Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Девять белых хризантем

admin  — 07.05.19, 10:07 pm

новости
Девять белых хризантем
Современная мелодрама в двух действиях
Блистательной актрисе
Галине Умпелевой

Действующие лица

ВАЛЕРИЯ СЕРГЕЕВНА БОЛДЫРЕВА – в прошлом балерина, 39 лет
АРТУР – 17 лет
ГЛЕБ – 45 лет
МИЛИЦИОНЕР – 25 лет
МАЙОР МИЛИЦИИ – 50 лет

Действие пьесы происходит в течение одной осенней ночи в комнате милиции аэропорта заштатного приграничного городка. Наши дни.
 
Путник, будь осторожен: ты здесь как слезинка на реснице аллаха…
Туркменская пословица

Первое действие

Комната милиции в небольшом аэропорту заштатного приграничного городка. Стол, стулья, на стене – карта Союза с синими аэрофлотовскими линиями. В комнате полумрак, горит настольная лампа.
Слышится объявление по аэропорту: «Объявляется посадка на рейс двести восемьдесят семь-пятнадцать. Стойка – два. Багаж…».
Пауза. Отдаленные разговоры, бормотание «радиограммы».
Открывается дверь в центре комнаты. МИЛИЦИОНЕР крепко держит под локоть ВАЛЕРИЮ, ведет ее в комнату. Валерия в стареньком белом плаще, с потертым чемоданом, с небольшой сумочкой через плечо, с большим букетом белых хризантем в руках. Она удивлена, напугана.

МИЛИЦИОНЕР. Проходите, прошу вас. Проходите!

ВАЛЕРИЯ. В чём, собственно, дело? Я не понимаю… Мне нужно на самолет… В чём дело? Я не понимаю…

Стала вырываться, милиционер схватил ее в охапку насильно, грубо усадил на стул.

ВАЛЕРИЯ (вскрикнула). Да вы что?! С ума сошли? Пустите сейчас же! Слышите?! В чём дело? Слышите?

МИЛИЦИОНЕР. Тихо, я вам сказал! Сидеть! Я сказал – сидеть!

Валерия села, ошалевшими глазами оглядывает комнату, пытается взять себя в руки, поправляет прическу.

ВАЛЕРИЯ. Да что, собственно говоря, случилось? Что случилось? Вы мне толком объясните? В чём дело, что случилось? Ну?

Милиционер встал у стола, кашлянул в кулак, достал из кармана паспорт Валерии.

МИЛИЦИОНЕР. Скажите, гражданка, сколько вам лет?

ВАЛЕРИЯ (не мигая). Что?

МИЛИЦИОНЕР. Скажите, гражданка (По слогам, с паспорта:) Бол-ды-ре-ва… Гражданка Болдырева, сколько вам лет?

ВАЛЕРИЯ. Ну, тридцать девять… Хотя женщинам таких вопросов не задают…

МИЛИЦИОНЕР. Кокетничать будете в другом месте. Значит, тридцать девять? Та-ак… Та-ак… А почему у вас фотография наклеена на третьей странице паспорта?

ВАЛЕРИЯ. А как она должна быть наклеена? Я не понимаю? Как?

МИЛИЦИОНЕР. Не как, а где. Вам, значит, тридцать девять? А ведь вам никак не дашь этих лет, никак не дашь…

ВАЛЕРИЯ (всё еще не врубившись). Я уж и не знаю – спасибо вам говорить или что…

МИЛИЦИОНЕР. Не надо мне спасибо говорить, не надо… (Он при исполнении.) Скажите мне лучше, почему у вас фотография вместо того, чтобы быть наклеенной на второй странице паспорта, наклеена на третьей?

ВАЛЕРИЯ. Господи, ничего не понимаю. Да откуда мне знать-то?

МИЛИЦИОНЕР. Итак, фотография у вас на третьей странице… (Снял с паспорта целлофановую обложку, показал паспорт перед носом Валерии). Чем вы это объясните?! Ну?! Быстро?!

ВАЛЕРИЯ. Да откуда мне знать-то? Я не знаю… (Переложила букет в другую руку.) Так надо, наверное… В паспортном столе мне так сделали…

МИЛИЦИОНЕР (медленно). Значит, в паспортном? Ясно… Всё с вами ясно, гражданка Бодырева… Бол-ды-ре-ва…

Слышно объявление по радио: «Закончилась посадка в самолет, следующий рейсом двести восемьдесят семь-пятнадцать… Повторяю…».
Валерия встала.

МИЛИЦИОНЕР. Садитесь, садитесь, гражданка Болдырева…

ВАЛЕРИЯ. Послушайте! Через минуту у меня самолет уходит, то есть улетает, вы понимаете? Я лететь должна, понимаете? Отдайте паспорт, слышите? И идите от меня к чёрту! Вам что, заняться нечем, да? Чего вы ко мне пристали? Что вам от меня нужно? Ну, в конце-то концов?!

МИЛИЦИОНЕР. А вот насчет чёрта – не надо. Не надо, гражданка Болдырева. Иначе придется отвечать сразу за… Сразу за всё, ясно? Садитесь!

ВАЛЕРИЯ (решившись). Ну, что же. Хорошо. Пусть паспорт остается у вас. А я – полетела. Потом всё равно пришлете. Куда вы денетесь. Там есть адрес.

Пошла к двери.

МИЛИЦИОНЕР. Садитесь! (Повторно выскочил из-за стола, схватил Валерию за руку и буквально потащил к стульям.)

ВАЛЕРИЯ (бьет его букетом, лепестки хризантем летят на пол). Пусти, дурак, больно! Пусти, пусти!..

Сбила фуражку. Милиционер сжал руки Валерии. Тяжело дышит.

МИЛИЦИОНЕР. Вы тут руки не распускайте… Не распускайте, ясно? Здесь вам не тут… Ишь, тоже… Распускают…

Усадил-таки Валерию, одернул китель, натянул фуражку.

ВАЛЕРИЯ (плачет). Да что же это такое?.. Это что за самоуправство? Это что… Что такое?! Да что же это?..

МИЛИЦИОНЕР. Не самоуправство. У вас фотография в паспорте на третьей странице. Вот. Ясно?

ВАЛЕРИЯ. Ну и что? Что такого? Что?!

МИЛИЦИОНЕР. А то, что граница от нас – двадцать пять километров.

ВАЛЕРИЯ. Что? Граница? При чём тут? Что?

МИЛИЦИОНЕР. А вот то! Двадцать пять (Пауза.) километров!!!

Молчание. До Валерии начинает доходить. Сначала тихо, а потом уже в истерике она принялась хохотать.

ВАЛЕРИЯ. Та-ак… Так, значит… Ясно… Значит – я шпионка? Да? Да? Шпионка? Так, по-вашему?

МИЛИЦИОНЕР. Не шпионка. А проверить вас всё же следует. Ясно?

ВАЛЕРИЯ. Проверить, да? Проверить, да? Ага, проверить, значит, да? Значит, я шпионка? Вот. Значит, я шпионка? Вот у меня – полный чемодан автоматов, винтовок, бомб! Проверить, да? Тут у меня ракеты, рация! Проверить, да? Как же без рации? Без рации никак нельзя! Никак! Явки-шифры – всё у меня тут, в чулках запрятано! В лифчике у меня по бомбе!.. А вот тут у меня…

МИЛИЦИОНЕР. Прекратить! Сидеть! Прекратить!

ВАЛЕРИЯ. Ага, что, не нравится? Нет, слушай уж! В лифчике у меня по бомбе, а вот тут у меня – да! да! да! – тут у меня наган, понял? Револьвер! Маузер! Кольт! Парабеллум! Ну, что же ты не проверяешь, если уж совсем дошел до маразма?! Давай! Давай!

Начала дрожащими руками расстегивать кофточку.

МИЛИЦИОНЕР (покраснел). Прекратить! Сидеть! Сидеть, говорю! Я вам сказал – сидеть!

ВАЛЕРИЯ (плачет). Господи, ну что за ерунда? Вы сами-то соображаете, что вы делаете? Мало того, что мой самолет улетает через минуту, а следующий только завтра утром, мало того…

МИЛИЦИОНЕР. Если мало – прокурор добавит. (Пишет что-то на листке.) До выяснения некоторых обстоятельств вам придется задержаться здесь у нас. (Кашлянул, начал допрос.) С какой целью вы прибыли в наш город?

ВАЛЕРИЯ (кричит). Да не с целью я была, не с целью! Я здесь ставила танцы в филармонии, в балете! Я балетмейстер по профессии, балерина! Меня пригласили на постановку танцев из другого города, понимаете? Вы в филармонии ни разу не были? Были вы там или нет? Отвечайте!

МИЛИЦИОНЕР (кашлянул). Здесь вопросы задаю я.

ВАЛЕРИЯ (вспомнила). Да вот же, вот! Ребята из филармонии меня провожали! Ребята из балета! Цветы вот мне подарили! Они, наверное, еще на остановке такси, они еще не уехали, наверное! Пойдемте, я вам их покажу, они вам скажут, что я – это я, понимаете? Пойдемте!

МИЛИЦИОНЕР. Сидите. (Пауза.) Вы очень часто повторяете слово «понимаете». Я понимаю. В филармонии я ни разу не был, но я всё понимаю. Всё понимаю. Всё.

Пауза.

ВАЛЕРИЯ (тупо). Понимаю… Понимаю… (Смотрит на часы, тихо, без эмоций.) Мой самолет улетел пять минут назад…

МИЛИЦИОНЕР (продолжает допрос, напористо). Итак, где вам выдавали паспорт?

Пауза.

Я говорю, где вам выдавали паспорт, ну?

ВАЛЕРИЯ (безразлично, разглаживая лепестки цветов). Отстаньте, ради бога… Там всё написано… (Вытерла слёзы.)

МИЛИЦИОНЕР. Вы должны сами сказать!

Молчание.

Что у вас в сумочке?

ВАЛЕРИЯ. Доллары и иены, я ведь вам, кажется, сказала… Смотрите сами, вот они…

Встала, положила сумочку на стол, принялась составлять стулья так, чтобы на них можно было лечь.

МИЛИЦИОНЕР (привстал). Что… Что вы делаете?

ВАЛЕРИЯ. Что, что… Спать хочу… Вот что… Вы ведь всё равно будете разбираться до самого утра… А я устала. Я в конце концов хоть и преступница, но хочу спать… Я женщина, чёрт побери! Мой паспорт у вас. Да, в сумочке сто пятьдесят рублей денег и билет на самолет. Не потеряйте. Эти деньги мне заплатила филармония за танцы. Всё. Идите. Разбирайтесь, делайте что хотите, я вам всё равно ничего не скажу. И потушите верхний свет. Звоните в филармонию, в ГПУ, в НКВД, начальству своему докладывайте, что задержали шпионку международного масштаба, а я – хочу спать. Всё. Разберетесь – разбудите…

Валерия сбросила туфли, легла на стулья. Укрывшись плащом, рядом с лицом положила хризантемы.

МИЛИЦИОНЕР (не очень уверенно). Здесь спать нельзя!..

Валерия молчит.
Милиционер присел, начал нервно шелестеть бумажками, что-то писать, изредка поглядывая на Валерию.
Резко зазвонил телефон.

МИЛИЦИОНЕР (громко). Да! (Спохватился, шепотом.) Слушает Мурзаков! Я говорю – Мурзаков слушает! Ну, в чём дело? А мне-то его куда?.. Ну хорошо, сейчас буду! Хорошо, говорю!

Встал, пошел на цыпочках из комнаты, осторожно прикрыл дверь.
Снова объявления «радиограммы», тягучие, хриплые, далекие.
Тишина.
Открывается дверь, милиционер втаскивает АРТУРА, тот пыхтит, упирается.

АРТУР. Пусти, гад! Пусти! Пусти, говорю!

МИЛИЦИОНЕР (зажал ему рот, шепотом). Чё орешь-то? Чё орешь-то? Знаешь ведь, что всё равно не выпущу!

Артур ошарашен, не сопротивляется.

И не ори! Человека разбудишь! Понял?

АРТУР (тоже шепотом). Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Почему вы меня хватаете за шиворот и тащите? Почему?

МИЛИЦИОНЕР (шепотом). А ты не сопротивляйся! Раз попался – не сопротивляйся! Садись! К столу садись!

Артур осматривается, одергивает куртку, садится.

