Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Дураков по росту строят

admin  — 25.08.10, 12:35 am

новости
сохранить пьесускачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

 

ДУРАКОВ ПО РОСТУ СТРОЯТ
Комедия в двух действиях

Действующие лица:

ОЛЬГА ПЕТРОВНА - 60 лет

ЕЛИЗАВЕТА, или ЛИЗА, её дочь - 25 лет

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ - 60 лет

ГЕОРГИЙ, или ЖОРА, его сын - 25 лет

КАПИТАН

МАЛЬЧИШКА

 

Дом в центре провинциального города. Наши дни.

   

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ


Первая картина

Провинциальный город, центр, пятиэтажный дом, “сталинское” барокко, огромная трехкомнатная квартира, высокие потолки. За окнами квартиры - широкая крыша с железной решёткой у края. На крыше валяются вёдра с засохшим цементом, стоит лебёдка, лежат спутанные тросы, мешки с мусором. Когда-то крыша эта была разделена перегородками и у каждой квартиры был свой маленький балкончик, но вот разгородили всё, принялись балконы ремонтировать и на полдороги бросили: теперь все квартиры пятого этажа соединены одной длинной площадкой - можно ходить друг к другу в гости по этой крыше или просто гулять и во все окна заглядывать. На крыше джунгли, лес: налетело семечек и выросли топольки и берёзки зелёненькие. У дома стоит старый тополь, ветки которого достают до пятого этажа, трясутся от ветра. Пух тополиный летит, ложится толстым слоем на крыше - будто рулоны новой искусственной ваты, забивается во все в углы, щели квартиры и семечки тополя в этой вате поблескивают. По крыше, разгоняя пух и давя молодые побеги деревьев, бегает человек в чёрном плаще, хохочет, свистит, кричит, стреляет из новогодних хлопушек, поджигает палочки бенгальского огня и размахивает ими. На дороге у дома тоже ухает: выхлопные трубы проезжающих машин время от времени “стреляют”.

Июнь, лето, трава зелёная, вечер, на небе звёзды и большая луна. Весь город видно - светит огоньками. Наискосок от дома в центре трамвайного кольца (“развязка” - восемь пар трамвайных рельс разъезжаются в разные стороны из круга) стоит памятник неизвестно кому: голуби загадили белым лицо памятника. В подъезде дома стены расписаны словами, пол загажен: валяются коробки и пустые бутылки. Лестница на чердак. И там живёт кто-то, шевелится. Наверное, голуби ходят, разговаривают. Лифт грохочет с утра до ночи. Распашная дверь на лифте, чугунная: если кого случайно дверью задеть - убить можно. Звенят трамваи за окном. Внизу, на первом этаже, ресторан - играет музыка.

Полумрак в квартире, где живут ГЕОРГИЙ и ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Мебель тут старая, советская, кондовая, некогда дорогая очень. Шкаф старинный у левой стены, не похож на всю мебель. Кровать на пружинах рядом со шкафом, тоже старинная - высокая, с “шишечками”: кровать убрана, застелена, на ней горкой стоят подушки. На комоде портрет пожилой женщины в чёрной рамке, с чёрной лентой. В углу клетка с большим красным бормочущим попугаем. На окне висит связка колокольчиков, они позвякивают - ветер колышет их. Вместо штор на гардинах вьетнамские циновки. За гардины заткнуты еловые ветки: на них мишура, китайские елочные игрушки, красные ленты. Горячий воздух входит с улицы в открытое окно, трогает ветки и пересохшие иголки, потрескивая, осыпаются на пол. Побелка на стенах квартиры разрисована: подносы, попугаи, что-то японское или китайское - не то птицы, не то звери ходят по заморским кустам. Красота эта вся кое-где уже облупилась, почернела и вот-вот обвалится на пол. На левой стене кто-то, окуная руки в зелёную побелку, оставил следы: поляпал ладонями по стене, и кинул, закрашивать не стал. Под тусклым (жёлтым с пылью) абажуром сидят четверо. ОЛЬГА ПЕТРОВНА - волосы в тёмно-чёрный цвет выкрашены и волной уложены на голове, она в свитере с надписью “Кевин Кляйн”, в тапочках “собака с ушами”. ЛИЗА в белом длинном парике; облизывает губы и кусает их. На Лизе обтягивающая тело чёрная юбка и оранжевая кофта с люрексом, такие же тапочки, как у мамы. Лиза намазалась толстым слоем косметики: в детстве у нее была оспа и лицо покарябала. ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ - лысоватый старикашка в инвалидной коляске. Рядом с ним, ковыряясь в тарелке, сидит ГЕОРГИЙ. На Георгии старые кроссовки на босу ногу, залоснившийся костюм, галстук. В центре стола - яблочный пирог со свечками и бутылка водки. От свечек по разрисованным стенам тени ползают. На столе фотоаппарат лежит. Ольга Петровна возбуждена крайне: наливает водку, пьёт, ест соленые помидоры и огурцы. За стенкой справа кто-то поёт оперные арии.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Я ей говорю - говорю ей! - слышите?! - ей говорю я так: “Хотишь ты, Верка, за моим Мишкой рубашечки-носочки-трусики-штанёшки стирать, хотишь, нет?! Тогда будешь ему женой! ” Во как!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. А?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Товарищ полковник, подьте вы в баню, я вам пять раз сказала, а вы глухой, мне с вами скучно, мне с вами спать хочется, я с вами рак головы заработаю! (Хохочет.) Снохе-е-е, Верке! У вас, товарищ полковник, сыночек Жорик, а у меня, кроме Лизки, вот этой, ещё есть сыночек Миша, а у него жена Вера, понимаете? Миша и Вера, Вера и Миша, я их зову супруги Вер-мишель, он сохнет, а она пухнет, он - макаронина длинная, а она - сетка с картошкой, ну вот, я ей, Верке, говорю…

ЛИЗА. (Хихикает, смотрит на Георгия.) Мамик, кончай. Ты в своём репертуаре. Кончай, мамик, а? Как выпьешь - уже не едешь, не пляшешь. Ма-мик!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! Полк! Равняйсь, смирно, первая рота прямо, остальные напра-во! Молчать! Тут начальник товарищ полковник, не ты, не я!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я подполковник как бы, не полковник, но всё же как бы…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Хохочет.) Ты полковник, подполковник? Надо было лизнуть, а я г-х-авкнула! Обознатушки-перепрятушки! Во мне умерла балерина и певица. Это я так, для сведения. Потом покажу свои таланты, попозжее. Спою! Знаете такую песню: “Белые туфельки”? Ой, какая красивая! (Запела.) “На улице дождик-и-к…” (Стукнула по столу кулаком.) Это кому там яйца прищемили, базлает?!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Это у нас живёт артист как бы в соседнем подъезде. Артист. Оперного как бы театра.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Прям в подъезде, что ли, живёт? Да подь он в баню! Нет, пусть хоть оперного, хоть жоперного, хоть поджоперного, я - пожалуйста, да что он разоряется так страшно, я аж со страху помидором облилась, а?!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Кашлянул, смотрит с улыбкой на Ольгу Петровну.) Это же как бы для искусства надо, постольку поскольку как бы. Пусть орёт, то есть, поёт как бы. Это как наша местная радиостанция как бы. Так сказать. (Поправил рукой пробор на голове.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Бени-люкс! Он теперь всё время нас так напрягать будет?

ЛИЗА. Мамик, кончай, ты в своём репертуаре. (Смотрит на Георгия.) В нашей же квартире его же не слышно же.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. “Его же не слышно же!” Помолчи! Ну и? Хоть бы и не слышно, неча выть! Ой, огурцом облилась! А вот вы подкашливаете, бухыкаете, товарищ генерал, ой, полковник, ой, подполковник! За вами ухаживает кто? Или у вас туберкулёз? Мы тогда пойдём домой! Шнуруй валенки, Лизка, домой, домой отсюда, в баню, в баню их!

ЛИЗА. Георгий, у вас чудесная квартира. И эти стены - антиквариат просто, столь неожиданно. Мамик, кончай. Буровишь - не контролируешь. Ну ты чего напилась-то так быстро?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я военный как бы, а военные не болеют туберкулёзом в общем-то и так далее как бы. Я обезножел как бы, год назад. За мной ухаживает сын мой. Он год назад закончил университет. Пока как бы не нашёл себе работу. Живём на мою пенсию. У военных пенсия как бы неплохая. Хочет уехать, начать жизнь. Но я болен. И он со мной. Не уедет. Я отец. Он меня как бы любит. На “вы” называет. Сын, принеси банку огурцов. Сын со мной всегда на “вы” как бы.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А вы ему?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. А я ему - “ты”.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А вы ему тоже должны “вы” говорить!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Улыбается.) Мы всё вдвоём как бы, сыну скоро двадцать пять, а не хочет жениться, мы отвыкли от женского как бы общества. К тому же бабушка, моя мама, умерла как бы полгода назад. Сын, кроме баночки огурцов надо принести ещё и баночку шпрот. Иди. Для гостей как бы.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Нету туберкулёза? Остаёмся! (Хохочет.) Дальше про Мишку. Говорю Верке: “Верка, хотишь супругой Вермишелью стать, носки ему стирать, чтоб он, Миша мой, всегда был бы чистый, аккуратный, и так далее, и всё такое прочее, в таком духе и в таком роде - станешь ему женой! Но если хотишь! ”

Георгий идёт на кухню. Постоял у окна. Возвращается, ставит банку консервов на стол.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ну, и она что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. И она что, хочете знать? Ой, как воет, паразит, не могу, сил нету, будто тянут его за что, а?! Я аж водкой со страху облилась!

ЛИЗА. Мамик, завтра будет стыдно, что болтала много, держи себя немножко в руках, да? (Лиза вертит кольцо на безымянном пальце, снимает-надевает, стучит кольцом по фужеру.) Я живу отдельно, к ней приехала помочь переехать. Валерий Ильич, Георгий, вы не обращайте, жизнь напряжена, пусть расслабится. Она шебутная, хочет общаться. Только переехали, всё кинула - вещи, коробки, пирог печь, бутылку схватила, говорит: “Пошли с соседями знакомиться, новоселье праздновать! ” Я: “Не надо! ”, а она - рогом в землю и - вот мы тут.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Поёт.) А я рогом в землю и вот мы тут! И мы тут во-о-от! Мы сидим тут во-о-от! Переезд - тоже, что пожар. Пожар! Полк! Равняйсь! Брандспойты доставай! Первая рота - нали-вай! Смирно! (Лизе.) А ты вообще молчи! Ты мне кто? Дочь! А я - мать! Родина мать зовёт - нали-вай! Ой, разлила, облилась!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Нам очень как бы приятно, такие люди в нашей берлоге… (Ольге Петровне.) Я всё возвращаюсь. Так что она, ваша сноха, сказала как бы?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Сноха? Что сказала? (Торжественно.) А вот что. Ну, вот, говорю: “Хотишь ему стирать-гладить-убирать, чтоб он всегда был бы, и так далее - то станешь ему женой!” А она… А она: “Ну, ладно, чё…”, - сказала!!!! (Пауза.) Да! “Ну-ладно-чё!”, сказала!!! Надо было лизнуть, а она г-х-авкнула! И стала ему женой! (Хохочет.) Да что это тут брямкает, бренькает, тямкает, теренькает всю дорогу, а? Аж мне страшно, аж я облилась, а?! Жорик?!

ГЕОРГИЙ. Это иголки сыпятся. Сыпются. Падают. Меня зовут Георгий.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Лизе.) Да не иголки! Дзинькает кто? Ты, что ли, стучишь?

ЛИЗА. Я. Стучу кольцом по фужеру. Нельзя?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А зачем ты? Домик у тебя поехал? Ну, зачем тут ёлки?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Сын очень любит как бы, когда пахнет в квартире ёлью и он украшает дом как бы ветками всегда. Мы воспитывали в нём с детства как бы красоту. И для него эти стены. Для красоты как бы душевной чтобы было в нём, так сказать.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да подьте вы в баню, а? Для красоты как бы душевной? Ой, облилась! Будто похоронный зал. И стенки цвета детской неожиданности.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. У него аллергия на пыль, нужен свежий воздух как бы. Озон. Кислород. Он вообще слабый мальчик. Спит в повязке, картавит, левша. Ну, такой уродился. Но я его люблю. (Улыбается. Георгию.) А что? Это действительно как бы, это как бы правда, и я сказал - постольку-поскольку. И помолчи, взрослые как бы говорят.

ГЕОРГИЙ. Я что сказал?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Как ты разговариваешь с отцом как бы?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Смирно! Равняйсь! Отбой! А в повязке-то что?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. У него глаза во сне открываются.

ГЕОРГИЙ. Папа, перестаньте!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ой, на “вы” с ним! Ой, у меня аж грудь горит!

ЛИЗА. Ты на грудь разлила водку, на, вытрись, мамик, держи себя в рамках!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Молчи! Сама ты водку! Ой, огурцом облилась. Налейте мне ещё! В коридоре топор на полу лежит. Зачем это?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Воров как бы боимся.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Воров? Да что это опять бренчит, трещит, лопается, кукукает, ты, что ль, кольцом своим?!

ГЕОРГИЙ. Колокольчики.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да где, что, откуда?!

ГЕОРГИЙ. Вот. На окне. Они от ветра звенят. Один человек подарил, сказал: как зазвенят, вспомни обо мне. Они звенят всегда и я об этом человеке думаю.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Как это? Мы тут сидим, мировые проблемы решаем, а ты про кого там, Жорик, думаешь? Не вникла?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Они как бы мешают гостям. Сними сейчас же.

ГЕОРГИЙ. Не хочу.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я кому сказал? Быстро!

Георгий снял колокольчики, положил их в угол, на тополиный пух.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Хохочет, ест.) Да подь ты в баню, а?! На “вы” ему говорит, глаза во сне открываются, а? Лизка, у нас в квартире срач, а мы тут с тобой сидим: одна красивая и другая в яму упала, в мужском ёпществе сидим, а? Зачем я сюда переехала? За стенкой орут, иголки сыпятся, пух в глотку лезет, в ресторане музыку бацают, больные туберкулёзом кругом, косые, кривые, хромые - косой, косой, подавился колбасой!

ЛИЗА. (Улыбается.) Она шутит. Мамик, держи себя в рамках, кончай.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Полк, равняйсь, шутка! Шаг из строя, кто подумал - не шутка? Подьте вы в баню! Холостячки, смирно! Слушать объявление! Чтоб служба мёдом не казалась, беру над вашей войсковой частью шефство! Сегодня - первый шефский концерт! Выступаю я! А завтра: ветки выкинем, пух спалим, пыль отсосём, от картавости вылечим, писать будешь правой рукой, глаза во сне открываться не будут! А этому, который орёт, Лизок, иди на крышу - на плац! - сделай первое предупреждение! Скажи, чтоб хайло закрыл - детское время кончилось и что в следующий раз стреляю без предупреждения! Скажи: “В трубу играешь, в галифе ходишь, а всё рав-но гов-но!” Рота, налево, шагом марш! Ну?!

