мать моя женщина, блин Толстой, мама мия, жизнь, а? Представляешь, Тёма, когда я маленькая была, один раз так испугалась, что умру, а мамка мне сказала - умная, блин Толстой, была, учительницей в школе работала, ну вот - сказала мне она: “Подожди, Дагмар, доченька, постой, вот ты вырастешь когда, люди, нет - человечество, то есть, все люди! - что-то такое придумают, блин, чтоб люди не умирали вообще! Чтоб было бессмертие! Ты же видишь, - говорила она, - как наша советская техника и наука развиваются - ого-го! Так что - жди!” И взяла и - померла. А я ждала. Ждала и жду. Выросла, и вот - ты видишь, что творится, ты видишь, что эти гады, эта порнография ничего не придумали, ничего!!! Батя помер, мамка померла. Я одна. И мне скоро. Мамка умерла, я на заводе, на прессе. После смены, в комбинезоне, каждый день я к ней на могилку ходила, и спрашивала её там: “Ну, зачем, зачем ты меня так назвала, мама, зачем, дура ты такая? Про что ты мечтала? Зачем?!” Пойду завтра снова на кладбище, спрошу у неё: зачем, зачем ты так меня назвала, мамка, зачем, мамка, зачем всю жизнь мне поломала, зачем?! Не Маша, не Нина, не Вера, а так?! Зачем? (Пауза.) А Дагмарша - она танцует, сука! Носится по льду! Туда-сюда! Да чтоб ты сракой своей за один танец сто раз на лёд хряснулась! Тройной тулуп, падла, с вывертом! Падла, сальто-мортале, чмо!!! (Молчит.) Ладно, чего там. Едешь, нет? Сваливаем отсюда. И чем скорее, тем лучше.

ТИМОФЕЙ. Сейчас. Покурю и поедем.

ДАГМАР. Да на что ты надеешься, я понять не могу?! Ты же сам сказал?!

ТИМОФЕЙ. Хоть с отцом-то надо повстречаться. Ну, мы же люди, Рамгадка?!

ДАГМАР. Кто люди? Мы - люди?! Собаки мы, Тёма. Китайцы. Хуйвенбины мы. Порнография мы. А про батю, я тебе расскажу, какой он, батя твой, можешь не встречаться. Вот такой: на лысой макушке лейкопластырь - вырос, всё башкой ударяется об двери, красная майка на нём с надписью “Бойс”, майка чаем облитая, в кроссовках он - молодится, ебака-парень! А на шнурках кроссовок репей пристал, штук пять репеек, так и таскает за собой. Короче, порнография жёлтая, при смерти, гнилой, а ходит как принц - молодая ведь жена! И ты такой станешь. Оставайся. Мне что? (Смотрит на свои руки.) У меня такие руки худые стали, кольцо сваливается, потеряю ещё …

ТИМОФЕЙ. Бриллиантовое? Ври, чего уж.

ДАГМАР. Оловянное. Мамино. Я его сняла с неё. Сколько оно, это колечко, видело, сколько оно на её руках перевидело, сколько она поработала руками этими, руки бы ты её видел, мамкины руки несчастные, мамкины руки с оловянным колечком, как она их в гробу сложила, видел бы ты, видел бы ты … (Молчит, встала у зеркала, причёсывается.) Ничего. Я опять в бронзе. Пёрышки вот только почистить и всё. Врёшь, не возьмёшь! А знаешь, как я дочку свою назову? Думаешь - Мадонна? Думаешь - Леди Диана? Не-ка! Тереза! В честь Муттер Терезы! Она же бедным помогала. Пусть и моя помнит, что её мамочка из бедных, из нищих, из собак-собачьих вылезла на кучу говна, блин Толстой! Вот найду какого производителя, дочку рожу, выращу, вот тогда я буду вот что делать! Слушай! Позвоню ей откуда-то из работы, или ещё откуда, может, из машины, по телефону и скажу: “Доченька, как там дома? Уложила внучка спать? Молодец. Я возьму бутылочку водочки? Или две взять? Для нас для двоих? Ты взяла уже три? Молодец. Уложи внучка, сготовь пельмешков, я приеду и мы с тобой, доченька, как следует вмажем.” И вот я приезжаю домой, и мы с ней напиваемся до чертиков, до блевотины, до усрачки, до усёру полного!!!! (Хохочет.) Вдвоём. Вот о чём я мечтаю, Тёмочка! Она мне будет родная дочка и потому она будет своя в доску и всё-всё будет понимать! Выпьем и начнём мы с ней мечтать, про всё-всё на белом свете!!! Да, вот я мечтаю, чтоб так было. И никак иначе! Понял?! Ничего ты не понял, Тимофеечка. О-о, я понимаю Ниловну! Которая - мать, мамка Павла Власова была которая! Которая хотела перевернуть всё, революцию сделать! Я б тоже пошла листовки кидать! В “Монополку” пришла бы и раскидала бы их там, потому как там водки - десять сортов, а хлеба нету! О, рашен пипл вери гут, амй сори! (Села за стол, молчит.) По дороге море собак и кошек раздавленных. Недавно ехала и собаку задавила. Их куча, собачья свадьба, перебегали дорогу, и она бежала, дура, потому что хотела трахаться, и ничего не видела, и попала мне под колёса, идиотина такая! Я мухи не обидела в жизни, а тут - собаку задавила! Гадина такая, зачем она мне навстречу побежала?! Я её хоронила, там, у дороги, вся в крови и грязи была. Знаешь, что это значит, Тёма? Значит у шофёров эта примета, что следующий будет - человек.