АРТУР. А чего вы шепотом разговариваете? Как в анекдоте – пива холодного напились, да?

МИЛИЦИОНЕР. Помолчи! Пива! Умник! Юморист! Я тебе вот дам пива! Составим протокол! Фамилия?

АРТУР (громко). Ничего я не скажу!

МИЛИЦИОНЕР. Молчать! Документы есть?

АРТУР. Нету у меня никаких документов, ясно вам?

Пауза.

МИЛИЦИОНЕР (почесал затылок). Вот что. Я вызову сейчас сюда машину из города. Вот пусть они приезжают и разбираются с тобой, голубчиком. Мне со всякой шантрапой некогда разбираться! У меня самолеты на отправлении, понимаешь! Досмотр! Всё! Сиди тут пока и не вздумай чего сделать! Всё!

Пошел к двери, вышел, закрыл ее на ключ.
Пауза.
Артур встал, пошел по комнате. Артур – это красивый, высокий парень. Он в том возрасте, когда и не мальчишка уже, но еще и не мужчина. Во всяком случае, он очень хочет казаться взрослым. Иногда это у него получается. Одет Артур очень модно, даже претенциозно. Вероятно, он из семьи обеспеченных родителей. Впрочем, об этом мы вскоре узнаем…
Артур подошел на цыпочках к Валерии, чуть-чуть приподнял плащ над лицом, заглянул. Валерия сразу же вскинулась.

ВАЛЕРИЯ. Что? Кто здесь? Кто?

АРТУР (удивился). О-о-о! (Хмыкнул.) Я думаю, чего это он всё шепотом да шепотом… Думал, он пива холодного напился, как в анекдоте… А у него, оказывается, любовница здесь спит! Ну дает! На службе прямо! На работе! Вот я напишу на него заявление куда следует, напишу, напишу…

ВАЛЕРИЯ. Вы кто?

АРТУР. Ага, сейчас, сказал. Чтобы доложила ему – кто я и что. Я – никто, поняла? Человек без паспорта, ясно?

Валерия села, устало улыбается, поправила прическу.

ВАЛЕРИЯ. Послушай, человек без паспорта. Мне кажется, зайчик, что тебе и паспорт-то рановато иметь…

АРТУР. Я не зайчик, ясно?

ВАЛЕРИЯ. Извини. Я всех молодых людей называю по старой-старой привычке – зайчиками, кто постарше – котиками, а таких вот, как этот милиционер, – сусликами. Так что – извини.

АРТУР. Чего-чего? Как этот милиционер?.. Так ты… вы тоже задержанная? (Восхищенно.) Воровка?!

ВАЛЕРИЯ. Фу, зайчик. Мы с вами свиней не пасли. Я тебе в матери гожусь, а ты со мной запанибрата. Нехорошо. Невоспитанно. (Обстоятельно.) Я не воровка. Я простая советская шпионка. Понял?

АРТУР (по-детски удивлен). Как… шпионка?

ВАЛЕРИЯ. Ну, как. Натурально. Занимаюсь шпионажем, сбором сведений, вербую агентов, проверяю явки, шифры. (Рисуется.) К сожалению, не учла одного: в паспорте фотографию наклеила на третью страницу, вместо того, чтобы на вторую. Вот на этом и погорела. Представляешь? На каком-то пустяке! Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота!.. Ну, я как-то быстро выспалась. Положила вот рядом с лицом хризантемы, а они так мирно пахнут, что (Смеется.) я провалилась и минут десять спала, ну как убитая! Вот на этих стульях, представляешь? Ну, теперь ты давай расскажи о себе. На чём, интересно, ты погорел?

АРТУР. А зачем шпионке цветы?

ВАЛЕРИЯ (смеется). Зайчик, подарили мне их! За отличную службу ЦРУ! Что, не понимаешь? (Смеется.) Шучу я, шучу!.. Я балерина по профессии, балетмейстер! Ставила танцы в этом вашем городе, в филармонии, должна была улететь самолетом два часа назад, но меня задержал вот этот самый милиционер суслик из-за того, что у меня фотография в паспорте не на той странице наклеена. Будто я виновата. Я и знать-то про это не знала, где она там наклеена. А цветы мне подарили ребята, артисты из балета, когда провожали… Ну, да ладно. Ты-то как попал сюда?

АРТУР. Артистка? Настоящая?

ВАЛЕРИЯ (смеется). Только списанная… А не настоящая… Смотри, какие хризантемы… Белые. Самые красивые цветы. Девять штук… Девять белых хризантем… Хорошее начало для стихотворении в духе Бальмонта? «Девять белых хризантем, белый цвет и чист, и нем…». А?

АРТУР (встал, прохаживается по комнате, улыбается). Похожа-а-а!

ВАЛЕРИЯ. Что?

АРТУР. На артистку ты… вы, то есть, похожа…

ВАЛЕРИЯ. Почему это?

АРТУР. В цветах разбираетесь… Слова красивые говорите… Девять белых хризантем… Красиво!

ВАЛЕРИЯ (смеется). Очень красиво! Ну, давай знакомиться? И заодно расскажешь о себе. (Шепотом.) Можешь назвать себя, я не скажу милиционеру, как тебя зовут, обещаю!

Артур колеблется, потом решительно протягивает руку, оглядывается на дверь.

АРТУР (шепотом). Артур Липатников!

ВАЛЕРИЯ. Бог мой, какая секретность! Валерия Сергеевна. Очень приятно.

АРТУР. Вы что?

ВАЛЕРИЯ. Что? Я не поняла?

АРТУР. А, вы же приезжая. Нет, нет, ничего. Как, вы сказали, вас зовут?

ВАЛЕРИЯ. Валерия Сергеевна. Болдырева.

Артур хохочет.

Смешинка в рот попала?

АРТУР. Нет. Вы сказали – Валерия. У нас в школе был преподаватель французского Иван Иваныч. Так мы все его звали Жан Жаныч. Здорово?

ВАЛЕРИЯ. Зайчик, не вижу ничего смешного. И какая связь вообще, я не понимаю. Валерия – отличное имя. Отличное!

АРТУР (смеется). А как вас в детстве звали? Валерка? Как мальчишку?

ВАЛЕРИЯ. Меня звали Лерой! Лерой, понятно? Очень ласково. Сам-то ты каким имечком обладаешь – не подарок. Артур, да еще и Липатников. С ума сойти! Язык сломаешь!

АРТУР. Меня с детства и сейчас звали и зовут одинаково: Артур! Никаких ласкательных, никаких уменьшительных. Лерок разных там не было. И в пеленках, и в джинсах – Артур.

ВАЛЕРИЯ. По-моему, зайчик, твое детство и пеленки еще не кончились. До джинсов тебе расти да расти. Артур! Надо же! У меня у соседей точно так же зовут пса! Артур! Вот такой бульдог – с такой рожей! Нах-нах-нах-нах!

Пауза. Артур смеется.

АРТУР. Нда-а-а… Ну у вас и характерец! Как только муж с вами уживается? На одно слово у вас – двести штук, и все, как маленькие змейки – быстро-быстро укусили и разбежались по углам…

ВАЛЕРИЯ (сердится). У меня нет мужа, да будет тебе известно. Был, но мы с ним расстались. Мы с ним очень разные люди.

АРТУР. Вы говорите так, как пишут в книжках.

ВАЛЕРИЯ. Ты еще молод, Артур, чтобы разбираться в столь непростых, столь сложных вещах…

АРТУР. И снова как в книжке!

ВАЛЕРИЯ (вспылила). Хватит мне делать замечания! Я гожусь тебе в матери!

АРТУР. Сами просили, чтобы мы разговаривали. Вот я и говорю. Но если не желаете – будем молчать.

Пауза. Артур ходит по комнате.

Итак! В камере двое задержанных, подозреваемых! Они сидят и молчат, вот уже тридцать лет и три года, потому что один из них сказал: «Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и съест!».
Почти сразу же после его слов объявление «радиограммы»: «Товарищи пассажиры, будьте внимательны и осторожны. Не доверяйте своих вещей незнакомым людям…».
Артур и Валерия хохочут. Так всё складно получилось.

ВАЛЕРИЯ. Ну, кошка досталась ей! А мы можем болтать дальше, тем более, что времени у нас – вагон и маленькая тележка, до самого утра…

АРТУР. Меня скоро увезут! Будем торопиться…

ВАЛЕРИЯ (испуганно). Слушай, расскажи мне, что ты натворил? Куда тебя повезут?

АРТУР. В главное управление милиции, понятно? Я пробрался в самолет.

ВАЛЕРИЯ. Ну?

АРТУР. Хотел угнать его!

ВАЛЕРИЯ. Это шутка? Зачем он тебе? И как бы ты его угнал?

АРТУР. Это мое дело. Угнал бы. Есть у меня одна штучка… (Спохватывается.) Жаль, поймали… Сейчас был бы далеко…

ВАЛЕРИЯ. Фу, глупости! Ну, детский сад! Что ты болтаешь? Ты с ума сошел? Зачем это тебе нужно? Куда смотрят твои родители?

АРТУР. У меня нет родителей… (Помолчал.) Я детдомовский. Подкидыш. Сейчас учусь в пэ-тэ-у. И не будем больше об этом. (Резко.) Я знаю, что я делаю!

ВАЛЕРИЯ (огорошенно, долго рассматривает одежду Артура). Бедный мальчик… Несчастный мальчик… Совсем несчастный…

АРТУР. Если вы будете продолжать, то я заплáчу и обижусь на вас! Мы, детдомовцы, не любим, когда нас жалеют. Ясно?

ВАЛЕРИЯ. Молчу, молчу, молчу… Бедный мальчик… У него бредовые идеи… Это всё от лишений, от несчастий в жизни… Как я сразу не поняла…

АРТУР. Ну, не на сцене вы, не на сцене!

Артур пошел по комнате, увидел что-то на стенке, читает, смеется.

Вот вы говорили о стихах, о том, что разбираетесь в них.

ВАЛЕРИЯ. Я этого не говорила.

АРТУР. Не важно. А вот в народном юморе разберетесь?

ВАЛЕРИЯ. Что?

АРТУР (читает). «Килька плавает в томате, там ей очень хорошо, я лежу вот на кровати, места в жизни не нашел». Здорово! Карандашиком кто-то черкнул. Несчастный человек, не нашедший места в жизни… Сидел тут когда-то, наверное… Люблю читать всё, что на заборах пишут. Я понимаю такие стихи. Они мне нравятся.

ВАЛЕРИЯ. Фу! Как может нравиться пошлость, которую пишут на стенках?

АРТУР. А что, разве в книжках пошлостей не пишут?

ВАЛЕРИЯ (улыбается). Ты прав. И довольно часто.

АРТУР. Ну вот! А мне эти стихи нравятся! Они меня задевают! Мне жаль человека, не нашедшего своего места в жизни!

ВАЛЕРИЯ. Глупо и категорично. Не дурачься и не ерничай. Трогает, вернее – должно трогать – другое. Вот это, к примеру: «Мы сваливать не вправе вину свою на жизнь. Кто едет – тот и правит, поехал – так держись! Я повода оставил. Смотрю другим вослед. Сам ехал бы и правил, да мне дороги нет…». Вот эти стихи трогают. Ты это понял? Или… Тебя – нет?

АРТУР (присел). А кто это написал?

ВАЛЕРИЯ. Эти стихи написал великий русский поэт Николай Рубцов…

АРТУР. А что это за такой великий, если мы его в школе не проходили? Почему я его не знаю?

ВАЛЕРИЯ. Ну, мы много не знаем…

АРТУР. А эти… стихи он о себе писал?

ВАЛЕРИЯ (смеется). У Саши Черного есть строчки:

«Когда поэт, описывая даму,
Начнет: “Я шла по улице,
в бока впился корсет”,
То тут не  понимай, конечно, прямо,
Что, мол, под дамою скрывается поэт…
Я истину тебе по совести открою:
Поэт – мужчина. Даже с бородою»…

Так что не знаю. Возможно, он и о себе писал. Знаешь, как говорил Флобер: «Мадам Бовари – это я.». И Толстой сказал, что «Наташа Ростова – это я.».

АРТУР (восхищенно). Ну, вы как компьютер какой, честное слово! Столько всего наизусть знаете! Я вот только и запомнил: «Попрыгунья стрекоза…».