ЛИЗА. Мамик, ну что ж ты такая пьяная, веди себя в норме?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Кто пьяная? Я? Я весёлая-а-а! Ильич, прости! Пойми, бедную! Я женщина, пойми меня, а ты полковник, так ведь? “Броня крепка и танки наши быстры! И наши люди мужества полны!!!” Я не могу там сидеть дома, там коробки, я хочу с народом. Лизок, посидим у соседей, тут мужчины, а мы женщины. А мужчины всегда должны с женщинами общаться! (Хохочет.) Надо было лизнуть, а я г-х-авкнула!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Улыбается.) Что?

ЛИЗА. Это у неё такая ни к селу, ни к городу присказка. У мамы в полнолуние начинается. Она спать не может, в частности. Мамик, скоро домой, баиньки.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Стукнула по столу кулаком.) Правильно, Лизок, я в полнолуние сплю с открытыми глазами, глаза прям выкатываются, на ниточке болтаются, на подушке лежат! Ещё картавлю и пишу левой! (Дунула в сторону Георгия, хохочет.) Вот какая, съем, дрюмпопон - ам, ам! Ой, пух ваш в глотку попал, облилась водкой! Лизка, на новоселье могу я напиться в году один раз? Один раз - не пидорас, Жорик, знаешь, да? (Умирает со смеху.)

ЛИЗА. Ну, мамик, ну, фильтр сломался? У неё это от полнолуния начинается, правда.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да подь ты в баню, не бреши! Ничего у меня не начинается. Я ж не из телевизора артистка. Я артистка в жизни! (Хохочет.) Это в телевизоре они старые, а всё целуются. А я сижу, смотрю в телевизор кино про поцелуи и думаю: ну, целуйтесь, а вот борода-то у тебя, полюбовник-тварюга, отклеится вот сейчас!

ЛИЗА. Хорошее впечатление на соседей произвела. Молодец, что скажешь. Мамик, всё в кучу собрала. Всё? Пошли домой? Какая ты бессовестная.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да? Всё сказала? Выступила? (Вдруг закричала.) А ты не подумала, что в груди моей тут горит, доченька?! Водка, думаешь?! Нет! Ты не подумала, что я себе гроб на старость купила? Зачем я сюда въехала?! Зачем мне эта квартира?! Я тут сдохну, меня вперёд ногами из этой квартиры понесут, не подумала?! С пятого до первого далеко тащить, ты потащишь ведь, ты живая будешь, а я помру уже, как потащишь, я тяжелая, гроб мне этот зачем, я там в этой квартире жить не могу, дышать в гробу в этом, а ты всё в парике сидишь, тебе все смехуечки да пиздахаханьки, доска два соска, Жучка, мормышка, чирикало, мамик, мамик, сама ты засратый мамик!!!! (Рыдает.)

Все испуганно смотрят на Ольгу Петровну. Молчат.

ЛИЗА. Ну вот, здрасьте, приехали. Сама бегала, коммуналку эту расселяла, говорила мне эта квартира позарез нравится, нужна, а теперь - в слёзы и меня виноватит, ты чего, мамик?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню, доченька! Села, стакан держит, пальчики отклячила! Хотела тебе давно сказать: дрейфло ты, а не Павлик Морозов, ясно?! (Рыдает.)

МОЛЧАНИЕ.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Быстро.) Так, так, так. Надо что-то как бы рассказывать, веселить как бы дам. Вот. Вот. Вот. Покажи бабушкин портрет. У нас была бабушка, она умерла полгода назад. Она всегда всё знала, она умела как бы найти выход из ситуации. Покажи её портрет. (Георгий быстро взял с комода портрет, подал отцу.) Видите, она была как бы наша мама, мамик наш даже, общая как бы. Ухаживала за мной. Теперь - сын. У меня хороший сын, он заботится как бы о больном отце. Это - её кровать. Ею никто не пользуется. Это как бы мемориальная кровать, что ли. Как памятник. На неё никто не ложится. Там перина. Как у нас в казарме была кровать Героя. Героя Советского Союза.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Вытирает слезы.) Кровать Героя? А-а. А отличникам боевой и политической подготовки можно на вашей кровати спать, нет? Бедненький Жорик, с виду ничего, а картавый. Думала я - еврейчики тут живут, а он больной. Больного не надо, дети будут неполноценные. Да, Лизка? Жорик, как жизнь?

ГЕОРГИЙ. Нормально.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А у меня впересыпочку, Жорик! А у тебя нормально, щегол? Бени-люкс? Живёшь в лесу, молишься колесу? А у меня ненормально, Жорик! Ой, дети-дети, куда вас дети? Дети недоделанные сейчас все, Жорик, дураки вокруг все, Жорик, кислотные дожди, Жорик, радиация, Жорик, так что не отговаривай меня, Ильич!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. От чего?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. От того, зачем мы пришли, а пришли мы… (Молчит, слёзы вытирает.) Ты бы вот взяла бы моду тоже и говорила бы со мной тоже на “вы”, как у людей вон дети ведут себя с родителями! Тебе тоже повязку надо, на рот, чтоб языком поменьше полоскала, хлебальник на замке держала чтоб, поняла?!

ЛИЗА. А что я сказала?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ей уже под тридцатчик, а мужика нету, Жорик а ей уже давно надо.

ЛИЗА. Мамик, хватит выставлять меня в свете непотребном. Ой, какая.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Беда с детьми, Ильич, да? Ешьте пирог яблочный, вкусный, почему никто не ест? Господи, да кто это там как слон бегает по крыше? Это кошка наша, нет? Мы приехали, вперед вещей кошку впустили, а она сразу на крышу убежала. Это она там, нет?

ГЕОРГИЙ. Это Эдик.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Педик? По крыше педик бегает, слышишь, Лизка? Зачем?! Зачем мы сюда переехали, пух, картавые, кругом педики как слоны бегают! (Хохочет, ест.) Ой, какое у меня настроение прямо просто хорошее, прямо сил нету, такое хорошее, просто распрохорошее какое-то, просто ну вот прям замочись какое-то, а?

ЛИЗА. Ну, видите? Только что плакала. Полнолуние это. (Смеётся.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ага. Чья бы собака мычала. Ой, облилась!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Это сын одного генерала-майора, нашего соседа слева как бы. Мы не дождёмся, вероятно, чтобы балконы как бы загородили заново. Безобразие! Сколько я писал, звонил! Общая крыша. Просто общага. И никто не смеет ему перечить как бы, генерал-майор не на пенсии как бы ещё. Сын его играет со спичками, репетирует фейерверк, к завтрему. Завтра День Города как бы. И семья ему не запрещает.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Жорик, у него жофрения?

ЛИЗА. Шизо-френия, мамик.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ай, какая разница? Он ведь, Жорик-то, понял, что я спросила? У него жофрения, нет?

ГЕОРГИЙ. У кого, у генерала?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да у сына у этого?

ГЕОРГИЙ. Не знаю. Нет. Просто разбалован.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. У нас там кошка, хоть бы её не раздавил! Муська, к ноге! Настоящий генерал в другой квартире живёт, мы сейчас к нему в гости, знакомиться, по крыше, а? (Хохочет.) Шутка-юмор! Какие генералы пошли - дураков рожают. Потому что по пьянке. Они пьют и когда-нибудь не ту кнопку нажмут и нам амба будет. Ладно. Жора, Жора, Жора… Имя какое-то у тебя неважнец, ну да что делать, ладно: на безрыбье и попа соловей. Понял, Жорик? Фиг поймёшь меня. Я шахматистка. Семь ходов вперёд вижу!

За окном звенят трамваи. В ресторане играет музыка.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что? Сынок, принеси ещё банку паштета. Давайте выпьем, действительно, за знакомство как бы. Должен сказать, я в вопросах любви и брака как бы, так сказать, очень как бы щепетилен. Я к этому отношусь как бы настороженно. У нас в войсках, так сказать, всегда постольку поскольку…

ГЕОРГИЙ. Папа, ну перестаньте.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ты много говоришь, мой сын. Банку!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ой, хоть не подеритеся. Лизка, молчишь? Хоть пукни для ориентиру?

ЛИЗА. Мамик, в краску вгоняешь, что говоришь, ну?!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Краска, ой! У неё оспочка была в детстве, так и осталось. Сильно мажется краской. Тихо, на “вы”! Ой, облилась! Ладно, хватит на тракторе круги вокруг поля делать. Вот ты про вопросы любви и брака залудил вдруг, Ильич, невсклад-невлад-поцелуй-кошку-в-зад… (Хохочет.)

ЛИЗА. Мамик!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Смирно, на “вы”, главное - натиск! Ты, Ильич, мысли мои читаешь, я ведь, Ильич, что сказать хотела: у вас - товар, Ильич, у нас - купец, Жорик. (Кашляет.) И я бухыкать стала.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что? Сын, и банку баклажанов.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Сидеть, Жорик! Я что хотела сказать, в принципе: вот, Лиза у меня моя вот, а вот ваш Жорик-прожорик. Ничего, что я Жориком зову? Ну вот. Раз они сегодня вот вместе, раз мы переехали к вам на ваш этаж жить в ваш долбанный дом, то есть, раз они теперь познакомились, друг друга знать будут теперь, то… (Вдруг крикнула, кинув вилку на стол.) Дак дайте же им соединиться, люди!!!!!

МОЛЧАНИЕ.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я как бы не понял? А кто им не даёт как бы?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Я ему про лепёшки, а он про говёшки. Не понимаешь?!

ЛИЗА. Мамик!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да что - мамик?! Что ты “мамикаешь” тут, фитюлька, спирохета бледная? Ети вашу мать, раз мать говорит - соединяйтесь, то дак соединитеся же вы, вместе, квартирами, тут дверь пробейте вот, женитеся, что вы будете туда-сюда ходить?! Дети пойдут, а мы нянчить их, мы старые, зараза, опять облилась, Лизка, тварюга, говори, пылесос, хотишь ему стирать носки или нет?

ЛИЗА. Не хочу, конечно. Ой, я пошла, зачем я с тобой, уеду сегодня же к себе, болтуша. (Улыбается, ковыряет в тарелке.)

ГЕОРГИЙ. Я сам всегда. Я стираю себе сам.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Молчать! Закрой глаза и спи! Молчать оба совсем! Я спрашиваю Лизку! Лизка, ты - товар, вот - купец, ты хотишь или не хотишь?!

ЛИЗА. Ай, отстань, ты чего завоевала?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. На “вы” с матерью! Отвечай - хотишь или нет?

ЛИЗА. Чего, ну? Наговорила сорок бочек арестантов.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Надо говорить: “Хотишь, хочу!”, манда нестроевая, всегда говори: “Хочу!”, всегда, хоть хотишь, хоть не хотишь!

ЛИЗА. Ну, хочу. (Смеётся.)

ГЕОРГИЙ. Я сам стираю. У нас машина стиральная. Не надо.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да как не надо, когда - надо! Делай, делай, на бутылку белой, делай раз и делай два, чтоб не болела голова, понял?! Да, не красавица она, и дура, но и твой, Ильич, тоже, надо сказать - Петипа. Ай, надо было лизнуть, а я г-х-авкнула! Я тебя, Валерий Ильич, буду “Ильич” звать или “Лёриком”. Лёрик, ой, устала я, как устала, так устала, налей мне ещё рюмочку, а? Лизка, что ж мы пришли - лажануться?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Нет, очень хорошо, что вы как бы пришли.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да? Ну, тогда слушай, Лёрик: вот я прикажу сейчас, она девка слухмяная, они пусть туда идут к нам, там везде коробки, а в одном месте я застелила, кровать там, пусть идут сейчас, они водку не пили, у них не получится калека, стой, молчи, ни слова!

ЛИЗА. (Смеётся.) Да чего ты раздухарилась? Мамик!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Молчать! На “вы” со мной! С тобой, гляжу, хорошо только на говне сметану делать! Пусть идут, а? Кровать застелена, он ей забабахает ребятёночка, сможет или нет, у него бабы-то были или нет, или он только с попугаем спал или нет? Короче, так пусть же они вместе! Соединитеся, дети!!! Пусть он её отмастрячит, Лёрик, а?!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Улыбается.) Как-то странно вы как бы про людей, как про кошек? Это ж по любви как бы надо, а как?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А как накакал, так и смякал! “По любви, про кошек! ” А как про кого про них надо?! Да оба они уже старые пеньки, об них собаки чешутся, на них ноги поднимают, тьфу! Они не люди, они член на блюде! Они говорят: “Для себя жить надо! ” А вот мы с тобой, Лёрик, иначе! Для них жили и живём, для детей, для детишек наших! А они что, наши дети долбучие? Твари, макаки-чёрные-каки, зачем мы их только народили, козлов?!

ЛИЗА. (Улыбается, встала у окна, стучит по батарее кольцом.) Весь набор выдала. Вот, вы теперь с мамой соседи, познакомились. Она, конечно, показала себя в самом выгодном свете. Пошли домой. Какая ты - ужас.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Сама ужас! Парик надела! В париках лысые старики по телевизору целуются! Тьфу! Лысая! Пух ещё этот лезет в рот, не могу, бухыкаю и себя обливаю! Или это руки дрожат? Ну вот, разлила водку на кримплиновое почти что новое платье, мне теперь памперсы надо! А стенки, стенки какие - фу! Рай прямо нарисованный! А эта в зелёных руках. Да к чему это вы сделали это, а?

ГЕОРГИЙ. Это я. Месяц назад. Закрашу. Устроюсь работать, заработаю - будем делать ремонт. Обязательно всё закрашивать тут. Красить. Я руку окунул в краску, в зелёную побелку, на крыше была, и сделал руками такие узоры. Мне нравится. Я разнервничался и так сделал. Это мои нервы. А что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Нервы? Узоры? Взял, ладошками такую стенку красивучую заляпал и всё тут, ну? Зачем, а? Я говорю: ты с ней пойдёшь или нет?!

ГЕОРГИЙ. Куда вы мне всё сегодня предлагаете, я…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Я знала. Ну, не ходи. Стой! План! Полк, равняйсь, смирно! Нормальные герои всегда идут в обход! Думаешь, я ручки сложила и - буль-буль карасик, ко дну? Фиг. Лизка, шевели оковалками, сфоткай нас с Лёриком. (Взяла фотоаппарат со стола, сунула в руки Лизе.) Фотография будет называться: “До”, а потом сфоткаешь, будет называться: “После”!

Хохочет, схватилась за ручки коляски, развернула её, встала рядом с Валерием Ильичом, приобняла его, улыбается во весь рот.

Дураков по росту строят! Рота, строиться! Он: маленький дурак - сидит, а я: большая дура - стою! Фоткай, Лизка, быстро, а то губы болят улыбаться, ну?!