ТИМОФЕЙ. Где будет?

ДАГМАР. Следующего задавлю человека, вот что это значит. И посадят меня в тюрьму и буду сидеть в одиночной камере, мне в дырку будут подавать обед и ужин, баланду тюремную. Вот там-то мне и поменяют мою сексуальную ориентацию. О! И там я буду сидеть и ждать - пенсии и климакса, сидеть много лет, в темнице сырой! “Сижу за решеткой в темнице сырой! Вскормлённый в неволе орёл молодой!” (Кричит.) “Мы вольные птицы, пора, блядь, пора! Туда, где за морем синеют гора!” Правильно! Но этом потом, а пока мы с тобой поедем, Тёмка! Тёмка, ты меня будешь охранять и, как мой охранник, мы с тобой поедем в Копенгаген! Давай, будто ты - моя доченька, и мы с тобой мечтаем, ага?

ТИМОФЕЙ. (Уронил голову на стол.) Где все, где все?! Почему не идут? Позвони ещё кому, постучи походи, ну, пусть придут, ну, где народ, почему не идут, ну?!

ДАГМАР. (Гладит, целует Тимофея, плачет.) Слушай, мы поедем в Копенгаген. Поедем проветрится. Поедем. Только смотри, Тёма-Тимофей, меня в Копенгагене не дербань, не дёргай, не спрашивай: а где тут музей, где тут магазин, где тут порношопы и так далее. Да, Тёма, я там всё знаю, все улки-переулки, все шопы, я там была сто раз, я устала от Копенгагена, но, Тёма, не надо, не спрашивай, не надо, Тёмочка, не спрашивай меня. Я тебе говорю сейчас, тут, в силикатном, в нашем “восьмиквартирном” говорю, сразу, у порога, что я тебе - не скажу, где там что и как. Не скажу. Я так устала от вашей России, блин Толстой, мать моя женщина, эпическая сила, мама мия, что я сяду там в кафешке, на улке, сяду, возьму бутылочку красного винца. Или - нет, коньячку “Хэннесси”, знаешь такой? Куда тебе, сельпо! Возьму “Хеннесси” и потихоньку буду пить-попивать, Тёмочка, пить-попивать и всё, тянуть буду через соломинку его. Так что, я тебя предупредила: в Копенгагене меня не дербань, и всё! Я буду пить там и смотреть на всех, кто идёт по улице, как они одеты, как живут, все эти французы.

ТИМОФЕЙ. Копенгагенцы.

ДАГМАР. Молчи! Если будем в Париже - ладно, так и быть, я покажу тебе, покажу тебе порношопы и Джоконду, так и быть. Только ты там ничего не увидишь Тёмочка. Ничего не увидите вы. Потому что перед Джокондой, Тёмочка, вот такой толщины пуленепроницаемое стекло. И её, практически, не видно, вот в чём суть юмора. В “Огоньке” лучше её посмотреть, там - она выглядит лучше, чем там, в Париже, за пуленепроницаемым стеклом.