ВАЛЕРИЯ. «… лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза». Так, да? (Смеется.) Ничего, и ты будешь знать много. Найдется поэт, которого вдруг захочется знать всего наизусть, и стихи сами выучатся, потому что… Ну, не знаю, почему…

АРТУР. А он живой? Ну, этот ваш, поэт?

ВАЛЕРИЯ. К сожалению, нет. Его задушили. Вернее, его задушила женщина. Прямо в постели. Ну, так болтают, сплетни такие. Говорят, она страстно любила и ревновала…

АРТУР. Ну?!

ВАЛЕРИЯ (смеется). Закрой рот, слюнки текут! Кстати, он и о тебе писал. Во всяком случае, мне кажется, что и о тебе. Слушай: «Чуть живой. Не чирикает даже. Замерзает совсем воробей. Как заметит подводу с поклажей, из-под крыши бросается к ней! И дрожит он над зернышком бедным, и летит к чердаку своему… А гляди, не становится вредным оттого, что так трудно ему…». И о тебе, и обо мне, правда? Ты ведь не вредный? Нет? Да, да, я вижу – не вредный!

АРТУР. Хорошо вы читаете. Мне нравится. Даже глаза защипало…

Валерия долго молчит.

ВАЛЕРИЯ. Странно… Говорят, что Рубцов старомоден. А он понятен всем, даже юным!

АРТУР. Вы опять как в книжках!

ВАЛЕРИЯ. Извини. Извини, пожалуйста. О чём это я? Ах да, о старомодности! (Вдруг.) Я очень старая, да?

АРТУР. Нет, нет! Не очень!

ВАЛЕРИЯ (смеется). Спасибо… Значит – старая. Тридцать девять лет. Через полгода будет сорок. Нет, нет, я не из тех женщин, которые не говорят о своем возрасте. Есть такая поговорка: «Даже женщины неопределенного возраста стареют»… (Достала зеркальце.) Морщины видно, волосы седые есть…

АРТУР (поспешно). Здесь темно, здесь ничего не видно!

ВАЛЕРИЯ. Да помолчи ты, не продолжай хоть ради бога! (Улыбается.) Комплимент за комплиментом, ей-богу. Да, да, старая карга. Работала в театре, знаешь, как-то держала форму, а потом – а-а-а! – на всё махнула рукой. Ты знаешь, Артур, я ведь была балериной! Да, да, балериной в оперетте! Представляешь? Я танцевала очень много, интересно… Правда, у меня не было специального образования. Я пришла в театр из самодеятельности! Представляешь, какая я была, если меня пригласили из самодеятельности работать в профессиональном театре? Нет, ты представляешь?

АРТУР. Представляешь!.. Представляю!

ВАЛЕРИЯ. Ничего ты не представляешь, глупенький! «В золотых и темно-синих блестках Золушка танцует на подмостках…». Чтобы попасть из самодеятельности в театр, надо обладать талантом! А он у меня был! Я очень талантливый человек! Нет, нет, что там был, не был, а есть! Настоящий талант! Да, да! Ой, однажды на спектакле мне, девчонке из кордебалета, преподнесли целую корзину белых хризантем! Это мои любимые цветы! Представь себе: зрители аплодируют актерам на поклоне, свет, музыка, оркестр, костюмы! Мы, кордебалет, стоим на заднем плане, кланяемся! Стоим, стоим, и вдруг выходит билетер и несет цветы… Кому бы ты думал?! Мне! Мне! И ставит корзину у моих ног! А солисты-то, солисты, они тянули руки, думали, что это им, а это мне – сопливой девчонке из кордебалета! Ах, как было здорово!..

АРТУР. Здорово!

ВАЛЕРИЯ (помолчав). Нда-а… Это мой бывший муж сделал так. Как говорится, он натянул мне корзину на голову, и я ни черта не видела, сдуру пошла за него замуж. Он сыграл на моих чувствах! Думала, он каждый день будет таскать мне корзины с цветами. Но пришлось мне, мне таскать ему корзины с макаронами, капустой и картошкой… Ндаа… Я вышла за него замуж, а потом мы развелись… Нет, нет, ты не подумай, что мы с ним развелись, вернее, что я ушла от него из-за того, что мне приходилось всё время торчать на кухне. Просто вскоре я поняла, что он ничтожный и пустой человек… Вот. Тебе, наверное, интересно знать, почему я сейчас не работаю в театре? Да?

АРТУР. Ага.

ВАЛЕРИЯ. Ну что ты всё «агакаешь»? Нужно говорить хотя бы «да», что ли. Да, мне надо основательно заняться твоим воспитанием!

Оба смеются. Они как-то сблизились друг с другом, понимают друг друга с полуслова. Это важно.

Ну, так вот. (Эту историю Валерия рассказывала много раз, говорит быстро и безвыразительно.) Четыре года назад меня, пардон, «попросили» из театра. Не дали доработать до балетной пенсии. У меня были «нелады» с главным балетмейстером, а нужно было взять в театр молодую балетную пару. Но в театре не было вакантных мест. Ну, вот. Придравшись к пустяку, меня и попросили из театра. Ну, да это длинная история. Длинная и скучная. Как у Чехова: «Скучная история»…

АРТУР. Нет, нет! Рассказывайте!

ВАЛЕРИЯ. Вот так четыре года и катаюсь из города в город, ставлю танцы то там, то тут – где придется. Ставки балетмейстера у меня нет, и потому меня зовут на постановки. Знаешь, директора любят экономить – на чём угодно. (Пауза, Валерия улыбается.) Вот и здесь, в вашей филармонии поставила за три дня танцы: русский, молдавский и цыганский. Для концертов на селе. И день, и ночь репетировали, торопились. Опять-таки директор филармонии экономил – подбадривал… Смешно даже! Какие-то копейки, на моих суточных и гостинице! Но я – помалкиваю! Ведь в другой раз могут и не пригласить, верно? Заплатили мне сто пятьдесят рублей за постановку… Деньги там, на столе, в сумочке…

АРТУР. За три дня?!

ВАЛЕРИЯ. Уверяю тебя, что это очень мало. Мне жить на эти деньги месяц, два, а то и больше. Ведь неизвестно, когда снова пригласят на постановку – через три дня или через полгода. А эти танцы филармония будет возить по концертам года три и заработает на них… Ну уж, во всяком случае, не сто пятьдесят рублей…

АРТУР. А почему вы не устроитесь никуда работать?

ВАЛЕРИЯ. Куда? Что ты? Балетмейстеров расплодилось сейчас, как собак нерезаных – все ставки во дворцах культуры заняты… Ну, вот. А здесь я репетировала с ребятами и днем, и ночью… Господи, как только у них сил хватало! Молодые, веселые, горячие… Они верят во что-то светлое, прекрасное, чудное… Жизнь перед ними только-только открывается. Живут в общежитиях без удобств, но считают свои клетушки храмами. Забывают, что городишко их захолустный, заштатный. Им кажется, что они делают великое дело и что они его обязательно сделают, обязательно, обязательно! Они счастливы до умопомрачения. Хохочут, смеются, энергии – вагон и маленькая тележка. Тормошат, заставляют придумывать новое, необычное. И вместе с ними как-то забываешь обо всех мерзостях жизни… Ведь жизнь так ужасна, так ужасна, согласись?

АРТУР. Я знаю.

ВАЛЕРИЯ. Ничего ты не знаешь, глупенький… Хочешь, я тебе расскажу что-то? Пришла я вчера вечером домой… Нет, уже ночью… Хм… Домой… Где мой дом? Запаутиненная, запылённая квартира, в которую рвусь из другого города, а приеду – и тошнит, воротит от стульев, стола, дивана, от какой-то жуткой нежили… Так вот. Пришла я вчера ночью домой, в гостиницу. Сижу – вымотанная до чертиков. А на кровати – покрывало. Точно такое же, как у меня дома: зеленые клетки по красному полю. И такое же оно старенькое, поношенное… Такое же старое, как я сама… И вот из-за этого покрывала, из-за того, что вымоталась, как собака, принялась я вдруг думать о своей жизни… Об ее смысле! Да, о жизни! Моя жизнь… Жизнь, как шагреневая кожа, с каждым днем всё меньше, меньше и меньше… Господи! Зачем являешься на этот свет? Неужели только для того, чтобы нести свой крест? И кто его положил тебе на плечи – этот крест? Есть такая русская сказка: приходит мужик к Богу и говорит: «Господи! Нет сил больше нести свой крест! Выбери другой, полегче!». Бог и говорит: «Вот лежат кресты. Выбирай любой!». Ходил-ходил мужик, выбирал-выбирал, выбрал наконец самый легкий, а это его же крест и оказался… Неужели предназначение мое – быть золой, ничем? Ничего на свете не сделать, никому не помочь, ни для кого не стать чем-то главным в жизни? Неужели? Хоть бы дети были – наверное, было бы легче… Отдала вот всю душу театру, всю душу… Всё думала: потом, потом, ребенок сейчас только помешает… А где они теперь: спектакли, музыка, хризантемы? Нет их. И ничего в жизни нет… Жизнь, как шагреневая кожа. И время – будто песок между пальцами… (Кричит.) Господи, да скоро ли нас выпустят отсюда?!

АРТУР (взял руку Валерии, прижал к своей щеке, но тотчас же отдернулся). Не плачьте. Не надо. Не плачьте.

ВАЛЕРИЯ (улыбается сквозь слёзы). Бедный мой мальчик! Напарник мой по несчастью! Прости меня, что я со своими болячками… Прости! Ты очень добрый, вежливый мальчик… Как мне не стыдно, что я наделала? Зачем? Не плачь…

АРТУР. Не жалейте меня. Не надо… Меня никто никогда не жалел… Не надо! Я… несчастный человек…

ВАЛЕРИЯ (гладит его по голове). Добрый мой мальчик! Перестань… Ты придумал себе, что ты несчастен, придумал! Ты счастливый, счастливый! У тебя вьющиеся волосы, а я знаю поговорку, что от счастья волосы вьются, а от несчастья секутся! Слышишь? Ты счастливый человек! Не выдумывай! Господи, я всё время забываю, всё время с тобой, как со взрослым!

АРТУР. Не надо так!

ВАЛЕРИЯ (захлебываясь). Прости меня! Ты молод, молод, а это уже счастье! Я понимаю, понимаю, в детском доме тебе было несладко, да, да, да, я знаю! Я знаю, мы ездили туда с шефскими концертами, я видела! Господи, что я говорю… Но ведь всё позади, верно? Теперь ты учишься, потом сходишь в армию, потом вернешься, встретишь хорошую девушку, вы полюбите друг друга, и у вас всё будет хорошо… Всё будет хорошо, всё будет хорошо…

Молчание. Валерия вдруг:

Ты мог бы быть моим сыном…

Молчание.

Господи, люди, как мы все похожи друг на друга! Только чуточку счастья, только чтобы рядом был человек, который сказал бы одно только доброе слово… Только одно…

Молчание.

Не плачь. Не надо. Хочешь, я расскажу тебе еще стихотворение? (Быстро, захлебываясь.) «Ласточка носится с криком. Выпал птенец из гнезда. Дети окрестные мигом все прибежали сюда! Взял я осколок металла, вырыл могилку птенцу! Ласточка долго летала, словно не веря концу! Долго носилась, рыдая, под мезонином своим! Ласточка! Что ж ты, родная, плохо смотрела за ним?»… (Пауза.) Нет, нет, нет, это очень грустное, я тебе лучше другое прочитаю, оно – важное, понимаешь? Оно для тебя, запомни его! Это тебе надо, запомни! «До конца, до тихого креста! Пусть душа останется чиста! Перед этой желтой, захолустной! Стороной березовой моей! Перед жнивой пасмурной и грустной в дни осенних горестных дождей! Перед этим строгим сельсоветом! Перед этим стадом у моста! Перед всем старинным русским светом я клянусь: душа моя чиста! Пусть она останется чиста до конца, до смертного креста!»…

Тишина.

Резко звенит телефон.
Артур и Валерия, будто обжегшись, отстранились друг от друга.
Тишина.
Телефон позвонил-позвонил и замолк.
Оба вздохнули.

ВАЛЕРИЯ (с деланной озабоченностью). Что-то здесь холодно, правда?

АРТУР. Ночью всегда холодно.

ВАЛЕРИЯ. Какой ужас! Мои хризантемы совсем завяли! Жалко, ах, как жалко! Думала, что довезу их до дому…

АРТУР. Суньте их в урну.