Лиза щёлкнула фотоаппаратом. Вспышка. Валерий Ильич выпучил глаза.

ЛИЗА. (Смеётся.) Мамик, кончай.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А я что, я и поехала кончать. Поехали!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Кто поехали? Поехали куда?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Куда-а? На улицу Труда, барать верблюда, пока лежит, а то убежит! Туда вот мы едем! Ой, помидором облилась! Рассекай!

Вытерла рот полотенцем, везёт коляску с Валерием Ильичом.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Нет, нет, я не хочу…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. “Едут новосёлы, по земле целинной! Песня молодая быстро вдаль звенит!”

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что? Куда?!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. “Под дугой колокольчик звени-и-ит, за дугою мой миленький бежи-и-ит!” Думаешь, я на застеленную кровать потащу тебя? Да нужен ты, ещё помрёшь. Правда, бывает, что и помирают. Да, помирают. (Хохочет.)

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. На вас? Кто, что, когда? Я не хочу как бы, стойте!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. На мне не помирали, смейся дальше, не помирали, нет, а вообще можно на женщине помереть, называется - сладкая смерть! (Толкает коляску.) Надо было лизнуть, а я г-х-авкнула! Муси-муси, лям-па-пу-си, муси-люси-пуси! (Хохочет.) А вы поговорите пока. Просто так поговорите. На кровать необязательно, Жорик, её, но в случае чего - можешь.

Смеётся, поёт, толкает коляску. Валерий Ильич сопротивляется, мычит что-то, ноги расставляет, чтобы за мебель ногами задержаться. Ольга Петровна разворачивает коляску, вывозит её на лестничную клетку. Погремев ключами, открывает дверь своей квартиры, что напротив, ввозит туда Валерия Ильича.

Увезла. Георгий и Лиза остались вдвоём, сидят, молчат.

ЛИЗА. Стыд-позор, что наговорила, мамик ненормальный. (Встала, пошла по комнате, повесила колокольчики на место.) Обиделся?

ГЕОРГИЙ. Нет. Что вы.

ЛИЗА. А стенка - что надо. Молодец. Так и надо ему.

ГЕОРГИЙ. Кому?

ЛИЗА. Кому, кому. Папочке твоему. Я сразу засекла: ты его терпеть не выносишь.

ГЕОРГИЙ. Я его очень люблю, неправда.

ЛИЗА. (Передразнивает, смеётся.) “Я его осень любу, неплявда!” Фуфлогонством занимается. Держим мазу, что терпеть не выносишь? Всё время хочешь сказать: “Папочка, что бы взять такое тяжёленькое и стукнуть тебя этим по кумполу?”

ГЕОРГИЙ. Нет. Не хочется. Неправда.

ЛИЗА. (Помолчала, улыбается.) Ну, ладно. Что ж. Хочешь жить - надо прикидываться. Я вот тоже: то в былинку, то в соринку, то в чаинку. А мамик пусть думает, что я такая. Она банкирша, платит за меня. Богатая! Она мне квартиру сделала. Я могу дома сидеть, не работать. Так, иногда что-нибудь, в полножки. У неё денег - море, всю жизнь в торговле воровала и накопила. Знаешь, сколько у нас жратвы, Гога? Жратвы у нас, Гога, - вагон! Зайди, глянь, когда она завтра уйдёт: обалдеешь! (Хохочет.) У нас в квартире закройся, ага, и можно год из дому не выходить - вообще! - проживёшь до турецкой пасхи на консервах и лапше. Спирту - представляешь? спирту-у-у-у! - четыре канистры пятьведёрных, ржачно просто!

ГЕОРГИЙ. Куда вам столько?

ЛИЗА. Мне? Мне не надо! Ей! На случай войны запаслась. Войны боится. Ты язычок на крючок, смотри. Я ж тебе по дружбе, доверяю. Если ляпнешь что, я на тебя килера найму. Он сядет вон туда, на крышу, выследит и чпокнет тебя.

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. (Смеётся.) Говорю: мы похожи с тобой. Ты на его пенсию живёшь, а я на её зарплату. Могу на диване лежать, телевизор смотреть. Играю перед ней. Нет, подыгрываю, не играю. Всё честно. Какую она меня хочет, такую получает. Вроде, роднее человека на белом свете нету, а вся окутана тайнами от неё.

ГЕОРГИЙ. Какие тайны. Всё на поверхности. Или что: детей жарите, едите по ночам?

ЛИЗА. Есть кое-что, тайны. Не всё на поверхности. Не особенно другим хотела бы кое-что показывать. (Смотрит на стену.) Красивая, короче, картина. Называется: авангардная картина, ага? Интересно как. Прям зашибись, по-русски выражаясь, короче.

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. Зашибись, говорю. Хорошо, в смысле.

ГЕОРГИЙ. Да?

ЛИЗА. А почему ты это?

ГЕОРГИЙ. Нервы.

ЛИЗА. Называется авангардная картинка: “Нервы”. Нет: “Нервы Жорика”. (Смеётся.) Бывает. Всё у вас жёлтое: и стены, и абажур. Жёлтый домик. Дурдом. Покурим? Куришь?

ГЕОРГИЙ. Нет.

ЛИЗА. А я - да. (Постучала фильтром сигареты о край стола.) От мамика прячусь курить, мамик от меня прячется курить. Представляешь, что делал наш папик, когда мы с мамиком уезжали летом на курортик? Папик давно помер. Он был у мамика третий, три раза замужем она. Мишка от второго мужа. Противный, братан мой, жадный, куркуль. Жид, жид, за верёвочкой бежит. А Верка его всё время ходит в мутантовой шубе в такой, до пола - фу! Они в Москве оба. А папик… Ну да, был он ничего, любила я с ним иногда побазарить, хотя - тоже был дурак советский… А на старости вообще сбрендил: стоял на балконе в трусах и майке, матом на прохожих орал, плювал, и кричал, что дочка и жена его бьют, не кормят, идиот! (Смеётся.) К нам ходили соседи его спасать. (Помолчала.) Картины на побелке нарисованы! Эк вы тут обуржуазились! Какая-то у вас тут жизнь специализированная. Точно - музей. Хорошо жить тебе тут было, даже завидно. Я бы, если бы в такой красоте жила бы всю жизнь, то обязательно кем-то бы большим-пребольшим стала!

ГЕОРГИЙ. Кем - большим?

ЛИЗА. Ну, не знаю. Писательницей. Или космонавтом. Или ещё чего хуже! (Смеётся.)

ГЕОРГИЙ. А вы что раньше, не в такой квартире жили?

ЛИЗА. Нет, это хоромы! Мы жили в новостройке с мамиком и там моя квартира. А тут - центр, потолки, стенки - простор, мечта моей жизни! Высота! Вокзал!

ГЕОРГИЙ. Ненавижу этот вокзал, эти стенки. Просто ненавижу. Вдруг понял, что они, именно они поломали мне жизнь.

ЛИЗА. Тебе сколько, что жизнь уже поломана?

ГЕОРГИЙ. Двадцать пять.

ЛИЗА. И уже всё поломано? Ну а что мне, развратной старой калошке говорить? (Смотрит на Георгия, улыбается. Сняла парик, машет им в воздухе. Курит.) Взопрела, блин, в нём. Поболтаем про поломанную в стенках жизнь? Если не в лом? У меня бзик на теме секса, предупреждаю. Бодливой корове Бог рогов не дал. Хотя - вру, со мной эта присказка не работает. Я проверяю в жизни: можно со всеми мужиками переспать или нет.

ГЕОРГИЙ. И что выяснили?

ЛИЗА. Нельзя. Но стремиться к этому надо. (Смеётся.) Шучу. Шутка. Просто отмечаю, что не важно мужикам морда у бабы. (Хохочет.) Разболталась от вина. Но ты же не дурак, нормальный, поймёшь? У нас будут тайны? Мы соседи. Может, мы теперь хоронить друг друга будем, а?

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. В смысле, так долго тут вместе жить станем, что даже и похороним друг дружку, да? Не идёт она? Ты дым размахивай, а то она унюхает, что курю - капец, сделает обстругон. Я выдохну и расслаблюсь, Гога? Заманалась изображать красоту. Ой-ой. (Села, подняла юбку, поправляет чулки.) Я по-свойски, прости, короче. Я весёлая, в мамика. (Смеётся.) Знаешь, как подумаю, что в пять утра на работу идти, в трамвае толкаться с этими похмельными мордами, которые на работу едут, то мне это, сам понимаешь, короче, не в лом… Да закури ты! Своего, что ли, боишься? Да идёт он на хутор бабочек ловить!

Сунула Георгию в рот сигарету, зажгла спичку. Георгий закурил, кашляет. Она смеётся.

Опаньки! Классно! Ух, развращу тебя, Гога! Кури! Вали в одно море, а то будет горе! Будем пить, курить, бодаться, хватит спортом заниматься! (Хохочет.) Я шучу, имей в виду, короче! Пошли на крышу, а то вдруг она въедет, а тут у нас дым, ага, Гога? Знаешь стихи: “Ко мне в гости приезжал Гога из Абхазии! Посидели, потрундели, друг на дружку слазили!”? Это не про тебя? Идёшь?

ГЕОРГИЙ. Что?

Лиза повертела парик в руках. Надела его на Георгия. Зажимает рот, машет руками.

ЛИЗА. Мамик моя - это что-то отдельное! Мешочница моя - нафлаконилась! Это было нечто! Короче, они - раз! - и пошли, да? А мамик зубы рашпилем начистила и давай, короче! Мамик моя эта, блин, так ржачно, вообще! Атас - сюда бежит матрас! А я сижу, жду, когда она с твоим папахеном, ага, короче? Гляжу, короче - поехали, да? Ну, блин, думаю, ага, ржачка какая! (Умирает со смеху.)

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. (Перестала смеяться, сделала Георгию “саечку”.) Чего ты испугался? Это саечка. Обыкновенная. Ты чего такой бздунишка? Боишься меня, что ли? Ну вот. Я хулиганка, но я добрая, я только шучу так. Я с тобой откровенно, потому что тебя за мужчину не принимаю.

ГЕОРГИЙ. Я мужчина.

ЛИЗА. (Смеётся.) Уй, какой резкий, как стеклорез, блин! Так и знала, что скажешь так. Все мужики взвиваются, когда им так скажешь! Ржачно даже. Да ладно, ладно. Мужчина. Согласна. (Помолчала.) А ты картавый? Незаметно. Оля-ля. Олялясеньки. Олюлюсеньки. Пух летит, колокольчики звенят, дурак поёт за стенкой арии. Нет, дурак бегает по крыше. Красиво. А глаза у тебя серые, мужчина, короче, знаешь, нет? Тоненькие пальчики. В “куздюме”, в “халстухе”, деловой, ага? Больной, недоедает, папа гоняет, заставляет горшки за собой выносить. Спит с открытыми глазами. От всего от этого ты - сэкси такой.

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. Сэкси. Не знаешь такое слово? А ты вообще в дурке не лежал, нет?

ГЕОРГИЙ. Нет. Я нормальный.

ЛИЗА. Ну, я и вижу, что нормальный. Особенно с этими волосьями. Тебе этот парик идёт классно, короче. Теперь тебе надо начать объясняться в любви, мне хоть! Будто ты, короче, переодетый китайский разведчик, мужчина! Чтоб смешнее было! (Хохочет.) Я тебя сфоткаю в этом, стой так! (Взяла фотоаппарат, щёлкнула им. Вспышка.) Отвечай, как в милиции: не было связей?

ГЕОРГИЙ. Каких связей?

ЛИЗА. Половых связей, каких ещё связей может быть не быть, короче? Были?

ГЕОРГИЙ. Не было, да. Нет.

ЛИЗА. Глаза во сне открываются и не было! Да? А как же ты мужчина, если у тебя связей не было? (Хохочет.)

ГЕОРГИЙ. А почему чтобы быть мужчиной обязательно нужны связи?

ЛИЗА. Много вопросов! Ты, Гога, с понтом под зонтом, а сам под зонтом! (Хохочет.) Ты, Гога, доверься мне, как будто врачу-специалисту. Большому специалисту. Я тебя плохому не научу. Пошли, короче? Возьми с собой что-нибудь со стола похавать? Да не мандражируй ты за папочку, всё хоккей будет с ним, мамик его развлекёт, развлечёт как надо, она умеет, она троих мужей похоронила! Пошли, отсосём отсюда куда-нибудь!

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. (Смеётся.) На крышу, говорю, пошли! Гулять по заколдованному дворцу и лесу, заглядывать в окна, ты - прынц, а я - прынцесса!..

Георгий взял со стола тарелки, Лиза в руки бутылку. Шагнули вместе к проёму балконной двери, их плечи коснулись. Остановились, смотрят друг на друга.

А конфетами пахнет! Это откуда?

ГЕОРГИЙ. Всегда тут так. И днём и ночью. Ночью особенно. Это от конфетной фабрики. Они там варят в цехе конфеты.

ЛИЗА. Обалдемон и мелкий потряс, Гога! Вкусно! Будто сказка, а где-то тут - речка с молочными водами и кисельными берегами, ага? И всё вокруг, всё, сделано из конфеток, подойди и начинай кушать подоконник, он из шоколадки, ага, короче? Нет, всё-таки мамик дурак дураком, а квартиру нашла какую!.. А луна какая! Она на небе, короче, как будто нарисована, блин, да? Музончик в ресторане, тямти-лямти такое! Как романтично, зараза! И стена в зелёных, в общем, руках, клёво! Ты не обращай, я выпила, болтаю, мамик не заметит сегодня, сама пьяная, ага? Дуборно только на улице. Холодно, в смысле. Э, синьор-помидор? Ты меня спинжаком согреешь, как в кино про любовь? (Хохочет.) Поговорим, короче, ржачно, а? Голова кружится! Поддержи меня за руку, а, Гогик-Могик?

Лиза протянула руку Георгию, сделала книксен. Георгий взял её за руку, поправил парик на голове, хмыкнул, толкнул ногой дверь на балкон. Смеются оба. Из-за мешков с мусором выскочил мальчишка в длинном с чужого плеча чёрном плаще. В руке у мальчишки палочка бенгальского огня, он машет ею и кричит что-то. Лиза отпрыгнула назад в комнату, таращит глаза. Мальчишка убежал по крыше в свою квартиру, кричит оттуда:

МАЛЬЧИШКА. Свинья! Жорка-обжорка, свинья! Жорка-кызел, кызел ты, кызел, кызел, тварь!!!!!

ЛИЗА. (Молчит, улыбается.) На кого он?

ГЕОРГИЙ. На меня.

ЛИЗА. Тут пух кругом, он спалит нас… Напугал, марабу плоскостопный, орет, раскрыл шире маминой… Он чего такой малахольный, этот? Зачем он?

ГЕОРГИЙ. За вчерашнее.

ЛИЗА. Идиотина долбанутая… Напугал. А что вчера-то у вас было? Война?