ТИМОФЕЙ. Пуленепробиваемым, дура.

ДАГМАР. Не воняй, Тёмочка, пуленепроницаемым, я знаю лучше. Как поедем - сошью платье по протоколу, и пойдём, и встретимся с ЮНЕСКО, и будем мы там в платьях по протоколу которые положены, блин Толстой, ходить, выступать, коктейли жрать! Ты будешь играть на баяне, а я петь про китайцев! Играй! Играй прощальную! Одной рукой, одним пальцем, играй, играй!!!!!

Схватила баян, сунула его Тимофею, Тимофей пиликает что-то, Дагмар поёт во всю глотку:

Жили-были три китайца!

Як! Як Цидрак! Як Цидрак Цидрони!

Жили-были три китайки!

Ципка! Ципка Дрипка! Ципка Дрипка Дримпомпони!

Все они переженились! Як на Ципке! Як Цидрак на Ципке Дрипке!

Як Цидрак Цидрони! На Ципке Дрипке Дримпомпони!

У них родились дети! У Яка с Ципкой - Шах!

У Як Цидрака с Ципкой Дрипкой - Шах Шарах!

У Як Цидрака Дрони с Ципкой Дрипкой Дримпомпони - Шах Шарах Шарони!

Бегает по комнате, цветы подбрасывает, вату из-под цветов кидает, как снег, хохочет, Тимофею на плечи ваты положила: сидит он, будто снегом припорошенный, сидит, голову на баян склонил, пиликает одной рукой.

Пришла Лилия, поставила банку с огурцами на стол. Села.

ТИМОФЕЙ. (Перестал играть, плачет.) Где все? Где моя мама? Где папа мой? Где моя жена, невеста? Где дети мои, где моя свадьба? Где всё?

ЛИЛИЯ. Напелись? Ешьте огурцы и всё. И уже уезжайте, а? Ну, хватит, а? Едьте. Всё.

ДАГМАР. (Хохочет.) Мы поедем сейчас, да, Тёмочка? Вот и Лилёк пришла! Я раздухарилась чего-то, а?! Давай, помечтаем, Лилёк, блин Толстой! Нам Лилёк сыграет нашу мечту! Мы померли, сидим вдвоём с Тёмкой в комнате, и мечта наша - свадьба наша началась вдруг, да? Давай!

ЛИЛИЯ. Чего ты завыдумляла? Уезжайте, а?

ДАГМАР. Давай, а то ведь мы не уйдём, так и останемся тут с тобой, блин Толстой, на нервы капать будем! Расскажи что-то красивое. Давай! Тёма, согласен, он тоже хочет красивое? Помечтаем, ага? Давай, ну?

ЛИЛИЯ. Не хочу я вам свадьбу играть. Играла уже ему. Мне неинтересно. Уезжайте.

ДАГМАР. Ну, не надо. Я сама сыграю. Вот. Померли. Блин Толстой, мама мия, лайф ис харт, угар, кислота. Нас поставили в комнату. В гробах, сижа. Ток пустили. Музыка. Где музыка?!

Встала из-за стола, включила проигрыватель, заиграла музыка, Дагмар простыни достала, ходит с ними по кругу, Тимофея и Лилию цветами осыпает, приговаривает весело:

Вот тебе жених, вот тебе невеста, живите вместе, вот тебе мать, вот тебе отец, живите наконец. Вот тебе солнце, вот тебе луна, живите два. Вот тебе солнце, вот тебе луна, живите два. Живите два. Свадьба - с цветами. С розами! Потому что розы - это любовь! Это правда, не вру! Церковь в цветах, все песни поют! И мы под ручку идём, и смотрим на купол, на ангелов, много-много ангелов и цветами нас засыпают, засыпают, засыпают, засыпают, засыпают … И тут сто тысяч току дали и мы - сгорели. Пшик. Нету. (Молчит, села, улыбается.) Вот, и свадьба. Сиротские слёзки, а не свадьба. Ну, хоть такая. Едешь, нет?

Наверху что-то падает на пол.

ТИМОФЕЙ. (Кричит.) Да кто там ходит, кто, кто, кто, кто, кто?!

Выскочил в подъезд, бежит на второй этаж. Пнул ногой дверь, вошёл в квартиру. Молчит, смотрит. Подошёл к печке, открыл её. Молчит. Пошёл вниз, раздетый вышел на улицу, идёт к памятнику, сел на лавочку. Женщина с сумками опять подошла к нему, села рядом.