ВАЛЕРИЯ. Что ты такое говоришь? Это же подарок. Хотя бы несколько лепестков засушить. (Суетливо.) Где-то у меня была записная книжка, а, вот она, нужно взять и несколько лепестков засушить, на память, потом открою как-нибудь записную книжку, увижу их и обязательно вспомню… Вспомню…

АРТУР. Слушайте, а вы точно балерина?

ВАЛЕРИЯ. Что?

АРТУР. Я говорю, вы точно балерина? Ну, умеете танцевать?

ВАЛЕРИЯ (улыбается). Я точно – балерина. Смешной ты, Артур. Уверяю тебя, что я не шпионка. Не агент ЦРУ. Я тебя сейчас вот тут… не вербовала…

АРТУР (смеется). Кто вас, шпионов, знает! Слушайте, я боюсь, что скоро за мной приедет машина, меня увезут… Ну, короче, давайте разомнемся?

ВАЛЕРИЯ. Что-о?!

АРТУР. Ну, научите меня каким-нибудь движениям! Чтобы я пришел на танцы, и чтоб все выпали в осадок! А?

ВАЛЕРИЯ. А-а! В осадок, да? (Хохочет.) Значит, брейк?

АРТУР. Ну, брейк, или дрейк – не знаю, но чтобы такое!

ВАЛЕРИЯ. А почему ты не знаешь? В твоем возрасте мальчишки – все! – от брейка без ума!

АРТУР. Ну, не хочу я быть как все – без ума! И не знаю ничего! Но сегодня – хочу! Хочу, чтобы у вас было хорошее настроение!

Валерия смеется.

ВАЛЕРИЯ. Ну, а как же без музыки? Я не привыкла!

АРТУР. Я сделаю музыку! Представьте себе, что я магнитофон «Грюндиг» или «Шарп»! Ну? И кручу «Модерн Токинг»!

Начал изображать музыку. Фырчит что-то, хлопает в ладоши, притопывает, заводит Валерию. У него это здорово получается.

ВАЛЕРИЯ (хохочет). Сумасшедший! Какашка! Подожди, я туфли сброшу! Бо-си-ком! И-и-и!

Валерия начинает выделывать жутко современные коленца. Артур всё так же «играет» музыку. Они оба заводятся всё сильнее, танцуют энергичнее, оба блаженствуют в танце. Танец всё убыстряется и убыстряется. Артур даже словечки начал какие-то выкрикивать – «маде ин не наше».
Внезапно распахивается дверь. На пороге милиционер. Валерия и Артур мгновенно сели на стулья – как ни в чём не бывало, смотрят преданно милиционеру в глаза.

МИЛИЦИОНЕР (ошарашен). Вы что тут?.. Это ведь… Надо же… Разве так… Тоже мне… (Сел за стол, снял фуражку, не зная, что сказать, с силой.) Бес-совест-ные-и вы, больше никто!

Артур и Валерия едва сдерживаются, чтобы не расхохотаться. Милиционер набирает номер телефона.

МИЛИЦИОНЕР. Алло? Слушай, Костюков, сколько мне еще ждать? Да, это Мурзаков! У меня самолеты на отправлении, у меня досмотры, а я тут карауль! Да не два самолета за ночь, а четыре, понял? Это что-нибудь да значит! Ну и что, что все на задании? До утра, до утра…

Встал, натянул фуражку, сказал Артуру и Валерии еще раз:

Бессовестные!!!

Ушел, хлопнул дверью. Артур и Валерия хохочут.

АРТУР (передразнивает). Бессовестная вы, Валерия Сергеевна! Танцы тут устроили в общественном месте!

ВАЛЕРИЯ (хохочет). Боже, какое у него было лицо, когда он вошел!

АРТУР. Да, вы правильно сказали, что это самый что ни на есть суслик! Он ведь точно сегодня дежурит один в первый раз и пользуется своей неограниченной властью! Директор аэропорта, не меньше! Младший помощник старшего подметалы!

Артур встал, подошел к двери, толкнул ее, выглянул. Милиционер забыл закрыть дверь на ключ. Валерия смотрится в зеркальце, пудрится, Артура не видит.

ВАЛЕРИЯ (весело). Мне даже ни капельки не хочется спать, хотя на часах уже три! Да, с тобой, Артур, не соскучишься! Нет, не соскучишься!

А с Артуром что-то происходит.

АРТУР (тихо). Он не закрыл дверь на ключ…

ВАЛЕРИЯ (всё так же весело). А-а-а! Не боится, что преступники разбегутся! Ох, раззява, ох, раззява! Моя милиция меня бережет! А преступники сдружились! У них образовалась шайка! Или как там – малина!

АРТУР (тихо). А ведь это идея…

Прошел по комнате, вдруг перемахнул через стулья, начал рыться в сумочке Валерии, лежавшей на столе, вынул деньги.

ВАЛЕРИЯ. Что с тобой? Зачем это? Что с тобой?

АРТУР (тихо, грозно, страшно). Тихо. Молчать. Ни слова. Ни слова!

ВАЛЕРИЯ. Артурчик, это мои деньги… Что с тобой? Что, мальчик дорогой?

АРТУР. Я не мальчик. Только пикни. Молчи, говорю. Только пикни.

Достал из кармана куртки пистолет, направил на Валерию.

ВАЛЕРИЯ. Что с тобой?.. Мальчик мой, опомнись… Что произошло с тобой?.. (Прижалась к стене.)

АРТУР (идет на нее с пистолетом). Тихо. Тихо, говорю вам. Так надо. Тихо! Только пикни… Пристрелю! Только слово скажи!

Резко бросается к двери, выскальзывает из комнаты. Валерия долго стоит, не двигаясь. Потом она медленно, словно поломанная, идет по комнате, озираясь, согнувшись.

ВАЛЕРИЯ (шепчет). Мальчик мой… Мальчик мой… Мальчик мой…

Тишина. Валерия, хромая, подходит к стульям, берёт букет. Давит в себе рыдания. Пошла, качаясь, к столу, переломила букет пополам и сунула его в плетеную корзину для бумаг. Озирается.

Сколько раз себе говорила… Сколько раз… Не верь людям, не верь… Нельзя им верить… Сколько раз говорила… Он ведь детдомовец, убийца, был им и останется, а ты и нюни распустила… Сколько раз они обманывали тебя, лгали, а ты всё веришь, веришь, веришь, дура несчастная…

Валерия подошла к столу, порылась зачем-то в сумочке. Вдруг схватила трубку телефона, набрала номер, яростно кричит:

Милиция? Милиция? Найдите его! Милиция! Спасите его! Я боюсь за него! Милиция! Я боюсь, что он наделает дел! С ним что-то происходит!.. (Положила трубку.) Что я говорю, ведь я сама в милиции… (Снова набрала номер, кричит.) Он… Он наверное угонит самолет! Он наделает дел! Спасите его, милиция! Спасите его! Найдите его! Он совсем-совсем… Спасите его! Спасите его! Спасите его!!!

Слышен гул взлетающего самолета.
Конец первого действия
 

Второе действие

Та же комната. В темноте перед открытием занавеса были слышны объявления по аэропорту.
Валерия сидит на стульях. Она будто постарела на десять лет. Сидит, опустив голову.
Большая пауза.
За дверью грохот. Милиционер вталкивает в комнату Артура. Тот вырывается. Валерия вскинулась, кричит что есть мочи:

ВАЛЕРИЯ. Осторожней! Осторожней, умоляю вас! Умоляю вас, осторожней! Спасайтесь!

МИЛИЦИОНЕР. Ах ты, сопляк! Еще и царапаться! Еще и вырываться! Ах ты… Еще и…

АРТУР. Не трогай меня, мент! Отпусти, говорю, гад такой! Не смей меня трогать! Да ты еще не знаешь, кто я такой! Я жаловаться буду! Пусти, гад!

ВАЛЕРИЯ. У него оружие! Оружие! Пистолет! Спасайтесь! Спасайтесь, умоляю вас! Быстрее! (Кричит, как комиссар на поле боя.) Ложи-ись!

И сама упала на стул, зажав голову руками. Пауза.
Милиционер и Артур несколько секунд смотрят на нее, потом друг на друга.

МИЛИЦИОНЕР. Гражданка Болдырева, вы чего тут раскричались? А?

Всё-таки начал обыскивать Артура, тот отбрыкивается.

АРТУР. Гад проклятый! Мент позорный! Лягаш! Гад! Пусти меня! Пусти, я тебе сказал!

МИЛИЦИОНЕР. Скреби, скреби на свой хомут… Давай, давай! (Обшарил карманы Артура, достал пачку денег, носовой платок, студенческий билет, пистолет.) Дообзываешься, я тебе обещаю, что получишь… На всю катушку наскребешь! При свидетелях! Оскорбление личности при исполнении служебных обязанностей! Запрячу надолго! Садись!

Сел за стол, крутит в руках пистолет-зажигалку.

ВАЛЕРИЯ. Умоляю вас, ради бога! Осторожней! Умоляю вас! Может выстрелить!

Милиционер хмыкнул, достал сигарету, щелкнул «пистолетом», прикурил. Валерия зажала уши.

МИЛИЦИОНЕР. Он что, напугал вас этим, да? Да? Ну, подонок, ну ты посмотри на него, какой сопляк, а? Нет, ты только посмотри!

Валерия удивленно смотрит на зажигалку.

Это игрушка, понимаете? Видите?

ВАЛЕРИЯ (долго молчит, потом устало пошла к стульям, села, заплакала). Господи, ну какая же я дура ненормальная… И откуда это только во мне берется, не понимаю… Ну какая же я дура набитая…

МИЛИЦИОНЕР. Вот какой негодяй, а? Вот вырастет ведь такое… Сиди! Зачем снова полез в самолет, ну? Зачем лезешь, ну? И ведь нагло, на глазах у всех, орет, кричит, все смотрят, стыд-позор, и это в мое дежурство! Бессовестный! Отвечай, откуда у тебя столько денег, шпана? Признавайся! Украл, да? Откуда деньги, спрашиваю!

АРТУР. Не трогай меня, мент! Отвяжись от меня, сказал, гад!

Отвернулся к стене. Милиционер смотрит на сумочку, на высыпанное из нее содержимое, до него доходит. Он воспринимает это как личное оскорбление, просто поражен.

МИЛИЦИОНЕР. Та-ак… Это значит?.. Та-а-ак, значит?! Да?! Молодец! Ну, молодец! Вот какой молодец! А?! Из-за тебя, сопляка, женщина заплакала даже, вон! А?! Ну, хорошо, хорошо… Вот за грабеж тебя и посадим… Так! Сбежал – раз, деньги из сумочки украл у женщины – два! Молодец! Наскрёб! Вот и документик! Сразу надо было обыскать тебя, но ведь я с тобой по-человечески хотел! Но ты – не понимаешь! (Взял студенческий, читает.) Та-ак… «Артур Глебович Липатников, учащийся ГПТУ-31»… Очень хорошо, Артур Глебович!

ВАЛЕРИЯ. Что? Что вы сказали?

МИЛИЦИОНЕР. Ничего, ничего, гражданка Болдырева, всё в порядке! Сейчас вы сядете, напишете заявление, и мы его укатаем куда надо!

АРТУР. Вот как раз это мне и надо было. (Смеется.)

МИЛИЦИОНЕР. Давай, давай, скреби, скреби… Посмеешься ты у меня! Годика на четыре-пять! Вот вам ручка, заявление, пишите! Сейчас мы это дело быстренько провернем! Ух, паразит бессовестный! Ух! (Набирает номер телефона.) Костюков, это снова я. Ну, едет машина или нет? Как, что? Конечно, опасный! Сначала в самолет залез, потом женщине угрожал, ограбил, оружием угрожал, потом снова в самолет полез, зайцем ехать хотел… Нет, оружие не настоящее, но всё-таки… Слушай, Костюков, мы с тобой преступников ловим или в бирюльки играем, а? Ты забыл, что граница от нас – двадцать пять километров? Знает он! (Валерии.) Пишите, пишите… (В трубку.) Все всё знают, понимаешь, бессовестные какие! А я тут один на весь аэропорт, кручусь, как папа Карло! Записывай! Липатников Артур Глебович, учащийся ГПТУ-31… Записал?

ВАЛЕРИЯ (Артуру). Ты по отчеству… Глебович? И ты – Липатников? Не может быть…

АРТУР (зло). Да, да! Я сын того самого Липатникова, что, удивительно? Да?