ГЕОРГИЙ. Не война. Я его давно знаю, он рос как-то так, мы немножко общались. А вчера вдруг просит меня…

ЛИЗА. Чего просит? Идиот какой…

ГЕОРГИЙ. Не знаю, он вчера с ума сошёл совсем. Я стоял тут вчера, смотрел на трамваи, он подошёл и попросил меня… (Замолчал, снял парик, отдал Лизе.)

ЛИЗА. Ну? Да что попросил-то он? Я теперь туда и идти боюсь. Что, ну?

ГЕОРГИЙ. Так.

ЛИЗА. Да говори уже? Ты стоял у окна, так? Тут пришёл он, так? Чего ты стоял-то тут?

ГЕОРГИЙ. Я всегда тут стою. У окна. Внутри и снаружи. То внутрь смотрю, то на улицу. Стою, смотрю на трамваи. Они никогда не ходят по расписанию, представляете? Целыми днями, ночами я смотрю на них и никогда, ни разу не совпадало, чтобы они пошли по расписанию, вовремя.

МОЛЧАНИЕ.

ЛИЗА. Ну, Гога, я от тебя тащусь. Ты - сэкси. Ты ревизор, что ли?

ГЕОРГИЙ. Почему?

ЛИЗА. А чего стоять-то у окна-то и следить за трамваями-то? Дел больше нету?

ГЕОРГИЙ. (Помолчал.) Мне нравится. Если подышать на стекло, потом приложить ребром кулак, то можно сделать такие ножки детские. Нет, следы лилипутика. (Смеётся.) Надо же. Я давно не смеялся. Месяц. Мне тоже весело стало. Как и вам. Полнолуние - веселье для дурачков, да? (Смеётся.) Зимой езжу в трамваях, окна замёрзли, делаю в трамвае ножки: лилипутики бегают по трамвайным окнам. Или ребёнок бежит по стёклам, по льду, босиком.

Вышел на крышу, встал у окна, дышит на него, делает детские следы, смеётся. Лиза в квартире, смотрит на него сквозь стекло, молчит, парик в руке вертит.

ЛИЗА. А ты точно в дурке не лежал?

ГЕОРГИЙ. А ещё можно пальцем писать что-то. Вот: Георгий. Лиза. Не “Гога” и “Лизок”, а “Георгий” и “Елизавета”. Так ведь вас зовут?

ЛИЗА. А между - поставить плюс, короче, нет?

ГЕОРГИЙ. (Смеётся.) А ещё люблю стоять у окна, выключу там свет, колокольчики звенят в темноте и я смотрю на улицу, на трамваи, всё видно тут, да? Тёмное окно, как вход куда-то, в другой мир в какой-то. Отсюда, из моего Китая, который на стенках нарисован, который придуман, который - скорлупа, которого - нет, отсюда из Китая - смотрю на мир. Огромный, страшный, прекрасный, покрытый белым тополиным пухом, конфетный мир. Окно. Встанешь, смотришь в него, слёзы сами бегут, падают на подоконник, с подоконника на батарею, её уже отключили, она не горячая и слеза длинная бежит вниз по батарее, на пол, падает в пух тополиный, приминает его и высыхает. А за ней - следующая слеза и тоже в пух. А потом кто-то возьмёт спичку, и подожжёт пух, и он сгорит, и слеза моя полетает-полетает в воздухе и снова сядет мне на мою ресницу, и снова я могу плакать. Понимаете?

МОЛЧАНИЕ.

ЛИЗА. (Улыбается, вертит головой.) И снова я могу плакать… Да при чем тут? Ты про этого мальчишку мне расскажи? Он почему орёт тут, короче?

ГЕОРГИЙ. Про Эдика? А-а, про Эдика… (Помолчал, быстро.) Он вчера говорит мне, пришёл когда, говорит: “А ты умеешь целоваться? ” Я говорю: “Умею”. Он говорит: “Поцелуй меня, научи целоваться”. Вот. Вот и всё.

ЛИЗА. Ну?

ГЕОРГИЙ. Мне его жалко стало, он же ненормальный, и никогда у него не будет женщины. Либо все будет не по любви, а как-то… Ну, не знаю. Его никто-никто никогда любить не будет. Он дурак потому что. И я пожалел. И я его поцеловал. А потом побил.

ЛИЗА. За что?

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. За что побил, за что поцеловал?

ГЕОРГИЙ. Противно стало. Вот он и бегает, и злится.

ЛИЗА. (Помолчала.) Ты какой-то, Гога, ломом подпоясанный, нет у тебя ощущения такого, а? Говоришь, нормальный? Говоришь, он дурак, а ты нет? (Смеётся.) Ну, ты даёшь стране угля. С женщинами не спал, сэкси, а с мальчиками целуется.

ГЕОРГИЙ. Я не сэкси. Я с ним не как с мальчиком, а как с человеком. Просто пожалел. Он попросил: научи меня целоваться. Я и научил. (Помолчал, зло.) И вообще: что вам надо тут, вы приехали - живите, мы вам не мешаем, что за вопросы, распросы, что?!

ЛИЗА. (Помолчала, провела по стеклу пальцем линию.) Что пожелать тебе - не знаю. Ты только начинаешь жить. От всей души тебе желаю с хорошей девочкой дружить. (Смеётся.)

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. Так. Я спросила, интересно потому что. А ты откуда умеешь?

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. Целоваться?

ГЕОРГИЙ. Меня научил. Один человек.

ЛИЗА. Мужик?

ГЕОРГИЙ. Девушка. Девочка. Она умерла уже. Жила в вашей квартире.

ЛИЗА. В нашей? А-а. Что-то мне мать говорила, что они из этой коммуналки уезжают, вроде, из-за этого, ну да. Она прям в квартире, да? А-а, нет, на крыше. Мамик не боится привидений. А там тётка всё время плачет на ступеньках какая-то, сидит, это из той квартиры приходит, да? Вон оно как. Понятно, короче. Ага. Это от неё колокольчики?

ГЕОРГИЙ. Сообразили.

ЛИЗА. Бери да помни, сказала. Вот ты и помнишь. Ясно. Гикнулась девочка.

ГЕОРГИЙ. Слушайте, а вы не могли бы как-то без жаргона без вашего, без вот этого вот, говорить, как-то по-русски, иначе, а то я не понимаю эти ваши грубые слова, вы же можете иначе? Перед мамой скромную играете, передо мной - развязную? А мне не нравится, не надо, пожалуйста. Как-то подбирайте человеческие слова, я их понимаю, эти - нет.

ЛИЗА. Тише, ты, нервы. Ишь, нервы. Картина “Нервы Жорика”. Ну, что с ней вышло, где она, девочка?

ГЕОРГИЙ. Суицид, говорю.

ЛИЗА. СПИД?

ГЕОРГИЙ. Суицид. Самоубийство.

ЛИЗА. А, само-убийство… Ясно.

ГЕОРГИЙ. Что вам ясно?

ЛИЗА. Да что ты такой нервный, правда, что ты сердишься? Я ж по дружбе, узнать про тебя хочу что-то. Ну, что ты за человек, к примеру. Вот, уже узнала. У окна стоишь, лилипутиков делаешь, трамваи ревизируешь, целоваться учишь. Ну? А с чего вдруг?

ГЕОРГИЙ. Что?

ЛИЗА. Повесилась она?

ГЕОРГИЙ. Отстаньте. Не знаю. Смерть необходима. Она формирует судьбу.

ЛИЗА. Чего-о-о?

ГЕОРГИЙ. Так.

ЛИЗА. Так-так, сказал бедняк. А ты её что - любил?

ГЕОРГИЙ. Хватит. Идём на крышу. Он не прийдёт долго теперь. И сменим тему. Весь вечер говорила только ваша мама. А теперь я буду. О чем-то хорошем только буду говорить. Выпил, голова поплыла. Хорошо! (Молчит.) Месяц назад она. Здесь, на крыше. Там, где пожарная лестница. Они, соседи, после этого начали искать вариант и нашли вас. В день похорон я вот стенку сделал так. Был в состоянии аффекта, как говорится. Не помню даже этого. Просто - умер в тот день. Иногда слышу её шаги там. Она дала мне эти колокольчики, сказала: “Как зазвенят - вспомни обо мне”. Они звенят всё время, с утра до ночи.

ЛИЗА. Как её звали?

ГЕОРГИЙ. Отстаньте.

ЛИЗА. Как?

ГЕОРГИЙ. Лиза. Елизавета.

ЛИЗА. Как меня?

ГЕОРГИЙ. Вас зовут - “Лизок”. Знаете, я хочу выпить, дайте мне.

ЛИЗА. Выпей, выпей, конечно. Лиза, Елизавета… Ну вот, в один вечер, мухой - курить начал и пить. Лиза-елизавета, лиза-елизавета… Но пить я тебя не учила, ты сам.

ГЕОРГИЙ. Ну, перестаньте вы так, говорите по-людски. Я же с вами нормально говорю.

ЛИЗА. Прям задёргал, я уж не знаю, как говорить, короче. Ну, что встал, памятник, пошли, сядем там, подышим, поговорим. Пошли, хватит так смотреть.

Вышли на крышу, сели на мешки с мусором, пьют по очереди бутылки, едят. Она курит. Над балконом, над крышей, над городом - огромная, как нарисованная, луна, во всё небо, и светит так, что горит крыша, горит дорога, горят трамвайные пути, памятник. В ресторане - полечка играет. Красивая, нежная, медленная полечка: будто ноет, хоронит кого…

ГЕОРГИЙ. Дайте. (Налил в стакан вина, выпил.) Всё проходит. Но надо жить одному. Одному проще. Выжить проще и жить. Потому что когда ты один в круге любви, то ты один в круге любви, а когда двое - на тебе уже лежит ответственность. А потом: брак - могила любви. Кто это сказал? Кто-то мне говорил - не помню.

ЛИЗА. Чего?

ГЕОРГИЙ. Так. Ничего.

ЛИЗА. Нет, говори. Я понимаю. Ну, ещё бы, такая трагедия. Да ладно, не дрыгайся, что смотришь? Понимаю я. И ладно ты смотреть так, совсем думаешь - дурочка? Фиг. Ну да, я, может, сильно красиво говорить, может, не могу, ну и что? Зато у меня сердце большое, я люблю всех, вот так, короче.

ГЕОРГИЙ. Вы?

ЛИЗА. Я, мы, да. А ты думаешь: поблядушка обыкновенная? Врушка, да? Не надо. У меня тоже вот тут ой-ей-ёй как много, большое сердце, и много чего переболело, и много видела и плакала и страдала, да, да, блин, зараза, тварьство, короче!

ГЕОРГИЙ. А что значит - “большое сердце”? Дайте сигарету.

ЛИЗА. А ты хороший парень. Прям мне тебя жалко стало, с этой твоей любовью. Бедный. Травма. Ну, может забудется.

ГЕОРГИЙ. Ну, перестаньте. Смените тему, говорите про луну, про ваши похождения. Про что хотите, мало ли, но - не надо.

ЛИЗА. Нет, ты хороший. Я тебя сначала за дурачка приняла: картавый, папу на “вы”, а его бы по башке надо, дебил какой-то, думаю, короче. А про мужиков моих - могу. Если интересуешься. Только это стыдно. А ты вон какой хороший.

ГЕОРГИЙ. Я не хороший. Ничего нестыдно. Я люблю смотреть фильмы по телевизору про голых, а отец выключает, а у нас один телевизор. Он не может, его военное прошлое запрещает ему такие фильмы смотреть. А я смотрю. Мне нравится. Красивые мужчины, красивые женщины.

ЛИЗА. Ну и правильно, и смотри, короче. И что ж, что ты смотришь про голых? Ой, да перестань ты комплексовать! Бери пример с меня! Я тебе вот порнуху принесу, покажу на видаке - вообще киксанёшь! Ну, можно посмотреть один раз для развития, а что? Что естественно - то не безобразно. Хороший ты, секси, очень.

ГЕОРГИЙ. Я не секси. Я плохой, я пьяный дурак, вы всего не знаете обо мне…

ЛИЗА. Снова да ладом. Час вдолдониваю: такова - селяви! Хочешь, как подружке тебе расскажу? А что? Я пьяненькая тоже, ну пусть! Естественно - не безобразно. Только ты мамику - смотри, ага, короче? Знаешь, Гога, тоже у меня не фонтан. А вроде всё есть. Да не смотри ты так! Я такая злая на всех! (Надела парик.) Иногда охота прям подойти к этим красавицам писаным, что по улице идут, и сказать им, короче: “Ну, что, бабоньки? Можете, как я - некрасивая? Я, к примеру, сегодня ночью с двумя мужиками переспала! А кто из вас может на ночь двух мужиков сразу заарканить?! То-то! ” Я всё равно себе мужа найду. Потом. Сейчас не хочу. Погуляю, пока молодая. А что тут такого? Нормально.

В ресторане играет музыка.

Красота! Пикник! Музыка, луна, пух. А зима кончилась, теперь лето будет, уже пух тополиный. Скоро дождик пух прибьёт, потом будет всё теплее, ночи короче! Ненавижу зиму. Толкаются в автобусах в шубах в своих, не продохнуть, фу. А сейчас, летом, все мальчики высыпят на улицу, в маечках, в футболочках, зимой их и не видно было, а летом они как таракашки изо всех углов вылезают, красивенькие, короче - ужас! Ух, повеселюсь с имя! (Смеётся.) Хотя все кругом твари, Гога, ты прав, с тебя бутылка… Паскудство одно сплошное. Вот, бывает, что кто-то так, как ты, встретится иной раз, мальчишка какой, да начнёт чего рассказывать - всё, на душе будто атомный взрыв прошёл: ложись, накройся белой простынью, закрой глаза и ползи в сторону кладбища. Гадство, гадство, гадство кругом! Жизнь поганая до блевотины, зараза! (Стукнула ногой по мешку с мусором.)

ГЕОРГИЙ. Луна в Гамбурге делается прескверно. Бред. Жизнь хороша. Надо уметь её организовать.

ЛИЗА. Ну дак займись? Что ж ты свою не организуешь?

ГЕОРГИЙ. У меня всё организованно. Но у меня другое.

ЛИЗА. Денег нету, хочешь сказать? Да при чём тут! Не барай мне мозги, да что другое-то? Ораганизовался: четвертак ему, а он на папкину пенсию, как дебил-инвалид пятой группы, хранитель попугая, живет! Ну, не так, что ли, скажешь?

ГЕОРГИЙ. Вы тоже живёте за счёт мамика. Я выпью ещё, можно?