Чего надо, ну? Напугал. Или ты баба, что ли? Ну, что? (Пауза.) Ты кто? Чего ходишь тут? Алкашня, иди отсюда, побируха, ходят, чего надо? Милостыню надо? А у меня нету. У меня откуда? Я бы сам сел у остановки, просить чтобы, чтобы мне кто дал чего, понимаешь ты, нет? Ни квартиры, ни жратвы, ни отца, ни матери, никого … Иди. Вам лишь бы глотку залить, пропойцы, надоели … Собрать всех по всем вокзалам, керосином облить и сжечь. (Молчит.) Ты кто? Ты чего тут? Ты кто? Ты чего смотришь, как собака какая, а? (Пауза.) Мама, это ты? Мамочка, ты? Ты же умерла, мамочка моя? Ты не умерла, мамочка? Я знал, знал, что ты не умерла, мамочка … Ты что тут, мамочка? Ты же умерла, мама? Ты почему здесь, мама? Это ты, мама? Мама, ты, мама? Мама? Мама моя, мама моя, мама моя, мама моя, мама моя, мама моя …

Женщина поднялась, ушла в туман, шаркая обувью по снегу. Тимофей молчит, смотрит широко открытыми глазами в темноту.

Дагмар и Лилия в комнате, за столом. Дагмар цветы перебирает, на свет их разглядывает.

ДАГМАР. Лилька, прости меня, а? Прости дуру. Не со зла я. А?

ЛИЛИЯ. Да ладно, Бог простит, всяко бывает, чего там.

Пришёл Тимофей, быстро сел за стол.

ТИМОФЕЙ. Всё? Всё. Всё. Всё. Ну, прощайте давайте. Отца так и не увидел. Не говори ему, что я приезжал. Не надо. Пусть думает, что я - погиб за нашу великую могучую Родину. Вот так. Так лучше. Да, погиб. Так красивее. Надо было мне там погибнуть всё ж таки. Дурак я. Скажи: телеграмма пришла, что погиб. Да, да. Скажи: телеграмму спалила. Он поверит. Скажи так. Да, да.

Сидят.

ДАГМАР. Едешь?

ТИМОФЕЙ. Еду.

ДАГМАР. Один?

ТИМОФЕЙ. Один. (Встал, надел шинель, сел за стол. Молчат.)

ДАГМАР. (Дагмар достала бумажку из сумочки.) Я знала. Прощай. Прощайте. Я прочитаю на прощание вам что-то.

ТИМОФЕЙ. Что?

ДАГМАР. Написала тут кое-что, чтоб не забыть. Тише, прощаемся. (Читает.) “До свидания, мои дорогие земляки. Я уезжаю! Теперь точно: уезжаю. И не приеду никогда.”

ТИМОФЕЙ. До свидания.

ДАГМАР. Тихо! “Я уезжаю, а вы остаётесь. Я поеду в Америку или в Австралию и везде расскажу о вас, о том, что вы живёте на белом свете, на краю белого света, живёте на силикатном заводе. Нет, я не буду жаловаться, что вам плохо. Я скажу им: “Какой талантливый у нас русский народ! Один пляшет, другой вышивает, третий лобзиком вырезает, четвёртый поёт.” Расскажу, что ты, Тёма, играешь на баяне, а Лилия в это время делает из бумаги розы и лилии. Рай на земле.”

ТИМОФЕЙ. На край света приехал. Поеду.

ЛИЛИЯ. Никакой не край света. Живём, как люди. И хорошо тут. Тихо, спокойно, машины не ездят, трамваи не гоняют, вот и спокойно …

ДАГМАР. Тихо! (Читает.) “Нет, я скажу, что вы живёте более-менее, не хуже других. Что вы рожаете, и что помираете иногда тоже, приходите из армии, ругаетесь, пьёте, гуляете, танцуете, смеётесь - то есть, ведёте себя как все-все люди на белом свете, не как звери, а как нормальные люди, как - человеки. И я рада тому, что пока я была тут, у вас, вы проснулись от литургии.”

ЛИЛИЯ. Кончай. Едьте.