МИЛИЦИОНЕР (в трубку). Того самого Липатникова сын? (Привстал.) Слушай, Костюков, ты что, с печки упал? Отец у вас уже сидит? (Артуру.) Слышишь, ты… вы, то есть… Там ваш папаша вас разыскивает… (В трубку.) У меня, да! Ну!

ВАЛЕРИЯ. Тот самый?.. Не может быть…

МИЛИЦИОНЕР. Ну, не знаю… (Совсем неуверенно.) Ну, сообщи ему, что сын – здесь! Да, у меня! (Со злостью положил трубку.) Как тебе не стыдно! Вернее, как вам, Артур Глебович, не стыдно! Отец у вас такой человек, а вы…

АРТУР (зло смеется). Только что сопляком называл, а теперь – на «вы» начал, а?

МИЛИЦИОНЕР (кашлянул, долго молчит). Э-э-эх! Бессовестный вы, больше никто! Да! Стыдно вам, стыдно должно быть!

Артур нагло хохочет. Валерия смотрит на него удивленно. Звонит телефон.

Милиционер (в трубку). (Снова встал.) Слушаю. Мурзаков. Слушаю, да! Да, здесь. Пожалуйста. (Положил трубку, Артуру.) Гм… Ваш отец… сейчас сюда приедет… Вот… Так что…

АРТУР. Э, нет! Не выйдет! Вези меня в кутузку, чижовку, или как там – в каталажку! Вези в город! А то я знаю вас – приедет папочка и всё уладит! Нет, не согласен!

МИЛИЦИОНЕР. Ну, прекратите! Как вам не стыдно! (Подошел к Валерии, тихо.) Нда-а… Вы всё еще хотите написать заявление?

ВАЛЕРИЯ. Какое заявление?

МИЛИЦИОНЕР (шепотом). Ну, что он вас ограбил… То есть, я хотел сказать… Может, не будете? А? Сами понимаете – такой человек, и вдруг… Да и мне крепко попадет, что оставил вас с ним вдвоем… Так что… Понимаете?

ВАЛЕРИЯ (громко). Меня никто не грабил. Я сама ему дала деньги. Ему нужны были деньги, и он попросил их у меня. Я ему дала сама денег. Никакого заявления я писать не буду!

Артур хохочет, схватился за голову.

МИЛИЦИОНЕР (подлизываясь). Вот и спасибо. Вот и хорошо. Вот и правильно. (Быстро пошел к столу, набрал номер.) Жучкина? Слушай, Таня… Да проснись ты, Таня! Я, да! (Оглянулся на Артура, шепотом.) Слушай, сейчас сюда приедет Липатников… Ну, какой-какой! Тот самый, директор приборостроительного… Ну! Да! Потом объясню! Порядок надо навести в здании! Быстренько! Ладно? (Положил трубку.) Ну работка, ну работка… Вот приедет он сейчас, и если что не так, я за всё буду отдуваться, пропади оно пропадом… Так. Я сейчас ухожу, но скоро приду. (Валерии, почему-то грозно.) И чтоб тут у меня был у вас порядок! Ясно? Поняли?

Быстро ушел, закрыл дверь на ключ.
Молчание.
Валерия сидит, выпрямившись, Артур зло смеется.

АРТУР. И вы такая же! Как все – такая же! Это только слова, слова красивые говорите, а поступки – поступки совершаете мерзкие! Такие же мерзкие и отвратительные! О, Рубцов! Да, да, как же, знаем! Его задушила любовница в постели! Прячете свою душевную нищету за словесную мишуру, блестки! Это как, по-вашему? По-моему – это просто мерзко, отвратительно!

ВАЛЕРИЯ. Я не понимаю, о чём вы говорите!

АРТУР. И тоже на «вы»! Сразу же! Как только узнали, что я сын известного по всей стране приборостроительного завода, спальным мешком которого является этот омерзительный городишко, так сразу же изменили ко мне отношение! В момент! А ведь я не изменился, всё такой же, всё тот же, остался прежним! Не понимаю, убей меня, не могу понять, не смогу понять этого дикого, чудовищного хамелеонства! Ну, почему, почему вы отказались написать на меня заявление? Что я ограбил вас? Я ведь только и хотел этого, чтобы вы написали красочное, сильное, убедительное заявление, что я подонок, гнида, ничтожество, чтобы меня посадили подальше, поглубже!

ВАЛЕРИЯ. Я ничего не понимаю из того, что вы говорите!

АРТУР. Ну, почему вы не написали, что я ограбил вас – подло, мерзко, последние крохи забрал у нищего?!

ВАЛЕРИЯ. Я не нищая…

АРТУР (кричит). Нищая! После вашего поступка я вижу – вы нищая духом! Так, кажется, пишут в ваших книжках?! Нищий, беспринципный человек!

ВАЛЕРИЯ. Как зовут твоего отца?

АРТУР. Ну что вы прикидываетесь? Вы прекрасно знаете, что директора знаменитого, знаменитейшего по всей нашей великой и многонациональной стране приборостроительного завода и моего отца зовут Глеб Николаевич Липатников, а меня зовут – меня, сына своего отца! сына директора этого вонючего завода – меня зовут Артур Липатников!

ВАЛЕРИЯ. Я в вашем городе пробыла всего лишь три дня, и потому меня не успели представить директору приборостроительного завода и всем прочим отцам города. Я понятия не имею, кто такой этот ваш Глеб Липатников. Понятия не имею. Просто совпадение имени и фамилии…

Большая пауза. Вдруг Валерия повернула заплаканное лицо к Артуру и умоляюще спросила:

Скажи мне, умоляю тебя, скажи мне – за что?! За что ты так напугал меня? Что я сделала тебе такого плохого, что ты так зло, гадко, так подло издевался надо мной?! Этот пистолет, эта зажигалка, эти деньги, ну? Ведь так не шутят, понимаешь? Мы с тобой подружились, мне казалось, что мы стали друзьями, что мы нашли друг друга! Я читала тебе Рубцова, я видела, что ты плакал! Так плачут только настоящие, искренние люди, чистые и добрые! За что, скажи мне, ради бога! Я ведь не игрушка какая, я ведь живой человек! Ведь в эту ночь ты разбил во мне веру в людей! Она и так-то едва теплилась, а еще и ты! Я перестала в них верить, ты это хоть понимаешь?! Нет, ничего ты не понимаешь… Ведь ты же взрослый человек, это не мальчишество какое-нибудь, нельзя так издеваться над людьми, нельзя! Это гнусно, подло, мерзко! Зачем, зачем, скажи мне, ради бога? Откуда в тебе эта жестокость?!

АРТУР (кричит). Я прошу у вас прощения! Простите, если можете! Я не виноват, что именно вы стали моей жертвой! Но кто-то должен был ею стать! Простите еще раз! Простите!

ВАЛЕРИЯ. Прощения просят, но не требуют…

АРТУР. Да это вы, вы будто просите милостыню на паперти! Не христарадничайте! Да, да, да, я подлец! Я подонок! Я поступил подло!.. Чёрт, какая-то каша в моей голове… Но я делал так и буду делать, да! Я не виноват, что именно вы встали на моем пути! Вы хороший, добрый человек, но мне нужно было это сделать, нужно, понимаете?! Сделать что-нибудь такое, чтобы… (Пауза.) Вот сейчас он катит по темной дороге, приедет, начнет канючить и требовать, и я знаю, знаю – меня отпустят отсюда, отпустят! А жаль, как жаль! Ну, прошу вас, умоляю, напишите на меня заявление, упросите всех сейчас, чтобы меня посадили, посадили подальше! Мне это очень нужно, понимаете? Чтобы он таскал мне передачки в тюрьму, понимаете? Как хочу увидеть его униженным, просящим, на коленках ползающим, упрашивающим кого-нибудь! Чтобы слетела с него эта спесь, это самодовольство, эта вседозволенность! Как ненавижу я его! Унизить, унизить, вот чего я хочу! Унизить! Ненавижу его самодовольную предательскую рожу, рожу кретина, абсолютно уверенного в себ
е, в своей вседозволенности!

Пауза. Артур нервно ходит по комнате, ерошит волосы.

Представляю, сколько шума наделал сейчас этот суслик-милиционер… Разбудил всех уборщиц, и они скребут, моют, торопятся привести в порядок эту конюшню, вычистить к его приезду! Чтоб – блестела! Для других – пусть будет загажено, а для него – должна блестеть! Ненавижу! Ненавижу! Всех ненавижу! Ненавижу его, сволочь!

Лупит по двери ногами.

ВАЛЕРИЯ (встала, холодно, спокойно, но так, что Артур сразу послушался ее). Успокойся! Тебе говорю.

Большая пауза.

Не устраивай тут истерик. Девица ты или мужчина, чёрт побери?

Пауза.

Не кажется ли тебе, что доказывать что-то таким вот образом – смешно и глупо? Глупо и смешно. Никому ничего не докажешь.

Пауза.

Наврал… Наврал, что из детдома… А я, дура, и слюни распустила, поверила… Пожалела его… В тебе, зайчик, погибает талант… Не в ПТУ тебе надо учиться, а в театральном институте… Советую попробовать сдать экзамены, тем более, что «Стрекозу и муравья» ты уже выучил…

Пауза.

Кстати, почему это сын директора такого большого завода и вдруг – в ПТУ? По идее ведь ты должен…

АРТУР. По идее я должен учиться в институте международных отношений и старательно изучать китайский, японский и хинди? А я – безыдейный! Вот такой вот. Хочу и буду работать на папашином заводе! Простым рабочим! Хочу и буду стоять у станка! Мастерить болты, шайбы, шестеренки! Вот хочу – и буду! Как говорит моя сестра: «Чё хочу, чё и делаю!».

Пауза.

ВАЛЕРИЯ. У тебя есть сестра?

АРТУР. У меня есть сестра, есть! Сводная, так их, кажется, называют! Не родная! От другой матери! (Издеваясь.) Так получилось, что у меня две матери! Моя первая мать умерла, но тут же появилась вторая! Мама! Мама родная! Мамочка родненькая! Клюшка хоккейная!

ВАЛЕРИЯ (кричит). Не сметь! Не сметь так гнусно говорить о женщине в моем присутствии! Мальчишка! Сопляк!

АРТУР. А вам можно называть меня сопляком, да? Можно, да? Что хочу, то и говорю! Клюшка, да, да, да!

ВАЛЕРИЯ (кричит). Молчи! Замолчи немедленно!!!

АРТУР. Не замолчу!

Пощечина.

ВАЛЕРИЯ (гневно). Нет, не каша в твоей голове, голубчик, не каша! Мы сами делаем себя, сами! Ты забыл, что говорил Кант: «Две вещи наполняют душу постоянно новым и растущим восхищением и благоговением, чем дальше и дольше думаешь о них: звездное небо над нами и моральный закон в нас. Первый взгляд уничтожает мое тщеславие, второй бесконечно поднимает мою ценность!». А какой моральный закон внутри тебя, мальчишка?! Ты забыл?!

Резко открывается дверь. На пороге стоит милиционер. Рядом с ним – ГЛЕБ ЛИПАТНИКОВ. Это высокий, солидный мужчина лет 45, в костюме, в галстуке, несмотря на поздний час. Руки назад, ноги расставлены в стороны. Последние слова Валерии слышал. Переводит взгляд с Артура на Валерию и застывает.

МИЛИЦИОНЕР. Видите? Видите, Глеб Николаевич? Снова буянит! Видите?

Пауза.

АРТУР (поет). Самолет летел, крылья тёрлися, а мы не ждали вас, а вы припёрлися!

Пауза.

МИЛИЦИОНЕР. И вот с гражданкой у него вышел казус… Правда, мы всё уладили, но сами понимаете… Как-то нехорошо… Нехорошо он себя ведет, честное слово… И сбежать хотел, и в самолет пробрался… Понимаете?

Пауза.

ГЛЕБ. Здравствуйте.

ВАЛЕРИЯ. Здравствуй… Глеб… Глеб Николаевич…

Милиционер кашлянул.

АРТУР (усмехаясь). Папа, ты похож на суслика!

МИЛИЦИОНЕР (испуганно). Тихо!

Пауза.

ГЛЕБ (кашлянул). Позвольте познакомить. Это – Валерия Сергеевна… А фамилия…

ВАЛЕРИЯ. Болдырева.

ГЛЕБ. Болдырева. Да, да, прошу.