ЛИЗА. Всё можно, если осторожно. Ну, правильно. На мамины живу. Дак я-то дура, а ты-то образованец-оборванец, нет? Ладно, молчи, не будем взаимно обскорбляться, хватит, начинаю говорить! На всю улицу буду орать сейчас! Эх, Георгий, Гога! Жорик, я бы даже сказала! (Сняла с языка табачинку.) Не виноватая я! Ей Богу. Как бывает: компания, да, пьём, да, весело, да? Мне нравятся мужики такие накачанные. А кому они не нравятся? Всем! Ну вот. Появляется какой-то мужичошка. Смотришь - неприятный! Но стопка за стопкой, дело в пьянке двигается к закруглению и по раскладу: мне с ним, короче, придётся, с этим, и - стопка, стопка и смотрю: да он не плохой. В душе завозилось, заездило: а почему и нет? А с чего я взяла, что все мужики должны быть красавцы? Да и этот - ничего, пузо, правда, зато, наверно, сильно заводной в постели. Глазки ему строю, думаю: а что он про меня думает? Ага, думает: как я её трахать буду, сзади или спереди - если спереди, то морду подушкой закрою и - вперёд, короче. А я ведь его мыслишки все насквозь вижу. Думаю: да думай про спереди или про сзади, я ведь тебя всё равно умнее, идиот. (Смеётся.) Короче. Прости. Па-ро-сти. Я ж тебе пообещала разврату! Ну вот. И вот, он мне совсем нравится уже, слюна в уголках губ застряла, нет, как это, не застряла, не слюня, а слю-ня - белая пена в уголках рта, как заеды. И вот лысина его ближе, а почему и нет, и с лысинами бывают мужики, да откуда взять надутого, накачанного. С кем они ходят и спят и кого обнимают эти накачанные, красавцы, с кем?! И вот, Гога, он уже снимает тёплое белье, нет: трусы семейные до колена, трусы в горошек, в темноте видно - фу! И вот снимает с тебя и с себя всё, упали и поехали, и хорошо, а потом толчок и так мерзко, Гога, если бы ты мог себе только представить, короче. Хотя скоро, представишь всё равно, куда ты денешься, природа потребует. Долбанная природа. И ведь даже ляпнешь в темноте, в постели, ему: “Я тебя люблю!”, ага! И не врёшь. И правда: в тот момент - любишь. (Смеётся.) Утром я на него смотрю и думаю тоже, что он про меня: да как же ты такою уродиною живёшь? (Молчит.) Вот, Гога, так вот выцыганиваешь себе такое грязное счастье на одну ночь, чтоб задрожать, сказать: “Я люблю тебя!”, и всё, амба… Какая любовь, где? А ты говоришь поцелуи, девочка, мальчики, эх, Гога…

МОЛЧАНИЕ.

Кривая в жопуа стала, пьянь, Лизка-безотказка? (Хохочет.) Завёл ты меня со своей девочкой и с мальчиком в разговоры, как на страшном суде докладываю. (Перегнулась через перила балкона, кричит вниз.) Я ж не на страшном суде, нет?! Или на страшном? А?! (Хохочет.)

ГЕОРГИЙ. Какая мерзость. Дайте, выпью. Всё - ужасная мерзость. То, что вы рассказываете - это…

ЛИЗА. Застегни скворечник! Что - мерзость? Ай, да что вы говорите, какие мы нежные! У тебя будет лучше, не так? Я хоть честно рассказала, без вранья, а вы тут в поцелуи играете, козлята! Врёте и врёте друг дружке, не надоело? Папаньке врешь, что ты его любишь, он тебе, что он - тебя… Ты, друган, хочешь, короче, я тебе покажу мерзость, тут же, не выходя из твоего китайского дома, а?

ГЕОРГИЙ. Нельзя так, должна же быть любовь…

ЛИЗА. Да что вы говорите?! Только так и льзя! Ладно тебе из себя корчить, короче! Ой-ай, живу в тополином пуху, посреди конфетной фабрики! Пошли, я покажу жизнь, покажу! Ноешь, стоишь, на трамваи смотришь, на пух тополиный дуешь! А ведь голых по телевизору смотришь втихую от папика, нет? А мне: “Мерзость!”, говорит! Иди!

ГЕОРГИЙ. Я никуда не пойду.

ЛИЗА. Пойдёшь! Культурно-развлекательная программа! Иди, Гогик-чмогик!

Схватила Георгия за руку, тащит за собой из квартиры на лестничную площадку. Встали у лифта.

Вот ты сколько тут лет живешь? Я тебе покажу, что я за вечер нашла! За один! Смотри! Не знал, как делается? Учись!

Нажала что-то в ручке кабины, открыла лифт, встала на краю.

Голоса звучат гулко в подъезде.

Классно тут стоять на краю, на краешке. Пахнет урином. Мочой. Первые десять минут пахнет, потом привыкаешь и ничего. Центр, а писять негде, короче. Дверь внизу на шифре, но подъезд открыть могут все, а тут дверь на чердак - ключи под ковриком, все знают это, но у первого этажа не гадят, какая-то образованная алкашня пошла, лезет к солнцу, сюда, на пятый. Обгадили всё. Почему идут на пятый? Ну, гадь на первом. Нет, едут, ищут путь, путь к свету, выход в конце тоннеля, короче. Это тебе, умнику, повод для подумать, разобраться… (Смеётся.)

ГЕОРГИЙ. Идёмте отсюда. Тут пахнет.

ЛИЗА. Не нравится? А ведь тоже тут жизнь, рядом с тобой, в подъезде. Организованная жизнь. Специализированная, я бы даже сказала, как и у тебя. А ты на крыше в поцелуи играешь. А ведь тебе шаг до жизни настоящей, в подъезд выйти, а ты в свой Китай спрятался и сидишь там, ноешь, меня вот обсираешь. Мерзость, говоришь, да? Да сам ты мерзость поганая! Эх ты, корова. Иди отсюда. Надоел, чмо картавое, косое.

Георгий повернулся, пошёл в свою квартиру.

Стой! Дай мне спичку.

Георгий подал ей спичечный коробок. Лиза взяла коробок, сжала его вместе с рукой Георгия в своей руке, улыбается.

ГЕОРГИЙ. Что… Не надо…

ЛИЗА. Боишься меня? Сэкси какой… Пальчики тоненькие… Поломаться могут… Жёлтенькие пальчики… Тут всё жёлтенькое в этом доме… Правильно, бойся. Я ведь тебя и трахнуть могу. (Смеётся.) А что? Это идея. Иди сюда, смотри. Видал?

Тянет Георгия за руку, встала вместе с ним на краю шахты, улыбается.

Нервы так щекочет, тут стоять… Нет? А если так…

Другой рукой взяла пустую бутылку, что стояла на краешке ступеньки в подъезде, кинула её в шахту. Бутылка где-то далеко внизу треснула, разбилась. Лиза смеётся.

ГЕОРГИЙ. Зачем вы?

ЛИЗА. (Хохочет, смотрит в глаза Георгию, руку его не отпускает.) А так. От злости. А что? Хорошо, весело. Нет? Смотри ещё. (Взяла ещё одну бутылку, кинула в шахту, смеётся, слушая звон разбитого стекла.) Так охота совсем его сломать, чтоб не ездил. Стой рядом, боишься, нет? Боишься! Я сегодня с вечера дверцу эту оставила открытую, чтоб не ездили, не грохотали туда-сюда, короче. Смешно? Алкашня бутылки бросают в пролёт, а я в шахту лифта. Очень хочу кому-нибудь на голову. Брошу завтра обязательно. Если “скорая” к дому подъедет, знай - это я расстаралась. А хочешь, сейчас сверху на лифте будем кататься, для нервов твоих, для щекотания их, нервы Жорика, а? (Хохочет.) Я Мальчиш-Плохиш, я тебе всё покажу, Гога… А вот ты мне покажешь сейчас, как надо целоваться и чего эта твоя так заходилась девочка, что аж повесилась…

ГЕОРГИЙ. Не надо меня трогать, пожалуйста. Отпустите. Я не хочу

Лиза притянула к себе за руку Георгия, встала напротив него. Взяла Георгия за уши двумя руками, притянула к своему лицу, рассматривает, смеётся.

ЛИЗА. Ах ты, педрило мученик такой… Мальчикам и девочкам показываешь, а мне нет?

ГЕОРГИЙ. А вам нет.

ЛИЗА. Значит - врёшь. Не умеешь целоваться. Только кино про голых смотреть можешь. И целоваться не умеешь.

ГЕОРГИЙ. Умею.

Поцеловал Лизу. Долго целует. Она не двигается. Он смотрит ей в глаза.

МОЛЧАНИЕ.

ЛИЗА. Лиза, говоришь, её звали…

ГЕОРГИЙ. Лиза. Елизавета.

ЛИЗА. Лиза её звали… Елизавета… И меня Лиза зовут тоже…

Снова Лиза целует его, он её. Смотрят друг другу в глаза. Молчат долго. В ресторане музыка играет, но уже не полечка, а что-то другое…

ГЕОРГИЙ. (Тихо.) По крыше кто-то ходит. Плачет там кто-то. Я пойду.

Лиза вдруг ухватила его крепко за руки, смотрит ему в глаза, не отрываясь. Щёки Лизы трясутся от рыданий, слёзы капают на пол, она как-то чересчур сильно, испуганно и даже грубо жмёт его руки в своих руках, шепчет быстро-быстро:

ЛИЗА. Никто не ходит, ещё, сэкси, правда, горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, возьму руку, сюда давай её, под платье, миленький мой, Георгиечек, Георгий, Георгий, солнце моё, красивый какой, мой дорогой, мой любимый, я тебя сразу захотела, ты мне сразу, я тебя люблю, милый, солнце моё, под платье, я тебя научу всему, я опытная кошка, многоопытная, ещё раз, поцелуй, и правда, умеешь, горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, я тебя люблю, какой сэкси, я знала, что ты такое сэкси красивое и хорошее, сэкси…

МОЛЧАНИЕ.

ГЕОРГИЙ. Я не “сэкси” вам… Я вам не “сэкси”. Отпустите. Да пустите, говорю!

Толкнул Лизу от себя к стене. Лиза стоит, губы облизывает, смотрит на него.

Понравилось? Умею? Что вы тут наговорили, стыдно будет потом…

ЛИЗА. Умеешь. Ничего. А что я сказала. Ай, Господи! Сказала: “Люблю!”?! И правда, в тот момент любила. Нашло что-то. Теперь - нет. Делов-то. А ещё раз.

Подошла к Георгию, расстегнула рубашку, засунула руку ему на грудь, гладит его, улыбается. Георгий не сопротивляется, не отводит от неё глаз. Она целует Георгия.

Ну, чего ты, а? Хороший какой, а? И дрожит сам, хочет, а принципы, принципами обвесился… (Смеётся.) И при чём тут понравилось. Просто я же тебе сказала, что со всеми мужиками можно переспать запросто, если захочешь. А с тобой даже интереснее, потому что неопытный, дрожишь, а мне приятно… Они уснут и мы с тобой на крышу сходим, да, сэкси картавое? Только не думай, что я в тебя втюрилась или еще что. Это я про “люблю” тебе случайно сказала, вырвалось, бывает… Я никого не люблю и не любила. Запомни. Не хочу. Вот как быстро у нас… Всё по маминому плану. Всё, как мамик заказал.

ГЕОРГИЙ. Что заказал?

ЛИЗА. Мамик? Коню понятно. А ты ещё не понял, что ли? (Улыбается.) Хочет квартиры соединить. Тебя на мне или папашу на себе женить. А что тут такого? Мамик практичный человек, просто так ничего не делает. Ну, поцелуй еще раз, давай, сэкси, слышишь, нет? …

ГЕОРГИЙ. Что - мамик?

ЛИЗА. Мамик когда квартиру искала - всё сначала про соседей узнала, про вас, в смысле. Да тебе-то что? С нами лучше ведь. Мы - окно. С нами, как за стенкой. У нас денег море. Знаем мы, что там девочка повесилась на крыше, всё знаем. Но мамик - шаровая молния. Никого не боится. Ну, поцелуешь ешё разик, короче, и до ночи, да? А ночью на крышу сходим, поиграем там, аж штукатурка повалится на них, на твоего папика и на моего мамика, да? (Смеётся.)

ГЕОРГИЙ. Кто-то говорит на крыше…

ЛИЗА. Голуби. Ну поцелуй ещё раз. Да ладно опять мадражить-то, нервы свои. Чего ты опять разозлился, тише ты, поцелуй еще, зачем я сказала, да не получится у неё ничего, она дура, поцелуй еще раз, ну, сэкси… Я ведь с тобой не из-за этого, мне на квартиру наплевать, мне её дела - шкура дохлой обезьяны… У меня есть на другом краю города квартира, может, сразу поедем туда, бросим этих, в такси, сэкси, и поедем, а? Баш на баш… Я тебе одолжение, а теперь ты мне… Ты меня научишь целоваться, а я тебя другому, да, миленький мальчик? Поехали, ага? Поцелуй ещё, как первый раз сделал…

ГЕОРГИЙ. Мерзость. (Оттолкнул Лизу, идёт в квартиру.) Какая мерзость…

ЛИЗА. Эй! Куда? Стой, нервы! Да стой ты!

ГЕОРГИЙ. К чёрту, к чёрту, к чёрту…

Георгий убежал в квартиру, кинулся в ванну. Встал в одежде под душ, стучит в стенку кулаками. Накинул на себя полотенце, вышел в комнату, вода бежит с него на пол. Георгий повесил колокольчики, смотрит в окно. Мальчишка пришёл на крышу, остановился у окна, прилип носом к стеклу, смотрит на Георгия, плачет, делает кулаком на стекле ножки лилипутиков. Георгий смотрит на него. Молчат.

Лиза - в подъезде. Подложила валявшуюся картонку под зад, села на ступеньку, курит. Хмыкнула. Долго молчит. Сняла парик, вертит его в руках. Подняла мел с пола, написала на стене слово.

ЛИЗА. Раздухарилась… Отсос Петрович тебе сегодня… Ноль нагару, а столько усилий… Плюсквамперфект. Сорвалась рыбка… Дура… Нервы… Какие тебе нервы!… Руки в краску сунул! Ах, гадёныш… Вам не срачка, так пердячка, всё нехорошо… Тихо, спокойно, живи до старости, вот тебе стены, красота, Китай, живи, нет, он свои нервы, видишь, интеллигенция долбанная! А она в петлю полезла - тоже вся из себя… Лиза-подлиза… Идиоты чертовы, надоели мне! Всё вам плохо, всё не так, целоваться вам надо! Лизка… Старая проститня ты… За ноги на помойку… Он прыгнет вот с балкона, от страстей, у него же шарики за ролики… А тебе вот вынь да положь, захотелось чего-то большого и чистого. Как у слона, что ли? Да? (Смеётся.) Не вышло по твоему… А выходило раньше быстрее, и чаще, и лучше. Стареем, девушка… Надо на пенсию: разрешение сделать ухаживаниям вот такого вот седенького козлика в коляске и все будет тип-топ… А к молоденьким не лезь… (Вытерла слёзы. Трогает ладонями губы.) Сэкси… Поцеловал… Надо же? Лиза… И как это меня заколотило, задрожала я… Хорошо, а?