ДАГМАР. Тихо! (Читает.) “Мне отрадно было видеть вас всех, но я с вами прощаюсь. Надеюсь, до скорого свидания. А про себя скажу, что сама я себя обсчитала, обвесила, обмеряла. Ну, так что уж теперь? До свидания. Или - прощайте: так лучше. Ваша Дагмар Зинькова.” (Сложила бумажку, выкинула в печку.) Сгорела как быстро. Вот. Попировали. Счастливо-жопослива. Пошли?

ТИМОФЕЙ. Пошли. Прощайте.

Встали из-за стола, стоят, молчат.

ДАГМАР. Постой. Куда торопишься. Это ж тебе не сборка автомата Калашникова. (Улыбается, в глаза Тимофею заглядывает.) Почеломкаемся, нет?

ТИМОФЕЙ. Почеломкаемся. Родные, вроде.

ДАГМАР. Давай. (Поцеловала Тимофея.)

ТИМОФЕЙ. (Лилии.) И ты будь здорова. Тоже родная. Береги его, смотри. (Поцеловал Лилию.)

ЛИЛИЯ. Уходите, да? Да останьтесь, сейчас, приедет он, отец-то. А? Нет? Что ж обиделись?

ТИМОФЕЙ. Нет. Прощай.

Радио стало говорить: “Говорит штаб гражданской обороны. Идёт проверка сигналов гражданской обороны. Просим население не прерывать своих занятий”.
Тимофей хлопнул по баяну рукой, пошёл из квартиры. Стукнулся головой о притолоку. Молчит. Вышел.
И Дагмар вышла, встала у подъезда.
Сирена воет.
Дагмар стала вырванные ёлки садить в снег. Разгребает ямку, ёлку в неё засовывает, ногой вокруг притрамбовывает.
Лилия у окна сидит.
Тимофей пошёл с дипломатом в руке к остановке.
С неба вдруг упал листочек белый. Белый-белый и прямо Тимофею под ноги. Тимофей посмотрел на листочек, потом на небо, поставил вещи, поднял листочек и стал читать, что на листочке написано. Улыбается, снова и снова на небо смотрит.
Подкатил автобус, раскрыл двери, из передних дверей вышли мужчина и женщина в серых пальто, с большими картонными ящиками в руках, идут к дому, смотрят в землю, молчат.
Тимофей, мельком глянув на эту парочку, прыгнул в автобус, в заднюю дверь. Листочек с неба держит в руках. Дверь тут же закрылась, Тимофей прижался к автобусному стеклу носом, смотрит, смотрит, смотрит …
Смотрит, как идут к дому эти двое - мужчина и женщина, смотрит, как в окно на них смотрит Лилия - старушка в белом халате; она так же, как и Тимофей, прижалась носом к стеклу.
Мужчина и женщина идут, смотрят в пол, вошли в подъезд, но Тимофей уже этого не увидел - уехал автобус на трассу, мимо памятника проехал, укатил … Сирена смолкла. Тихо-тихо. Снег падает с неба, первый.

И вдруг пошли из всех домов, из всех квартир люди, пошли цепочкой, по белому-белому снегу, пошли, пошли, пошли …
Все вышли вдруг, весь силикатный посёлок вышел из своих комнат, комнатушек, сараек, сараюшек, из всех своих подземных гаражей и гаражиков, из всех дырок и гарищ, все вышли вдруг на улицу, на снег. Они в фуфайках, в каких-то старых пальто, с детьми, колясками, их так много, они идут и идут, идут через трассу, в степь …
Дагмар завела машину. Стекла в машине внутри сразу запотели и побежали быстро капельки по стеклу. Дагмар нажала на газ, мигнула фарами в тумане и уехала вслед за автобусом, по его колее.

А люди всё идут и идут, идут туда - за завод, за трассу, в степь. Потом вдруг побежали, побежали, что есть силы.
Подбежали туда, к краю земли, заглянули - а правда, что там? Правда там - пропасть, темнота, там нету ничего? Встали у края, заглядывают вниз.
Туман ушёл и видно стало, что - нет.
Нет там пропасти.
Там земля такая же, как везде, такая чёрная и хорошая, наша земля.
Там - земля. Там нету пропасти. Там пропасти нету. Там - пропасти нету, нету, нету, нету, нету, нету.

Темнота
Занавес
Конец

г. Екатеринбург, декабрь 1998 года