Обалдевшие милиционер и Артур жмут Валерии руку.

ВАЛЕРИЯ. А мы знакомы.

МИЛИЦИОНЕР. Мурзаков. Очень приятно.

АРТУР (после паузы). Да, мы знакомы, вообще-то… А ты, папа, собственно говоря… откуда?

ГЛЕБ (официально). Артур! Валерия Сергеевна это моя… Как бы это сказать… Моя давняя старая знакомая…

ВАЛЕРИЯ. Да, да… Я давняя-давняя жена Глеба. Глеба Николаевича… бывшая жена…

ГЛЕБ (глядя на милиционера). Нда-а-а… (Кашлянул.) Вот так.

Большая пауза.

АРТУР. Как это?.. Почему я никогда не слышал об этом ничего?

ГЛЕБ. Ну, ты не спрашивал, вот я и не говорил. Да и вообще, это не так уж и важно…

АРТУР. Вот уж точно – тесен мир…

ВАЛЕРИЯ. Да, действительно…

АРТУР. Так вот что еще, кроме всего прочего, выясняется… Интересно… Нда-а-а… Накинь-ка, брат Елдырин, на меня шинель…

МИЛИЦИОНЕР. Вот и славно. Вот и хорошо! Вот и встретились, стало быть, родственники! Вот и со свиданьицем вас!

АРТУР (милиционеру, угрожающе). Закрой двери, рожденный в пещере!

МИЛИЦИОНЕР. Понял. Есть! Слушаюсь. Глеб Николаевич, я ухожу по делам службы, а вы тут, пожалуйста… Чтобы был порядок…

ГЛЕБ. Идите.

Милиционер вышел, козырнув, закрыл двери.
Большая пауза.
Глеб говорит неуверенно Артуру, глядя на Валерию:

Я… не спал всю ночь… Я обзвонил все милиции, морги… Тебя четыре дня не было дома… Ты соображаешь, что ты делаешь? Светка не спит, плачет… Мама волнуется…

АРТУР. Мама? Надо же!

ГЛЕБ. Прекрати! Ты, вообще, соображаешь, что ты творишь? Зачем, почему?

Пауза. Глеб идет к столу милиционера, располагается за ним, как за собственным.

Ладно, дома разберемся, поговорим…

АРТУР (глухо, с тоской). «И так мне погано, как будто в двадцатом году под дулом нагана бандитского в балку иду…».

ВАЛЕРИЯ (улыбается Глебу). Надо же… Как я сразу не догадалась? Ведь… ведь у него фамилия, как у тебя… Я, правда, подумала, что фамилия очень распространенная… Но он сказал, что он из детдома.

ГЛЕБ (Артуру). Как тебе не стыдно, что ты мелешь, что ты болтаешь людям?! Детдомовский! (Встал, прошел к Валерии, смотрит ей в глаза.) Да, собственно говоря, а что ты тут делаешь? В милиции, в аэропорту?

ВАЛЕРИЯ (торопливо). Я лечу… Лечу к себе в город, я живу всё там же… А здесь у вас я была три дня. Вот. Ставила танцы в филармонии.

ГЛЕБ. Ясно. Танцы. Да, да, конечно же – танцы. Я вас, кажется, не познакомил. Это мой сын – Артур. Это – Валерия.

ВАЛЕРИЯ. Да, да. Мы знакомы.

ГЛЕБ. Правда?

АРТУР. Да, да. Мы очень близко знакомы. Спасибо, папочка. Ты всё перепутал. С испугу, что ли. Я что-то в этом деле ни мур-мур?

ГЛЕБ. Вот. Да. Надо же. А?

ВАЛЕРИЯ. Да, бывает. Надо же, а?

Пауза.

АРТУР. Интересно. Мне очень интересно.

ГЛЕБ. А который сейчас час?

ВАЛЕРИЯ (всё время смотрела на Глеба во все глаза, тут - спохватилась). Да, да! Уже без четверти пять!

ГЛЕБ. Ну надо же, а? Скоро мне на работу.

Артур смеется.

АРТУР. Отец! Сколько лет ты не виделся с Валерией Сергеевной?

ГЛЕБ. Семнадцать. А что?

ВАЛЕРИЯ. Шестнадцать с половиной. А что?

АРТУР. А то, что вы мне напоминаете динозавров, которые давным-давно вымерли. У вас такие же отношения – ненормальные, вымершие. У вас и песни – динозавры, и стихи – динозавры… Оставайтесь друзьями! Вот если бы я увиделся со своей бывшей женой через столько лет, я бы, наверное, прежде всего бросился ей на шею и расцеловал бы ее.

ВАЛЕРИЯ. Правда?

АРТУР. Точно!

ГЛЕБ. Хватит болтать. Быстро в машину, дома поговорю с тобой. Машина у центрального входа.

АРТУР. А почему машину, кабриолет, экипаж не подают прямо к комнате? Хочу, чтобы мои ноженьки не ходили далеко! Могу я себе такое позволить?

ГЛЕБ. Не паясничай. Дома поговорим. Иди в машину.

АРТУР. Э-э-э, нет! Я преступник, я задержанный! Ограбил Валерию Сергеевну, она сейчас напишет на меня заявление!

ВАЛЕРИЯ. Не буду я на тебя ничего писать, хватит.

АРТУР. Ясно. Всё ясно, мадам. Даже то, что я угрожал вам пистолетом, – мимо!

ГЛЕБ. Дурак, украл мою зажигалку! Иди в машину!

АРТУР. Ага, ясно. Мои уголовные дела ты, как всегда, уладишь. Тем более, что она – твоя бывшая жена. Я только хочу послушать, как всё это произойдет… Как ты будешь улаживать дела? Ну, как же – шишка! Или суслик?

ГЛЕБ. Иди в машину!

ВАЛЕРИЯ. Артур, можно мы поговорим только одну минутку? Одни.

АРТУР. Вы будете говорить обо мне, да? Вы расскажете ему, как нужно меня воспитывать, какие стишки читать на ночь? Или вы будете налаживать контакты, которые разошлись семнадцать лет назад?

ВАЛЕРИЯ. Артур, ну зачем ты так, я не понимаю?

ГЛЕБ. Я тебе сказал – иди в машину!

АРТУР (кричит). Да чума на оба ваши дома! Чтоб вы все провалились! Оба! Я уйду! Уйду!

Вышел из комнаты, хлопнул дверью.
Большая пауза.
Глеб закурил, Валерия села на стул.

ВАЛЕРИЯ. Какое странное имя у твоего сына… Артур… Это ты придумал?

ГЛЕБ. Не я… Жена-покойница до безумия любила «Овода»…

ВАЛЕРИЯ. Хотя мальчик сам по себе, конечно, неплохой…

ГЛЕБ. Плохой он, плохой…

Пауза.

ВАЛЕРИЯ (вдруг, радостно). Надо же! Ты теперь – директор такого крупного, такого известного везде завода! А ведь тогда, когда мы с тобой были знакомы, ты работал, кажется, в райкоме? В райкоме? В комсомоле?

ГЛЕБ. Да, инструктором.

ВАЛЕРИЯ. Надо же… Таскал мне на спектакли хризантемы… Корзинами.

ГЛЕБ. Да, да… Хризантемы… Красные…

ВАЛЕРИЯ. Белые! Белые хризантемы!

ГЛЕБ. Да, да. Белые. А теперь вот – тащу на себе весь город. Хотя и директор завода, но сама слышала, наверное, что городишко – спальный мешок моего приборостроительного… Все со всем несутся ко мне, и с плохим, и с хорошим… Как говорится, чего хотел, того и добился…

ВАЛЕРИЯ. Да. Бойся желаний своих, ибо они исполняются… Неужели ты этого хотел?

ГЛЕБ. Да, хотел. Ты, как всегда, имеешь в запасе обойму, набор афоризмов-афонаризмов, словечек, стишат, пословиц и мудрых мыслей. Что, до сих пор боготворишь Евтушенко?

ВАЛЕРИЯ. Разве я его когда-нибудь боготворила? Странно… Не помню. Мне казалось… По-моему, я всегда любила Рубцова…

ГЛЕБ. Да, да, как же! Прошло семнадцать лет. Как быстро мы ниспровергаем своих богов, своих кумиров. Или это правильно?

Большая пауза.

ВАЛЕРИЯ (наигранно весело). Ну что же? Расскажи мне о себе. Что у тебя нового? Как живешь? Чем дышишь, что думаешь? То есть, я хотела сказать… Ну, вот.

Большая пауза.

ГЛЕБ. Ты мало изменилась. Во всяком случае, внешне. Не знаю, как внутри…

ВАЛЕРИЯ. Ну, что ты. Я балерина, мне нужно держать себя в форме. Правда, я сейчас не балерина, а балетмейстер… Да, да, я балетмейстер… Странная сегодня ночь! Меня не пустили на самолет, посчитали за шпионку… Потом эта встреча с твоим сыном. Но я не знала, что он твой сын… Потом была вообще какая-то ерунда, кошмар, и вдруг – вот ты здесь… Ты почему молчишь?

ГЛЕБ. Слушаю тебя…

ВАЛЕРИЯ. Да? Слушаешь? О чём это я? Не знаю… Ты тоже почти не изменился… Только стал солидным. Очень-очень. Строгим, неприступным.

ГЛЕБ. Подожди минутку, я позвоню домой. (Набрал номер.) Эльвира, я нашел его. Сейчас еду. Да, да. Не волнуйся. (Положил трубку.)

ВАЛЕРИЯ. Жена?

ГЛЕБ. Да, жена. Вторая. Первая у меня умерла… четыре года назад.

ВАЛЕРИЯ. Как… умерла?!

ГЛЕБ. Ну, так… А-а. извини. Тут в городе никто не знает, что я был женат… на тебе. Лишние разговоры, пересуды, знаешь… Мало ли что было в молодости, да. Моральный облик, знаешь ли… Всякие такие слова… Так вот, первая моя жена умерла четыре года назад. И я женился заново. У нас с Эльвирой растет дочка. Маленькая, а всё соображает. Разговаривает даже. Света. Света ее зовут.

ВАЛЕРИЯ. Очень приятно. То есть, я хотела сказать, я очень рада за тебя. Молодец. Просто молодец. Таким человеком стал.

ГЛЕБ. Да… А ты как? Замужем? Дети есть?

ВАЛЕРИЯ (быстро). Замужем. Мой муж – главный балетмейстер в театре. У нас двое детей. Машина. Трехкомнатная квартира. Положение. Мальчик и девочка у нас. Всё хорошо.

ГЛЕБ. Рад за тебя, рад. Грешным делом, когда мы с тобой разбежались, я думал: никогда ни с кем ты не сможешь создать семью.

ВАЛЕРИЯ. Почему? Почему это?

ГЛЕБ. Характерец у тебя в те годы был препаршивейший, извини за откровенность. Дела ведь прошлые… Нда-а… Сколько это мы с тобой маяли друг друга? Два года? Да?

ВАЛЕРИЯ. Кажется. Я давно об этом забыла. Забыла! Сам понимаешь, любимая работа, семья, муж, дети, машина. «Волга». Нет, «жигули». Забыла, как она называется. Так вот, я это, то, что было с нами, вычеркнула из памяти. Но мне кажется, что виной тому, что мы с тобой, как ты говоришь, разбежались, вовсе не мой препаршивейший характерец, а твое… Извини, если уж ты не стесняешься в выражениях, то и я не буду… Так вот: твое свинское отношение стало тому причиной, твое подлое поведение, вот что! (Как довод.) И сына ты назвал, как собачку какую! Артур! Будто нет красивых русских имён!

Глеб негромко, хрипло смеется.

ГЛЕБ. Да, дорогая Лера, характерец у тебя всё тот же. Пре-пар-ши-вей-ший! Ты не изменилась ни внешне, ни внутренне. Трамвайный принцип «Сам дурак» сидит в тебе крепко, не вышибить! Неужели этому учат в храме искусства?

ВАЛЕРИЯ. Я уже четыре года не работаю в храме искусства, в театре! И вообще, не надо трогать театр! Ясно?

ГЛЕБ. Как? Ты ведь хотела умереть на подмостках? Что это вдруг? Ведь это ты пропела мне все уши, что самый чистый, самый вкусный – да, да! вкусный, ты говорила! – воздух именно на сцене! И как это вдруг – не работаешь в театре? Как ты сама называла такие вещи? Как-то высокопарно! Ах да, предательство! Предательство профессии!