Хнычет, кусает губы, стучит кулаком в стенку. Встала, открывает, закрывает дверь лифта.

В подъезде в чьей-то квартире ниже этажом открылась дверь. На лестничную площадку вышел Капитан, принялся чистить сапоги. Лиза закурила.

ЛИЗА. Эй, кто там чистит обувь? Совсем, короче, озверели? Воняет! Бутылки кидают, сапоги чистят. Совсем уже?!

КАПИТАН. А мне нравится, как пахнет. (Улыбается.) Я бутылки не кидал.

ЛИЗА. А кто кидал? Кому нравится? Что тебе нравится?

КАПИТАН. Мне нравится, как пахнет кремом.

ЛИЗА. (Помолчала.) А ты кто там такой?

КАПИТАН. Я? Капитан.

Лиза бросила сигарету, поправила парик, побежала вниз, встала напротив капитана, смотрит ему в лицо.

ЛИЗА. Тут лампочка в подъезде не работает, сгорела, не видно лица. Капитан, капитан, не вижу… Ты молодой?

КАПИТАН. (Улыбается.) Я молодой.

ЛИЗА. А красивый?

КАПИТАН. Говорят.

ЛИЗА. А женатый?

КАПИТАН. Я не вижу вашего лица.

ЛИЗА. Женатый, спрашиваю?

КАПИТАН. Женатый.

ЛИЗА. Жена - не стенка, отодвинем. Капитан, а ты умеешь целоваться?

КАПИТАН. Я женатый.

ЛИЗА. Умеешь?

КАПИТАН. Умею. В общем-то.

ЛИЗА. Тебя в армии научили?

КАПИТАН. (Смеётся.) Меня в армии научили.

ЛИЗА. (Шёпотом.) Покажи, как надо. Армия всегда шефствует над гражданскими, ага?

КАПИТАН. Что-то я…

ЛИЗА. Тише… Покажи!

Целует Капитана. Тот выронил сапог, целует Лизу. Молчат. Лиза легонько толкнула Капитана от себя, улыбается. Пошла спиной вверх по лестнице, палец прижимает к губам.

Ну вот, молодец… Красивый, молодой, поцелованный капитан… Я завтра в это же время приду, жди, приду обязательно! Жене ничего не говори… Только научи её целоваться… А сейчас - салют в твою честь, капитан!

Вытерла слёзы, толкнула ногой бутылку в шахту лифта, грохот разбитой бутылки. Лиза сняла с себя парик, кинула его тоже туда. Захлопнула дверь лифта и он сразу поехал, будто кто-то там внизу нажал кнопку вызова. Лиза вбежала в квартиру Георгия и Валерия Ильича, трёт губы, смеётся. Капитан постоял-постоял, принялся чистить второй сапог. Плюнул на него. Потом плюнул в пол, почесал затылок, вытер рукавом губы. Поморщился, ушел к себе в квартиру. Лиза стоит в коридоре, смотрит на себя в зеркало. Пальцем проводит по своему лицу, молчит. Прошла в комнату. Георгий всё так же стоит у окна, закутавшись в полотенце. Мальчишка убежал. Попугай что-то бормочет. Лиза сунула палец в клетку к нему. Попугай кусает, клюёт ей палец. Лиза тихо смеётся. Стучит кольцом о прутья клетки.

Визг, крик, кричит Ольга Петровна, толкает коляску по лестничной площадке, ввозит Валерия Ильича в квартиру. У Валерия Ильича в руках на коленях коробка с вещами.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Поёт.) “На улице дождик и слякоть бульварная, тонкими иглами душу гнетёт!!!” Лизок! Жорик! Сюда! “Девушка бледная в беленьких туфельках! Словно шальная по бульвару бредёт! Радуйся, девочка!!! Радуйся, милая!!! Что ваша смерть так рано пришла! Вас засосала слякоть бульварная! Вся ваша жизнь в белых туфлях прошла!!!!” Лизок! Жорик! Видали?! Лёрик едет, а сзади я ножками стригу! Нет, лечу над ним на бреющем полёте! Во мне умерла балерина и певица! Я вам буду петь и танцевать! Знаете, кто теперь я? Я - девочка в беленьких туфельках, вот!!!!…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (У него глаза заплаканы.) Сын, мы решили с Ольгусенькой! Мы решили как бы… пожениться! Сын, поцелуй своего нового мамика! Она не сможет заменить нам бабушку, но всё же будет в доме хозяйка!

ЛИЗА. Не сомневалась. Мамик, ты в своём репертуаре.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Правильно! Хозяйка! Прям и не знаю, Лизка, соглашаться мне или нет? (Хохочет.) Ну, если оба сильно попросят - соглашусь! Вот, от дедушки моего, от мужа, вещи остались, вам! Жорику и Лёрику! Дверь прорубим вот тут, да, Лёрик? Квартиры соединим! На крыше балкон кирпичами соединим, такую как бы беседку сделаем, ага? И потом - жить. (Плачет.) Наконец-то началась моя жизнь, столько лет её ждала! Теперь мне ничего не надо! Квартира - хоромы царские будут! Кушать нам хватит на сто лет, Лёрик, я запасливая мышка-норушка! Только дочку выдадим взамуж и всё, нету проблемы! Взбрызнем это дело! Ура! Встали все по росту, фотоаппарат на автомат нажимай, фотография называется: “После”! Лизка, сюда все, ко мне, по росту, лесенка дураков чтоб была: я первая, потом Лёрик, потом Лизка, потом самый маленький мальчик-с-пальчик-прыщавый-Жорик-прожорик, сыночек мой теперь, ура!

Бегает по квартире, суетится, рубашку на Валерия Ильича надевает, на Георгия брюки пытается натянуть. Сует Лизе фотоаппарат в руки.

Фоткай быстрее! Жорик, ты чего мокрый? Это воды отходят? Рожать собрался? Или под себя сходил? Бывает! Вылечим от онурезу! (Хохочет.) Жорик, можешь звать меня мама, а можешь - Петровна, так даже смешнее, чем мама! (Смеётся.) Разрешаю! Лизка, вам теперь жениться нельзя, мы теперь родственники один раз, а два раза нельзя жениться, брат на сестре не женится, вы же теперь братик и сестричка, вот и живите, как братик и сестричка. Раз мы - уже, то вам - нельзя. Поняли? Так что тебе - отбой, Лизок.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Как я рад! Как я как бы рад! (Плачет.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Ест солёные огурцы со стола, пьёт.) Ой, облилась! Тополь зачистить, чтоб пуху не было, завтра же. У корня у тополя шкуру топором снимешь, Жорик, и он завянет, понял? У меня муж, Лёрик, облысел от водки, так сильно пил! Так что ты не пей. А я выпью! Был он такой: две доски и посередь голова вставлена. Я работала, а он пил, не работал практически. Вот, штаны его. Не брезгуйте. Носим ношеное, ебём брошенное. Ой, простите, ой, облилась! Ну, сфоткай нас, Лиза, троих, Жорик не в настроении, ну, нас сфоткай, как мы сидим! (Ест.) Ой, облилась! (Смеётся.) И била иногда его, раз он запивался. Это я тебе про последнего, Лёрик, рассказываю, а про тех первых двух и не вспоминаю, я их рожи забыла. Да ладно, Лизка, чего ты папана завспоминала? Он был гвоздь беременный, вот как.

ЛИЗА. Я его и не вспоминаю, мамик.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Почему парик сняла? Что за слова такие говоришь? Ты? Тут отец твой, твоя мать! Мать твоя, ишь! Да, отец! Чтоб его уважала, чтоб не говорила ему поперек, как тому, третьему, ничего. Вот тут дверь прорубим, да, Лёрик?

Танцует, кружится по комнате. С веток летят иголки, в ресторане играет музыка, артист за стенкой поёт что есть мочи оперные арии, звенят трамваи, ветер колышет колокольчики. Георгий кинул полотенце в угол. Стоит в луже воды, смотрит на Ольгу Петровну.

ГЕОРГИЙ. Вы как-то быстро стали в доску своими, вы не заметили?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Сын, ты пьяный, я тебя таким как бы пьяным никогда не видел…

ГЕОРГИЙ. А теперь увидишь. И ты, и твоя новая супруга воровайка… Каждый день! Хочешь?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ты почему мне тыкаешь?

ГЕОРГИЙ. А ты мне почему?! Кто ты мне?! Никто! А вам что, воришки? Вам квартиру надо?! Вам нужно окно в новый мир, да?! Ну так зачем откладывать?! Сделаем окно сейчас! Не отходя от кассы! Внимание! Я дарю вам всем троим новый вход в новую жизнь! Мне не жалко! Берите! Идите туда! Только я останусь здесь, в своём Китае! Здесь!

Побежал в коридор, схватил топор, начал рубить ту стенку, на которой отпечатки зелёных ладоней.

Тут вам вход сделать, воровайки?! А тут выход?! Вход?! Выход?! Окно?! Так вам надо?! Идите! Идите, ворьё проклятое, идите, воруйте чужое, у вас своего ничего нет!!!! Идите!!

Долго рубит стенку. Побелка крошится, падает на пол. Георгий кинул топор, упал на пол, рыдает.

МОЛЧАНИЕ.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Помолчала, оглянулась, вытерла слёзы.) Главно, меня воровайкой называет. Я воровайка? Воровайка я? Спасибо. А я им яблочный пирог… А я к ним познакомиться на новоселье… Тоже мне, два лавровых бизнесмена, с вами-то только судьбу и строить! Я, конечно, дура, я, конечно, плохая, я, конечно, торгашка, да. А тебе бы, Жорик, сейчас было бы столько лет, как мне, и когда она ходит вокруг, ходит, лежит со мной столько лет уже в постели, дышит в ухо!!! А тебе бы так тварюга картавая, я бы на тебя посмотрела!!!!!

ЛИЗА. Да тихо, мамик, ты чего разоралась, с ним за компанию, он дурак, а ты ведь умная, молчи, ну?! Чего орёшь-то, кто тебе в ухо-то дышит, кто?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Смерть!!!! Смерть мне дышит!!!! Я гнию, ты не видишь?! Что видишь?! (Кричит.) Радуйся, девочка!!! Радуйся, милая!!! Что ваша смерть так рано пришла!!!! Вас засосала слякоть бульварная!!! Вся ваша жизнь в белых туфлях прошла!!!! Прощайте! До свидания!!! Паразиты!!!

Зарыдала, ушла в свою квартиру, хлопнув дверью. Тишина. Лиза вышла за ней в подъезд, открыла дверь лифта, смотрит вниз. Георгий долго лежит на полу, молчит. Попугай в клетке ворчит.

ГЕОРГИЙ. (Тихо.) Папочка?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да, сынок?

ГЕОРГИЙ. Папочка?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да, сынок?

ГЕОРГИЙ. Папочка?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да, сынок?

ГЕОРГИЙ. Папочка, что бы взять такое тяжеленькое и стукнуть тебя по головочке, по кумполу, по кумекалке по твоей, а, папочка?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что, сынок?

ГЕОРГИЙ. Ничего, папочка. Бедная Лиза… Просто я думаю что надо что-то сделать. Уехать! Нет! Сначала мне надо это сделать, хватит ныть! Надо сделать!

Вскочил, бегает по квартире, раскидывает вещи, стучит кулаками в стены. Сдёрнул перину с кровати, разорвал её, пух летит по квартире.

Бедная Лиза, бедная Лиза, всё как положено… Лиза должна быть бедная! Лиза! Ты слышишь меня?! Посмотри, бедная Лиза! Эта квартира, этот песок, эта гниль, плесень на стенках! Я жил в этом раю, в этой красоте, посреди нарисованных гор китайских, я знаю, как выглядит Китай! С тех пор, как я глаза открыл на белый свет, я вижу эти разрисованные стены, я вижу эту бутафорию, красоту китайскую, я сам уже глаза сплюснул, у меня уже не глаза, а шелочки от этого Китая! Лиза, бедная Лиза! Краски тускнеют, ремонта делать нельзя, ведь это наша достопримечательность, ни у кого такого нету, и чернота лезет в душу, угар лезет в мозг, в глаза, Господи! Папа, милый папа, ты погубил мою жизнь, ты понимаешь это?! Лиза, бедная Лиза! Я вчера перебирал свои старые фотографии из детства, смотрел на себя, на ребёнка: вот наш третий класс, и я там, “хорошист”, “ударник”! Вот я и две девочки. Одна - бедная повесившаяся месяц назад Лиза, а вторая - стала сейчас, наверняка, известной проституткой. Что это на мне за одежда на этой фотографии, что это на мне за обувь, почему у меня такие маленькие руки, почему я так смотрю на себя с фотографии странно и сильно, будто знаю, что я такой стану, что со мной станет, будто я знаю, что сидящая справа от меня на фотографии Лиза повесится, а вторая станет блядью, я так страшно смотрю на себя, будто покойник, будто знаю, что будет, но я же не знал ничего, не знал, но глаза говорят мне это! А вот другая фотография: наш заснеженный двор на ней, я маленький, мы стоим с бабушкой, метель у дома, мы там стоим, я в каких-то белых валенках, там памятник этот стоит загаженный белым, я, бабушка у памятника, и глаза у бабушки говорят, что она умрёт!!!! И что все мы умрём когда-то и мои глаза говорят то же! Вы с ней знали это, но не сказали мне! Вы с ней вместе погубили меня! За что вы погубили меня?!

Хватает портрет в чёрной рамке, ломает его об стенку.

Вот тебе, старая тварь! Ты знала и не сказала мне! Я любил тебя, ты мне была вместо матери, за что я любил тебя, за то, что врала мне, что жизнь будет вечной, жизнь будет такая, в стенках рисованных, а она другая?! Я рос в вашей красоте, посреди побелки разрисованной, а мне хотелось взять топор и прорубить дверь, окно в другую какую-то жизнь, в настоящий Китай, войти в него, чтоб всё было осязаемо и живо, но нельзя было, но я сегодня прорубил эту дверь! Я вошел в эту жизнь! Но теперь надо уничтожить того, кто виноват во мне! Тебя, папа, да, тебя я убью сейчас! За то, что ты знал о обо всём, знал о смерти и не сказал мне! Папа убил меня, а теперь я его, да, да! Это надо сделать! О, я буду как Муттер Тереза, я буду играть сейчас Муттер Терезу, я качу больного, да, я покачу больного, ах, откройте балкон, дайте, я вывалю его на мостовую с пятого этажа! Вместе с коляской его, пусть хряснется на мостовую, проломит себе башку дырявую, ему надо это, он ведь всё время просит его прах развеять над городом, в котором он жил, над городом, в котором он страдал, любил, мучился, лелеял мечты! Любил и страдал, страдал, страдал! Так получи же, на! (Рыдает. Толкает коляску к балкону.) Нет, откройте лифт! Я скину его в шахту!

Валерий Ильич вскакивает, машет руками.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Не смей! Это ты довёл нашу бабушку! Она хотела от тебя внуков, а ты?! Уезжай! Ты ноль, ничто, даже детей родить не можешь! А я мог! Я тебя родил! Я дал тебе образование! К тому же я подполковник Советской Армии! (Рыдает.) Теперь хочешь меня после бабушки довести?! Ты ноль, а у меня пенсия большая, я умру, что ты будешь делать, что, что?! (Убегает в другую комнату, кричит оттуда.) Я не виноват, что ты как бы уродец, что ты никому не нужен, что ты сидишь тут взаперти, не виноват! С тобой, дураком, я разговаривать не могу и не хочу! Тебя к красоте прививали всю жизнь, а из тебя получился как бы дебил полный!

Георгий сидит на полу, хохочет.

ГЕОРГИЙ. Старый лгунишка… Он ходячий! (Смеётся.) Он врёт… Врут все… Бедная Лиза… Ты оказалась права… Нельзя жить в этом комке вранья… Лучше повеситься и уйти… Нельзя… Бедная Лиза… Бедная Лиза…

В ресторане замолкла музыка. Трамваи перестали ходить. Дует ветер в окно и пух летает над крышей и по квартире. Мальчишка в длинном чёрном плаще бегает по крыше, размахивает бенгальским огнём и плачет, причитает…
Лиза стоит в подъезде. Кинула бутылку в шахту лифта. Грохот. Села на ступеньку, курит. Мальчишка пришёл в квартиру, гладит лежащего на полу Георгия.
За стенкой кто-то всё так же поёт арии из опер.

Темнота.

 


ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

 

Вторая картина

Вечер следующего дня. За стенкой оперный голос принялся петь разухабистые русские народные песни. На улице “стреляют” машины, звенят трамваи, играет музыка в ресторане.
В квартире немного прибрано. Сломанный портрет кое-как склеен и поставлен на место. Пух из перины смешался с тополиным пухом и лежит на полу толстым слоем. За столом Валерий Ильич в коляске и Георгий. Георгий уткнулся в тарелку. Лиза и Ольга Петровна стоят у дверей. Ольга Петровна в бигудях, поверх которых - газовый сиреневый платочек. Лиза опять в длинном парике, но чёрного цвета.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Даже удивляюсь, как я мог как бы пойти вчера. Странно. Это был вероятнее всего эмоциональный как бы срыв.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А что такое было?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я вчера ходил вдруг. И опять обезножел. Не могу как бы ни ногой, ни рукой сегодня снова. Сын как бы видел это вчера. Я не придуривался, поверьте!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Вы не из-за меня, надеюсь, ходить стали? Прошу прощения. Я выпью - дурная. Конгруэнтность и обскурантность напрочь вдруг отсутствуют, как врежу. Я не хотела, если из-за меня. Сидите лучше в коляске. В смысле - мне так стыдно, ужас. Простите. Мы странно встретились и странно разойдёмся. Хоть в баню иди. Чего-то ляпнула и сама не знаю. А вот что у меня есть. Для юмора. Развеселю вас сейчас, ага? Лизка, становись рядом, прощения просить будем.

Ольга Петровна надела на голову шапку с фонариком. Фонарик жужжит и горит от того, что присоединён проводом к рычагу, который Ольга Петровна в руках держит и нажимает.

Смешно? Поёт, зараза! (Хихикает.) Не поняли почему это? Это у меня для юмора фонарь во лбу. Для вас. Чтобы вас рассмешить. Смейтеся, ну? Это от мужа осталось, от третьего, он на дачу с этим фонарём ездил, когда мешки с картошкой тащил домой к электричке. По темноте, по снегу идет и, чтоб не провалиться - фонарь во лбу у него был. Дурак он был, мой муж. Третий. (Смеётся.) Не смешно?

МОЛЧАНИЕ.

Не смешно? Снять?

ГЕОРГИЙ. Нет, пусть светит. Что вы. Пожалуйста. Очень красиво.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. У меня рука занемела его нажимать. Смейтеся. Не смешно?

ГЕОРГИЙ. Смешно. Оставьте.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну, оставлю. Мы бутылку и пожрать принесли. То есть, покушать принесли вам ещё, а то вчера всё сожрали, ой, бессовестные какие! То есть, я хотела… Мы принесли котлеты, я сделала, и бутерики с колбасой и сыром я вам сделала. Бутериков не хочете? Бутербродов, в смысле. И пирог. Сегодня с рыбой. Рыба саласа, по краям волоса, а посередь полоса. Это я пошутила. У нас ещё и вчерашний яблочный не съетый. Ешьте. Лизка, подь ты в баню, что встала? Морду кирпичом и - садись. Я выпью, от стыда? Хотя пить, Жорик, особенно вам, не надо, потому что похмелье - новое пьянство, а потом ты нервный станешь. Вы, то есть, станете нервный, Жорик, вот. Простите нас. Пожалуйста. А?

МОЛЧАНИЕ.

ГЕОРГИЙ. Пожалуйста, присаживайтесь, в ногах правды нет, что ж вы. Садитесь.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Можно, да? Мы бутылку… (Сели за стол обе, Ольга Петровна быстро наливает, пьёт.) По рюмочке можно. И пирог стоит, и свечки, и всё на месте. Как вчера. Начнём опять, как вчера, будто друг дружку не знаем и станем знакомиться, да ведь? Ой, облилась! Правда, стыдно. Простите. Простите меня. Я сильно воевала вчера?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Очень хорошо даже, что вы как бы воевали. Всё в порядке. Правда, я обезножел как бы, сын, ты слышишь? Вы можете подумать, что я как бы придуривался, но неправда. Я правда, правда… (Плачет.)

ГЕОРГИЙ. Слышу. Принести консервов?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Не надо. Я опять не могу, я опять, я опять… Опять будет по-старому, да, сын? Я всё время плачу, я старый!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Наливает, ест, суетится.) Не старый. Плачьте! Правильно, давайте всё сначала, как вчера, ага! Знакомимся. Я Ольга Петровна, это - Лизок, моя дочка. Вы - Валерий Ильич, это - Жорик, Георгий, то есть. Я начну сейчас рассказывать как вчера про моего сыночка Мишу и мою сноху Верку, про Веру и Мишу, про супругов Вер-мишель, ага? Да? Для юмора? Или не надо? Ой, я облилась опять. Это руки дрожат, от стыда. Напилась вчера. Мы пришли извиняться. Бутылку принесли. Бывает. Так стыдно мне, аж мелочь в карманах плавится. Собака, которая лает - не кусает, ага? Это я про себя. Не про вас, не подумайте!

ГЕОРГИЙ. (Смотрит в тарелку.) Не стоит извиняться. Ничего не случилось. Всё в порядке.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ой, а стенку как испохабили, ой! Вы мастер-ломастер, Жорик, ну зачем же вы так-то, а? Хотя, нет, правильно, молодец. Так и надо. Надо было ещё поширше и глыбже рубить, а чего? Я серьёзно, говорю, раз нервы: руби всё. Ну, чтоб полегче стало. Ну, ничего, у меня есть краска, я закрашу. Сейчас пойду, кисточку принесу, закрашу, принести, да?

ГЕОРГИЙ. Не надо. Не надо красить. Ничего не надо. Сидите.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Сидеть? Ну, ладно. Посидим. Сегодня День Города, да, знаете? Тут будет салют за окном на площади скоро. А я с фонарём! Ой, облилась! Мы пойдём на крышу, там стол поставим и будем смотреть салют, ага? Или можем вас в лифт закинуть, Валерий Ильич, и поехать на улку?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Как, в смысле, в лифт? Не надо, пожалуйста. Меня в лифт закидывать, пожалуйста, не надо! Я старый! Но я ещё пригожусь вам! Не убивайте меня, не надо! Сын! Ты слышишь меня?! (Плачет.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А? Кто кого убивать тут собрался? Подьте вы в баню!

ГЕОРГИЙ. Папа плохо себя чувствует. Пройдёт.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Не надо меня закидывать в лифт! Не надо!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да ты чего, да вы чего? Ну, в смысле, я сказала: на лифте покатимся, а вы чего? Тише, смотрите, какой фонарь у меня во лбу, прям на вас светит, не плачьте, утю-тю-тю-тю, ну?! Нет, не поедем на лифте, там народу будет, на салют придут, затопчут ещё нас с вами, лучше тут, на крыше. (Помолчали.) Снять мне этот фонарь долбанный? Жужжит и жужжит. Одёжу так и не надели. Ну наденьте, а? Или брезгуете? Это новое всё. Я ему, мужу третьему, этот костюм покупала на рынке, на похороны. Ой, смешно было! (Смеётся.) Говорю Лизке: “Покупай на размер больше, а то он одеревенеет, как помрёт, как я тогда на него костюм одену?!” Да, сказала так, а потом говорю: “Нет, он же один уже будет, я умру первая, раньше помру!”. Ну, думала, что я больная такая и помру, а он будет жить. Ну, говорю: “Всё равно кто-то будет на него одевать его!” Сказала: “Вот, на размер больше и покупай, Лизка!” А как помер, другой надела ему, старый костюм. Натянули мы с Лизкой на него, красивый в гробу лежал. Сожгли. А урнучку только на сороковой день забрали, помнишь? Совместили. Сорок дней отпраздновали, и урнучку забрали. И закопали там, на кладбище в уголку, не было денег на памятник и так далее. (Молчит.) Чего я его вспомнила? Жалко его чего-то стало. Надо про живых думать, не про мёртвых. Ешьте яблочный пирог, вкусный. Чёрствый, правда, немножко стал уже. Ой, снова облилась. Похоронила его в другом, в старом костюме. Мёртвым-то всё равно. Дура. Чего костюма пожалела, а? Хотя правильно. Сберегла и он вот пригодился. Или не будете носить? Он ведь новый костюм, нецелованный, будет тебе, вам, Жорик, в аккурат. А?

МОЛЧАНИЕ.

Лизка, нажимай ты давай на педаль, да посильнее, а то у меня рука отваливается. Всё хочу их рассмешить, а они не смеются. Нажимай, а я буду с фонарем сидеть, быстрее, ну?!

ЛИЗА. Давай.

Взяла из рук матери управление, жмёт на рычаг, фонарь во лбу Ольги Петровны во всю сияет.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Смеётся.) Во, у тебя силы-то много, не выработанная ты, спишь целыми днями, не работаешь, вот, всё стало видно вокруг сразу. Ну дак чё, мир у нас или нет? Или всё обижаетесь? Ну, будете это тряхомудье носить или я его выкину сейчас с крыши, а?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Смотрит на Георгия.) Будем. Будем, да, сын?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну дак наденьте сразу. Раз праздник, День Города, вот мы и принарядимся. Я вон в кудрях буду, Лизок в новом парике, ага? А медали есть у вас, Валерий Ильич? Тоже наденьте, раз есть.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да. У меня есть. Много. Принеси, сын. Я сам не могу.

Георгий встал, открыл шкаф, достал медали, кинул их на стол.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну вот и наденьте. Праздник всё ж таки.

Сунула Георгию в руки костюм. Георгий молча ушёл в другую комнату.

(Валерию Ильичу, шепотом.) Он чего такой смурной? Ну, подумаешь, поорали, по пьянке, бывает. Я не дралася ведь? Вот, выпью - дурная. Чего тут было-то вчера, я заспала?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Нормально. Он оденется и я тоже сейчас надену это как бы.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Лизка, спрячь топор подальше и давайте выпьем снова и ещё раз за знакомство. (Выпили.) Ну вот. Легче. Опять гостей со всех волостей. Ой, облилась. Лизка, у тебя глаза, как у часов с маятником ходят туда-сюда. А с чего? Нам всё простили. Всё нормалёк, ага? Ладно, Лизок, ты у нас мнака, а я кака. Лажовщица я, да. Пей, ешь. Ой, какое у нас ёпщество опять хорошее, шайка-лейка! Расскажи что-нибудь, Лизка? Ну хоть какую-нибудь килечку кинь, а? Оделся он или нет? Нажимай педаль, он выйдет, мы его осветим! Ишь, косой. Злой какой. Косой, косой, подавился колбасой. Нет, он же у нас не косой, а картавый. (Смеётся.) Ну, покричали вчера. Один раз можно. Один раз не пидорас! Говорила ведь я Жорику это вчера, да? Ешьте. Котлеты вот, сама делала. Ешь, Лёрик, ты у нас будешь чемпион по котлетометанию, если будешь много котлеток кушать! Ой, надо было лизнуть, а я г-х-авкнула! Мы же на “вы” с вами, Валерий Ильич, забыла! Выпьем! Ой, облилась!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Его долго нет. Я как бы боюсь теперь. Посмотрите, он там?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да что с ним будет? Переодевается! Марафет наводит! У вас теперь будет много марафету, всё, что от мужа осталось - вам! Я с ним столько намучилась, с третьим-то, ой, не пересказать, сколько урыдывалась. А про отца, Лизка, скажу: дура ты. Не вспоминай его плохо. Ты забыла, сколько я пережила с ним? В морг приехали, там говорят: “Из ушей кровь бежит, изо рта кровь бежит - не будем одевать, доплачивайте! ” Вот мы с тобой и корячились вдвоём, помнишь?

ЛИЗА. Помню.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А что ж ты его ругаешь?

ЛИЗА. Я его не ругаю. Опять завелась? Уговаривала пойти, а теперь? Или я уйду сейчас. Сама сиди тут.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! Уйдём вместе. Выясним и уйдём. Да что ты жмёшь и жмёшь на этот фонарь, на нервы капает, скрипит, а?

ЛИЗА. Сама сказала.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну жми, раз я сказала, да сильнее, сейчас он выйдет и мы его осветим. Вот, анекдот вспомнила! Бывают в жизни злые шутки, сказал петух слезая с утки! Это я всё шутки придумываю, чтоб вам вчерашнее сгладить, поняли? Обидно за вчера, досадно, да ладно. Откат нормальный у вас, нет? Смейтеся!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что вы сказали?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Я говорю, Валерий Ильич, мы мириться пришли. Я говорю: мне стыдно. Что ж это я вчера скандал зачала, а?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Все было в порядке как бы, что вы.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Лизка, ну? Подь ты в баню! Хариус воротит. Злится на меня. (Шепотом.) Да он первый орать начал! Ну, въехали мы, я сказала тронную речь. Могу я? Въехала в майдан новый и речь сказала. (Поет.) “На майдане яблоки спеют ароматные! На меня не смотришь ты, ля-ля-ля!!!!” Во мне умерла певица, знаете, да? (Кашляет.) Завожусь, зараза, выпила чуть, а на старые дрожжи - и пьяная, хоть бы ты меня останавливала, а то я распелась, как этот за стенкой, он меня заводит! Он сегодня русского поет, вот и заводит, а ты не остановишь.