ВАЛЕРИЯ. Я ничего и никого не предавала! Меня – и я не побоюсь этого слова, за правду пострадала! – меня вышибли из театра, попросили, ясно? И я никого не предавала! Никого, вот так!

Пауза.

ГЛЕБ. Стой, стой. Закусила удила. Как – попросили? А куда же смотрел муж – главный балетмейстер?

ВАЛЕРИЯ (в запале). Да какой там муж!.. Это мое личное дело! Ты вон за сыном смотри, а не за мной! Довел парня неизвестно до чего! То самолет хотел угнать, то вон этой штукой мне угрожал, деньги у меня забрал… хотел забрать! Это что такое? Куда ты смотришь? Жуть какая-то! И зовут его Артур! Кошмар! (Пауза.) Бессовестный!

ГЛЕБ. Нда-а… Понятно…

ВАЛЕРИЯ. Ничего тебе не понятно! Ничего! У меня есть муж, дети! У нас счастливая семья! И не думай, пожалуйста, что на тебе свет сошелся клином! Не думай! (Заплакала.)

ГЛЕБ. Нда… Как пела во времена нашей молодости Майя Кристалинская: «На тебе сошелся клином белый свет…».

ВАЛЕРИЯ. Успокойся, говорю! Не сошелся! Не сошелся! Я самый счастливый человек на белом свете! Господи, что за проклятая ночь!

Рыдает. Глеб налил в стакан воды, подает ей. Открылась дверь, Валерия и Глеб не видят Артура. Тот встал в дверях и только хотел было что-то сказать отцу, но промолчал. Стоит в дверях, слушает незамеченным.

ГЛЕБ. Ну-ну, успокойся… Хватит. Выпей вот. Ты извини, но я не умею успокаивать. Нет, я не сухарь, но утешать не умею. Служба такая. Каждый день на прием приходит уйма людей, и все плачут: тому квартиру дай, тому ясли дай, тому чёрта полосатого дай. Всё дай да дай, и при этом море слёз. Как ни странно, но к слезам можно, оказывается, привыкнуть. Так что, давай – успокаивайся сама…

ВАЛЕРИЯ. Я спокойна! У меня просто олимпийское спокойствие! (Зарыдала еще сильнее.)

ГЛЕБ (после паузы). Слушай! А чего мы тут сидим? Едем ко мне, познакомлю тебя с женой, попьем чайку, посидим, поболтаем… С сыном ты уже знакома… Едем, едем!

ВАЛЕРИЯ. Нет, нет! Об этом не может быть и речи! Ты с ума сошел? Я никуда не поеду! Нет, нет, нет! У меня тут в милиции дела, да и вообще…

ГЛЕБ. Какие дела?

ВАЛЕРИЯ. Ну, мои личные, да и вообще! Нет, никуда я не поеду… Нет. Извини. Да, кстати. (Понимает, что совсем некстати, но продолжает.) Что у тебя с сыном? Я провела с ним всего лишь одну ночь… То есть, я хотела сказать… Мы с ним просидели тут одну ночь, много говорили, и я поняла, что он очень странный мальчик. Человек, я хотела сказать. Сначала я думала, что мы подружились, что нас сблизил Рубцов…

ГЛЕБ. Что?

ВАЛЕРИЯ. Нет, ничего. А потом он кричал на меня, и я его даже ударила. Мне очень стыдно, но он меня принудил к этому… Он всё хочет кому-то что-то, тебе ли, всему ли белому свету, сделать плохо… Глеб, мы не виделись с тобой семнадцать лет, и нам не о чем с тобой поговорить?

ГЛЕБ. Да, видимо… Вечная история. Вначале он всем нравится, все тянутся к нему, а потом он же плюет в душу этому человеку. Сам не понимаю, в чём тут дело. Он ведь ничего никогда не скажет, молчит, как партизан на допросе. Или упрется, как баран, на своем: в ПТУ, в ПТУ! А ведь я совершенно спокойно мог бы его устроить в институт, даже столичный! Говорят, что это возрастное, что это пройдет, но сколько же можно терпеть его выходки?! Да, я понимаю, что рано после смерти его матери женился! Я женился всего лишь через два месяца после того, как умерла моя первая жена…

ВАЛЕРИЯ. Почему ты ее так безразлично – первая жена? Как ее звали?

ГЛЕБ. Мою первую жену звали Нина. Но не в этом дело. Так вот. Я понимаю, что рано после смерти Нины женился, но я не мог ведь ходить на службу неопрятный, неглаженый, заспанный! Не мог же я всё время думать, что у меня там дома. Нужна была хозяйка квартиры, чёрт побери! Тебе трудно это понять, ты женщина, но постарайся уразуметь, что я не мог, не мог думать всё время, что я буду есть и пить, когда приду вечером с работы уставший, как чёрт! К тому же в то время я был главным инженером и мне прочили место генерального директора… А тут мог произойти скандал, потому что Эльвира была на пятом месяце беременности… Мне нужно было, нужно было срочно жениться на ней!

ВАЛЕРИЯ. Как?.. Ты жил с ней, когда еще была жива твоя первая жена? Когда была жива Нина? Я что-то не так поняла?

ГЛЕБ. Ну да, да, да! Зачем я тебе это только рассказываю, не понимаю! Будто оправдываюсь… Да, Нина год лежала в больнице, а я ведь мужчина, чёрт побери! Она умерла, а у Эльвиры был пятый месяц беременности… И зачем, зачем я тебе это рассказываю… А! Про Артура! Он с тех пор считает меня… ну, каким-то подлым человеком, непорядочным… Так, что ли… Делает мне всё назло, назло! И отправить-то его некуда – у меня родители умерли, у Эльвиры тоже никого нет. А надо его отправить с глаз подальше, чтоб не мозолился тут! Мальчишка ведь, сопляк еще был, тринадцать лет только исполнилось, что бы он мог понимать тогда?! И вот сейчас грубит мне, Эльвиру вообще, кажется, ненавидит. Уходит из дому на несколько дней, пропадает бог знает где, творит всё, что попало, и обязательно при этом докладывает каждому встречному-поперечному: «Я сын Липатникова! Сын Липатникова! Того самого!». Представляешь, что уже начали обо мне думать в городе? А городишко – сама видишь, маленький, на одном конце пукнешь, а на другом скажут… Ну и вот. Представляешь, что уже начали думать обо мне, что это для меня, все его выходки, для моего авторитета? А последнее время вообще будто с цепи сорвался!

ВАЛЕРИЯ. А ты не пробовал поговорить с ним по душам? Хоть раз?

ГЛЕБ. Ай, прекрати! Снова воздушные замки! О чём разговаривать? Иди, поговори, попробуй!

ВАЛЕРИЯ. Я говорила. Очень хороший мальчик. Добрый…

ГЛЕБ. Он мне всё испортит, этот твой хороший мальчик, как ты говоришь! Последнюю неделю вообще слежу за ним неотступно, чтобы не дай бог, не дай бог…

ВАЛЕРИЯ. А почему последнюю неделю?

ГЛЕБ. Ну… Ну, у меня решается вопрос с Москвой, вот что! Не век же мне сидеть тут, сама подумай! Я уже начал чувствовать, как всё мое тело пропахло провинцией! Насквозь! А если он сорвется…

ВАЛЕРИЯ. Понятно. Так вот почему ты принесся посреди ночи в аэропорт? А не появись он еще неделю в другом случае…

ГЛЕБ. Не понимаю иронии. Я люблю своего сына. Ясно?

ВАЛЕРИЯ. «Ласточка, что ж ты, родная, плохо смотрела за ним?». (Устало села на стул.)

ГЛЕБ. Что?

ВАЛЕРИЯ. Ничего. Значит, в Москву метишь? Да… (Пауза.) Молодец. Высоко летаешь. Очень высоко. Куда нам, бедным. Я вот – бедный-бедный балетмейстер…

ГЛЕБ. Что, до сих пор повторяешь свою любимую пословицу: «Мне аллах не дал ничего, кроме гордости нищего»?

ВАЛЕРИЯ. Нет, теперь я говорю иначе. «Я нищая, как церковная крыса». И добавляю при этом: «Денег нет перед деньгами». Мотаюсь вот из города в город за случайными заработками…

Большая пауза.

Знаешь, вот ты рассказал о себе, а я вдруг вспомнила историю о физике Роберте Вуде.

ГЛЕБ. Что, мы похожи?

ВАЛЕРИЯ. Послушай. Он создал ртутный телескоп. Это было блюдо на дне глубокой шахты, отражавшее звездное небо. Представь себе: космос у твоих ног. Как раз в это время за пост президента боролись двое: Тафт и Брайен. Вся Америка тряслась в предвыборной лихорадке. И вот старый фермер из Ист Хэмптона побывал у Вуда, глянул на мириады звезд под ногами и сказал тогда задумчиво: «Много ли в конце концов разницы, кого из них выберут – Тафта или Брайена?». Неужели тебе сына не жаль?

ГЛЕБ. К чему эта история, я не понимаю?

ВАЛЕРИЯ (через паузу). Так, ни к чему. О суете она. О суете, в которой погрязли, в которой теряемся мы. Как она ничтожна!

ГЛЕБ (резко). Посмотрел бы я, как ты, да, ты, воспитала своих детей.

ВАЛЕРИЯ (помолчала). Да нет у меня никого. Чёрт побери, неужели не ясно? Нет и не было. Никогда. После тебя. Наврала я всё, а зачем – и сама не знаю.

ГЛЕБ (помолчал). Что, так одна и живешь?

ВАЛЕРИЯ. Да, так одна и живу! После того чудовищного предательства, которое ты совершил, я уже не надеюсь встретить человека, мужчину, мужа, которому можно было бы верить! Элементарно верить!

ГЛЕБ. Какое предательство? Что ты там бормочешь?

ВАЛЕРИЯ (поражена). Не помнишь?! (Пауза.) А ведь и вправду, он ничего не помнит. Для него это было так, пустой звук, для него ничего не случилось, мимо прошло. А я, дура, семнадцать лет живу с этим в сердце… До чего же душа у тебя незапятнанная, гляжу! Такая черная, что даже пятен нет! Ты забыл, как я пришла со спектакля домой чуть раньше намеченного времени и на моей постели увидела девицу! На моей постели, с тобой, даже в моей рубашке!

ГЛЕБ. Ну ладно, хватит кричать! Люди услышат! Какая ерунда-то, а? Устраивает тут какую-то любовь с дрожью! Что страшного-то произошло, что-о? Да ты сама, сама, если хочешь знать, спровоцировала меня на это!

ВАЛЕРИЯ. Я?!

ГЛЕБ. Да, ты! Кто же еще! Приходила из своего вонючего театра вся выжатая, как лимон! Вся в танцах своих, в грёзах, в хризантемах! Тебе было не до меня! А я мужчина, парень еще совсем молодой был!

ВАЛЕРИЯ. Снова – постель! Снова – он мужчина! Всё меряет этим! С ума сойти!

ГЛЕБ. Да, да! Это ты всё меряешь неизвестно чем, летающими в воздухе мерками! Вся в грёзах! А я земной человек! Я на земле стою обеими ногами, не в облаках витаю! Я живу, чувствую, осязаю, как простой человек!

ВАЛЕРИЯ. Боже мой, боже мой…

ГЛЕБ. Тебе всегда была нужна любовь с дрожью! А я, по-твоему, ханурик похотливый! Дожить до таких лет, и всё разыгрывать из себя девочку!

Пауза. Глеб ходит по комнате, сжимает кулаки.

Предательство… Ишь, придумала! Надо же! А не ты ли, дорогуша, чуть не испортила мне тогда всё, всю жизнь чуть не перечеркнула? Побежала на каждом перекрестке орать про мой аморальный облик! Чуть не испохабила всю судьбу! Я ведь бежал, бежал в другой город, сюда! И всё начинал с нуля, с самого начала! А мне тогда уже было двадцать восемь! Двадцать восемь, ты понимаешь?! Спасибо моей природной хватке! Я устроился здесь на завод простым рабочим! И это после того, как я столько лет проработал в райкоме комсомола! Каково мне было работать у станка, в грязи, в этом вонючем цехе, с работягами, с алкашами?! Каково?! Потом стал комсоргом цеха, потом в парткоме завода… Ногти себе все пообломал, изгрыз, чтобы добиться этого, а ты вопишь тут о предательстве!

ВАЛЕРИЯ. Ты забыл, что бросил меня в такую минуту! Ты забыл, что бросил меня через полгода после того случая с девицей! Когда умер наш ребенок!

ГЛЕБ (после паузы). Что? Что?

ВАЛЕРИЯ. Умоляю тебя, вспомни Роберта Вуда!

ГЛЕБ. Нечего мне вспоминать. Я всё забыл, что было между нами. Это было в другой жизни! И не со мной! У меня сейчас совсем другая жизнь! Всё забыто!

ВАЛЕРИЯ (исступленно). Нельзя забыть того, что было! Как ни отрекайся! Нельзя понять свое настоящее, нельзя спасти будущее свое и детей своих, если нет у тебя за плечами наследия прошлого! Традиций его, которые создали тебя и которым ты должен быть верным! Глеб, ведь ты остался верен дурным традициям из той жизни, которую пытаешься забыть! Откуда в тебе это? Пожалей сына!

ГЛЕБ (кричит). Как ненавижу я эту дурацкую привычку! Эту склонность к дурной патетике! «Мальчик мой, зайчик, фу, гнусно, подло, право же»! Набор каких-то пахнущих гнилью слов! Воротит меня, воротит! Всё та же ты, та же, та же!

Звонок телефона. Глеб схватил трубку.

(Резко.) Да! Я слушаю. (Смотрит на часы.) Где? А почему мне не звонишь? Что, не знаешь, кто занимается в горисполкоме транспортом? Думает он… Почему до сих пор не подняли с постели? Хорошо, я сам. В восемь ноль-ноль оперативное совещание. Вот так и поговорим. Давно уже надо с тобой поговорить. (Положил трубку, набрал номер). Селезнёв? В районе кинотеатра «Комсомолец» обрыв троллейбусных проводов. Если на заводе смена задержится хоть на минуту или будут опоздания – поговорим иначе. Кто в горисполкоме отвечает за транспорт? Ты? Ну и чего тогда нудишь? Я уже на ногах, а ты всё еще седьмой сон видишь! Ты понял меня? Спать меньше надо! Я тебя предупредил. В твоем распоряжении сорок минут. Доложишь.

Пауза. Положил трубку.

Из-под земли достанут. Уже откуда-то узнали, что я здесь. Чтоб вы все провалились!

Пауза.

Мне нужно ехать. Начинается рабочий день. Поговорили мы с тобой хорошо. Прошлое вспомнили. Заряд бодрости я получил на целый день. Благодарю.

Большая пауза. Глеб и Валерия стоят друг против друга. Смотрят в глаза.

Мне нужно ехать. Я поеду?

ВАЛЕРИЯ. Да, да. Конечно.

ГЛЕБ. Наверное, больше мы никогда с тобой не увидимся… Прощай…

ВАЛЕРИЯ. Наверное, никогда. Прощай.

ГЛЕБ. Неужели ты меня никогда не любила? Неужели добрым словом меня не вспоминала все эти семнадцать лет?

Валерия плачет.

ВАЛЕРИЯ. А ты?

Поцелуй. Глеб отстранился, идет к двери.

(Вслед, едва слышно.) Глеб, сделай что-нибудь, чтобы спасти сына… Чтоб не погиб он… В эту ночь мы с ним… Помнишь стихи у японцев, из японской поэзии: «За ночь вьюнок обвился вкруг бадьи моего колодца. У соседа воды возьму!»… Помнишь?

Глеб стоит спиной к Валерии. Вдруг повернулся.

ГЛЕБ. Слушай, он тебе причинил беспокойство… Да и вообще… Может, тебе денег надо?

ВАЛЕРИЯ (после паузы). Что?

ГЛЕБ. Я говорю, может, тебе деньжат подкинуть? Ты вон даже одета так…

Валерия расширила глаза от ужаса, кричит, пятится.

ВАЛЕРИЯ. Замолчи, замолчи, замолчи!!!

ГЛЕБ (зло, сорвавшись). Ну что, что ты мечешься, как угорелая кошка перед такси?!

Пауза.

ВАЛЕРИЯ (тихо). Вот твое истинное лицо!

Глеб сказал «А-ах!», махнул рукой. Пошел было к выходу, вдруг повернулся.

ГЛЕБ (не спеша). Я хочу сказать тебе, только ты не волнуйся… Нет, ну как бы это сказать… То, что я скажу тебе сейчас, невероятно для тебя… Да, действительно, роман! (Хмыкнул.) Но, понимаешь… Как бы это… Ну, короче говоря: Артур – наш с тобой сын. Понимаешь? Он – твой сын.

Громадная пауза. Валерия смотрит, не мигая, на Глеба.

ВАЛЕРИЯ (тихо). Что? Что ты сказал? Я плохо слышу. Скажи мне: что ты сказал? Я не поняла: что ты сказал?

Пауза.

Наш сын… умер. Мне сказали тогда в больнице – он умер… Это было семнадцать лет тому назад… Наш сын – умер. А ты говоришь… Я не поняла – что ты сказал? Что ты сказал? Я плохо слышу?

ГЛЕБ. Ну ладно, ладно, только не устраивай истерик. Всё в порядке. Нужно было мне давно тебе это сказать. Не знаю, чего я мучался, зачем молчал. Нужно было разыскать тебя и сказать, что он – твой сын.

ВАЛЕРИЯ. Артур?

ГЛЕБ. Ну тихо, тихо, без истерик только. Да, тебе нужно было давно уже встретиться с ним. Он взрослый человек, всё поймет. И ты тоже не дура, надеюсь. А тогда, когда ты легла в больницу… Ну, для меня это было очень важно, чтобы ты не имела никаких претензий… Сейчас, конечно, понимаю, что это было глупо с моей стороны, крайне глупо… Не надо было этого делать… Правда, мне всё обошлось тогда в кругленькую сумму, но врачи сделали свое дело. Вернее, деньги всё сделали, они всё приводят в порядок. Тихо, тихо, только без истерик. Ну, а тебе сказали, что он умер. Вот и всё. А он жив. Правда, какая ты ему мать! Это Нина, Нина выходила его, спасибо ей. Ты только родила… Ну, да это не важно. Я тебе всё сказал. Можешь не верить мне. Но понимаешь – он твой сын… Тихо, тихо… Да, я бы очень хотел тебя попросить об одном одолжении… Я бы очень хотел, чтобы ты его сейчас… Ну, как бы это? Забрала к себе, что ли? На время, конечно. Понимаешь? Совсем ненадолго. Сама говоришь, что вы с ним сдружились как-то. Ну, вот и хорошо было бы… Ну ладно, ладно, только не закатывай истерик, еще раз прошу. Всё нормально. Ну, что? Да, я пошлю сейчас сюда Артура, поговори с ним, а меня от этих душещипательных сцен увольте. Договорились? Ну, ты же мудрая, неглупая женщина, хватит, хватит… Найдешь какие-то нужные слова… Господи, как я от всего этого устал! Ладно, он сейчас придет… На, выпей воды! Он твой сын, понимаешь?

Артур скрывается из дверей.

Ну, ладно? Я пошел? Да? Ну, хватит, хватит, успокойся… Всё в порядке? Ну? Да?

ВАЛЕРИЯ (с трудом). Кто… ты?

ГЛЕБ (усмехается). Ну, вот! Кто, кто! Человек, кто же еще! Твой бывший муж, поняла? Ясно? Меня зовут Глеб Николаевич Липатников! Забыла? Ку-ку! Очнись! Ну, хватит придуриваться!

ВАЛЕРИЯ. Ты – животное…

ГЛЕБ (закричал). О-о, господи! Да избави ты меня от этого, господи! Пропади ты пропадом, ничтожная тварь, тряпка! Пропади!!!

Резко вышел из комнаты.

Валерия одна. Озираясь, в комнату входит Артур.

АРТУР. Валерия Сергеевна!

ВАЛЕРИЯ (вскинула голову). А? Кто здесь? Что? Ты, Артур?

АРТУР. Я всё слышал… Всё… Я под дверью стоял… Я всё знаю…

Большая пауза. Валерия встала, подошла к Артуру, провела по его щеке рукой.

ВАЛЕРИЯ (тихо). Мальчик мой… Подслушивать гадко, гадко, гадко…

АРТУР. Нет. Иногда, чтобы узнать до донышка человека, можно и гадкий поступок совершить… То, что я подслушивал, – плохо, но следующий мой поступок будет хорошим. Очень хорошим. Он пойдет на пользу многим людям, еще не поломанным им. Увидит он свою Москву. Прощайте…

ВАЛЕРИЯ. Что? Что ты задумал? Не пугай меня, пожалуйста!

АРТУР. Прощайте!

Хлопнул дверью. Валерия пробует кричать, идти, двигаться, но у нее не хватает сил. Она упала на стул, хрипит, тянет руки к двери.

ВАЛЕРИЯ. Остановись! Остановись! Мальчик мой! Не смей, умоляю тебя, не надо этого делать! Ты никому ничего не докажешь своей смертью! Дорогой мой, славный мой мальчик! Любимый мой, дорогой мой человек! Я всю жизнь искала тебя! Я всю жизнь… Я нашла тебя! Я верила, верила, что ты есть, есть на белом свете! Человек, которому я нужна! Артур! Мальчик мой! Боже, спаси его! Спаси его, боже! Арту-ур! Арту-ур! Арту-у-ур!!! (Шепчет, словно в забытьи.) «По утрам умываясь росой, как цвели они! Как красовались! Но упали они под косой, и спросил я: а как назывались? И мерещилось многие дни что-то тайное в этой развязке! Слишком нежно и грустно они назывались – анютины глазки…». Боже мой… Боже мой… Боже мой… (Рухнула на стул.)

Темнота.
Снова зажегся свет. Объявления по радио стали не такими сонными.
Прошло… Сколько же прошло времени? День, два? А может быть, минута или десять?
Открывается дверь. Входит МАЙОР. Сзади него идет милиционер. Майор подходит к столу, перебирает бумаги.

МАЙОР. Так. Вы – Болдырева?

ВАЛЕРИЯ. Я.

МАЙОР (требовательно). Извините. Вышла ошибка. Но вы сами виноваты. Паспорт должен быть в порядке. А это всё – вызывает подозрения. Тем более что граница от нас…

ВАЛЕРИЯ. Двадцать пять километров. Знаю. Слышала.

МАЙОР. Да, вы сами виноваты.

ВАЛЕРИЯ. Да, я сама виновата.

МАЙОР. Паспорт должен быть в порядке.

ВАЛЕРИЯ. Паспорт должен быть в порядке. Мне сегодня вечером нужно лететь домой. Мой вчерашний билет в сумочке. А сумочку держит ваш помощник.

МАЙОР. Мурзаков, займитесь. Сходите в кассу. И побыстрее.

Достал билет, сунул милиционеру. Тот торопливо выскочил из комнаты. Пауза.

МАЙОР. Мы звонили в филармонию…

ВАЛЕРИЯ. Не надо. И так всё ясно. Можете не продолжать.

МАЙОР. Поймите, что у нас работа такая.

ВАЛЕРИЯ. Вы, наверное, развелись с женой?

МАЙОР. Что?

ВАЛЕРИЯ. Брюки… Брюки нужно гладить через марлю. Чтобы они не лоснились, не блестели так… Понимаете?

МАЙОР (ошарашенно). Понимаю…

Вбежал милиционер, протянул Валерии билет. Она медленно взяла его, положила в сумочку. Достала пудреницу, снова положила ее на место. Взяла чемодан. Пошла к двери.
Вдруг бросила чемодан в сторону, кинулась к корзине с бумагами, достала одну хризантему, прижала ее к груди.
Пошла к двери, снова взяла чемодан.

ВАЛЕРИЯ (повернулась). Я поеду… Да, да, я поеду… Я поеду в гостиницу… Мой самолет вечером… «Прекрасно небо голубое! Прекрасен поезд голубой! Какое место вам? – Любое! Любое место, край любой!..». Я поеду в гостиницу… Там на кровати – покрывало, как у меня дома… Старенькое покрывало… Зеленые клетки по красному полю… «Мы разлучаемся с тобою, чтоб снова встретиться с тобой… Прекрасно небо голубое! Прекрасен поезд голубой!..».

Улыбнулась и быстро вышла из комнаты. Быстро и уверенно.
Темнота.
Занавес.

г. Свердловск
1986 год