ЛИЗА. Не буду я тебя останавливать.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я как бы очень радуюсь, что вчерашний инцидент исчерпан. Будем как бы кушать. Я голодный, как крокодил холодный! (Смеётся.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Будем… Исчерпан?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Будем. Вы не человек! Вы - солнце! (Вытирает слёзы.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Кто солнце? Я солнце? Правда? Дак ты… Вы…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Я говорю: у меня брачный крик марала был это вчера, вот. Это я упала в пропасть страстей. Вы виноваты, завёли меня так сильно далеко.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я? Да? Я вас завёл вчера?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ещё как завёл. Всё! Хватит! Как дурочка тут перед вами, с фонарём сижу. Смешу их, а они не смеются. Хватит на педаль жать! Себе надень.

Сняла фонарь, положила на стул. Поставила локти на стол, придвинулась близко-близко к Валерию Ильичу.

А ты не мастер художественного свиста, не трепездон, нет? Назад сейчас крутить не будешь? Слышишь меня, нет, ты, грязный мальчишка Тарзан? Я прям аж боюсь, что оборвётся у нас с тобой, сколько раз в жизни обрывалось, боюсь: пуганая ворона на воду дует…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я не понимаю как бы о чём вы? Я так рад, вы тут как бы.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А вчера? Ну про женитьбу-то, вчера обещал?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я обещал?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Вот, здрасьте! Вот, военные люди, слово не держат, наша армия нас как охраняет, ай-яй-яй!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ну, если обещал. Само собой. Постольку поскольку…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! Не врешь? А ну - крест во всё тело?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Посмотри мне в глаза? (Молчит.) Лизка, не врал! Порядок! Ну, слава Богу! Хорошо! Я невеста! Нас с тобой будут звать как Верку и Мишку. Оля и Валера - О-Лера, супруги Хо-ле-ра! Лёрик, дай я тебя почеломкаю, облобызаю! Нет, я тебя за эти слова готова в жопу поцеловать! (Хохочет, чмокнула Валерия Ильича, крепко прижав к себе. Принялась снимать бигуди.) Ну, ладно. Вот и настроение стало как надо. Лизка, он не шутковал, слышишь? Хорошо! Ой, хорошо! Ой, облилась! Я невеста! Квартира! Лизка! Поздравь! (Помолчала, села за стол.) Лёрик, я с тобой только выяснить кое-что должна на будущее. Вот тут, на берегу! Выпью и скажу тебе что-то. Чтоб понятно сразу было. Точки над “Ё” поставить сразу. Знаешь, что я хотела сказать? Ты вчера такое сделал, а я промолчала. А сегодня скажу. Я всю ночь не спала, про это думала. (Выпила.)

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Улыбается.) Про что? Я не понимаю как бы?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Тихо.) Не понимаешь? Не помнишь? Ну, конечно, всё правильно, я вчера такая-рассякая была, может быть, да. Но вот чего я не терплю, Лёрик, это когда пальчиком у моего носа… Понял?! (Орёт вдруг, что есть силы.) Пальчиком у моего носа вот так вот - не надо! Попридержи руки-крюки! Не надо у моего носа пальчиком вот эдак-то, кому другому делай, а мне - не надо пальчиком!!!!

ЛИЗА. Он не делал тебе пальчиком. Тебе никто не делал пальчиком.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я как бы не делал никому пальчиком…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Не звени ведром! А кто мне вчера делал пальчиком?! Это мне приснилось? Я сказала: пальчиком - не надо!!! А то я пальчик и откусить могу, коз-з-зёл! Пальчиком у моего носа вот так вот - не надо! Не надо пальчиком вот так вот! Пальчиком вот так вот - не надо у моего носа!!!! Слышишь?!

МОЛЧАНИЕ.

(Села, спокойно.) Кто хочет пирога с рыбой? Ешьте. Ешьте, вкусный. Есть и с яблоками. У меня дочка кесарёнок, говорила я? Поздно родила. Поздно. Уже поздно, а я чай дую, не усну потом, от чаю и впечатлений. Лизка надулась, как мышь на крупу. Э, Севастьян, не узнал своих крестьян, ты чего? Где он там ходит? Переоделся, нет, друг сердечный, таракан запечный?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Посмотрите, я как бы боюсь за него… Он может выйти там на крышу, там окно… Он там?

Лиза встала, заглянула в другую комнату. Села.

ЛИЗА. Там.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Значит, Лёрик, всё, как договаривались? Будем, стало быть, свадьбу готовить? Я невеста?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да. Невеста. Я вас люблю! Только надо спросить у сына разрешения!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Смеётся.) Правда? Слышала, Лизка?! Солнце ты моё, Лёричек! Лизка, я опять невеста! У меня аж крылья! Я аж летать хочу! Мы спросим у него сейчас разрешения! Лёрик, у меня вдруг сейчас начался творческий запор! То есть, наоборот! Я станцую, пока он там, можно? Чтобы ты увидел, какая у тебя жена многогранная! Знаешь, Лёрик, я вот так вот рукой сделаю и вдруг чувствую, что во мне умерла балерина. Я должна была бы танцевать в балете, блин, зараза. Я вам станцую сейчас. Дайте музыку. Нет! Вот что. Лёрик будет стихи читать, а я буду танцевать под песни этого, за стенкой который. Читай, Лёрик!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Я как бы не знаю, что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! Хоть что. Читай! Чтоб как концерт был, как спектакль на сцене будто! Читай, сказала?!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Сейчас, сейчас… Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя… (Плачет.)

Ольга Петровна встала посреди комнаты, принялась размахивать руками, танцевать, пух летит по квартире в разные стороны. Ольга Петровна бегает из угла в угол, кричит:

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Танец посвящается памяти моего мужа!!! Красиво, Лёрик? Я ещё в форме, ага? Лизка, надень фонарь на Лерика, пусть он мне светит, а ты педаль нажимай! Пусть путь мне освящает Лёрик мой! Свети мне! Лёрика уговорили, теперь выйдет Жорик - столкуемся! А ты, Лёрик, читай! Помнишь ещё?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Рыдает.) “Пусть будет мир, земля и солнце, живёт земля и доброта, пусть будет юным ваше сердце и пусть друзья живут всегда! ”

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Танцует.) Это что такое?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Такие стихи… Я как бы счастлив, говорю! Только надо спросить у сына разрешения!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Села, дышит тяжело.) Выфильтикультипнулась я немножко. Душевно читаешь. Со слезой. Отдохну, зубы накрашу и дальше буду танцевать.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Где же Георгий? Надо спросить… Может, как бы не надо плясать вот так сильно пока?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Надо, Лёрик, надо. Жалко. Умерла во мне балерина и всё тут. Я мужа любила. Это танец прощания с ним был и танец для нового мужа. Для тебя. (Выпила, ест.) Ой, облилась! Нет! Это не танец в честь моего третьего. Наоборот! Это я ему в отместку танцую! Моему третьему! Я на его костях джигу станцую! Он раньше помер! Тварь! Пусть там! (Рыдает.) Как я его любила, гада, алкаша, как я его любила…

ЛИЗА. Мама. Совсем пьяная опять стала. Не позорься. Сядь. Противно.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Чего?

ЛИЗА. Смотреть на тебя противно, мамочка. Что с тобой, мамочка?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Молчит, смотрит на Лизу, слёзы вытирает.) Что со мной, доченька? Не знаю, доченька. Помру скоро, доченька. И всё богатство тебе достанется, доченька.

ЛИЗА. Не надо мне ничего от тебя, мама. Ничего, мама. Ничегошеньки, мамочка.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А кому оно надо, доченька? Мне в гроб всё с собой забрать, доченька? Кому я копила, доченька? Для кого недоедала, доченька?

ЛИЗА. Хватит.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Выпьем! У меня тост созрел! Можно, нет?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Помолчала.) Можно. Вали. Только не в штаны!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. За наших прекрасных Марусек! Так, нет? (Смеётся.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Остряк-самоучка. (Молчит.) Лизка, ну, иди уже, посмотри, он там или его уже там и быть бывало?

Вышел Георгий из другой комнаты. Он переоделся в чёрный костюм.

Ну вот, пришёл, а мы думали ты на крышу ушел, думали - тебя там и дырка свистнула! А ты живой! Ну, хороший костюм. Рубашка ой какая. Обхайрать рукава только надо. Обрежешь, Лизка? Чтоб была рубаха, как рубаха. Хотя, Жорик, скажу тебя по секрету: баба смотрит не на рубаху, а на забабаху. Чего ты встал, не двигаешься? А, Жорик?

МОЛЧАНИЕ.

Я уж танцевала тут, без тебя, что атмосферу сделать. Человеческую, а не как на поминках. А то весь прям кагал сидит, дуется. А мы вот с Жориком в новом костюме с ним станцуем, ага? Красивое что-то? О, этот как раз за стенкой запел! Мы под него!

Взяла Георгия за плечи. Танцуют. Георгий не сопротивляется.

У кого ноги пахнут? Нет, я не к тому, что плохо, а хорошо. Потому что: хотишь стирать? Хочу. Значит - будешь ему женой. Я выстираю всё. Ну, Жорик? Не обижаешься на меня за вчерашнее? Подь ты в баню! Бывает. А то вы прямо будто в туалете розами ходите, так, нет? Не сердись, что я выступала вчера. Я вот даже спою вам. Громче этого застеночника, любимую песню! (Поёт, кричит.) “Белые туфельки вам были куплены! За нежные ласки богатым купцом! И в этот же вечер стройными ножками! Вы вальс танцевали, кружились кольцом! Теперь вы лежите совсем непохожая, белые туфли стоят возле вас! Белые туфельки, белое платьице, белое личико, словно атлас!!!” Лизка, будешь меня хоронить, чтоб на похоронах моих все эту песню хором пели! Хором и грустно! А этого из-за стенки позови тоже петь! Пусть халтура ему будет! Подкалымит пусть на моих похоронах!

Мужской голос за стенкой поет что есть силы. Ольга Петровна кричит, перекрикивает его. Они с Георгием танцуют все быстрее и быстрее. Длинные штаны и рукава рубашки болтаются на Георгии, как на пугале. Ольга Петровна хохочет.

ЛИЗА. Мама! Сядь! Оставь его!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А что такого? Развлекаемся с сыночком! Мне ещё с сыночком разобраться надо за вчерашнее! Он ведь вчера меня обскорбил, а прощения не просит, нет, не так? А мужчина. Должен у дамы просить! Эй, подь ты в баню, не так быстро, даму ведешь всё ж таки, даму, даму! Озверел просто. Ты медляк давай, эй, за стенкой, не спеши, медленное что-то, дамское давай, а то орёт, гад!

ГЕОРГИЙ. Нравится? Нравится?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Сын, не надо! Пожалуйста! Прошу тебя!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Кричит.) Отпусти меня, тварёныш!

Георгий остановился, Ольга Петровна одёргивает платье. Села за стол.

Что вы себе позволяете? Безобразие. Я ведь всё-таки ж женщина. Я понимаю, что для вас мы не интеллигенция, но мы тоже иногда!!! (Помолчала.) Танцевать, но не до такой же степени, Жорик? Будто перед смертью. (Платье, причёску поправляет.) А правда, у тебя есть акценток какой-то, картавишь ты, ну да, теперь услышала.

ГЕОРГИЙ. Что? Что вы сказали? Повторите?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! (Наливает, пьёт.) Да ничего я не сказала. Как напугал. Лизок, у онанистов, я слышала, на руках волосы растут. Научно обоснованное мнение. Так что, Лизок, нам придётся с Лёриком пожениться, а вам - нет. Бывают в жизни злые шутки, сказал петух слезая с утки. Лизка, ну коммуницируй, давай, говори что-то или станцуй! Хоть одна, хоть с Жориком. А я с Лёриком буду лучше. Да?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да, Олечка, да. (Плачет.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Как-то у меня настроение стало совсем распрохорошее!

Ольга Петровна взяла коляску, поет что-то, ездит с коляской по комнате, не сводит глаз с Георгия. На улице всё сильнее слышен шум огромной толпы. Вся площадь у памятника запружено народом. Люди кричат, поют что-то. Вдруг бабахнул салют и небо над домом осветилось цветными огоньками.

Ой, салют уже! Проспали! Пошли быстрее на улку! Ой, сколько народу!

Выкатила коляску на крышу, прыгает, машет руками.

Красиво, как за границей! Будто пожар! За границей, Лёрик, я слышала, на Западе, если пожар, то дело происходит так: они вёдра подают и всё друг дружке говорят: да спасибо, да пожалуйста, да спасибо, да пожалуйста! И такие вот вежливые - страх! И до тех пор передают вёдра и друг друга благодарят, что аж дом сгорит, а они всё друг дружке “спасибо” говорят. Хотя, Лёрик, за границей - плохо. Они нас ненавидят, русских людей. Потому что мы умнее всех. Лёрик, не кури американские сигареты, потому что они все поднаркоченные! Отравляют нас! А по телевизору что показывают? Мужики, бабы, все вповалку, бабы как мужики, мужики как бабы, фу - ересь, ужастики!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Да, солнце! Так, солнце! (Плачет.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Кричит.) Лёрик, а ну покажи, как ты был военным? А ну, крикни им там вниз, как надо, ну? Как положено военным, ага? Слабо тебе сейчас показать мне, как ты командовал? Ну, покажи невесте своей?

Снова выстрел и снова в небе зажглись огни. Толпа на улице рычит, кричит “Ура! ”, поёт и пляшет. Летает над городом самолёт, разбрасывает листовки, новогоднюю мишуру. Ветер подхватывает бумагу и несёт её на крышу. Ольга Петровна кричит что-то радостно. Георгий и Лиза сидят за столом в квартире.

ГЕОРГИЙ. (Говорит громко, чтобы его услышали на крыше.) Папа служил в стройбате. Тоже, что прорабом на стройке. Никем не командовал. Только врал всю жизнь.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Кричит.) Я командовал, сын! Я командовал! И пожалуйста, прошу тебя, сын - у меня из-за тебя всё сыпется между пальцами, вся моя жизнь, я умираю, но ты-то хоть не толкай как бы меня в могилу, пожалуйста! Ведь ты сын мне! Зови меня на “вы” как бы, как всегда было, я несчастен, не видишь, то есть, Олечка, в смысле - счастлив я безумно, счастлив! Я жених, да? А Олечка, невеста! Он разрешил нам!

ГЕОРГИЙ. Папа, папа… Бред советских генетиков всё, что ты говоришь, папа…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Кричит.) Ну дак крикни, раз счастлив, крикни, как командовал!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Приподнялся, заорал.) Пооооолк!!!! Равняа-а-а-а-а-йсь!!!!! Смирно-а-а-а-а-а-а-а! Первая рота прямо, остальные направо-о-о-о!!!!!!

Валерий Ильич и Ольга Петровна кричат что-то, машут руками. Толпа внизу рычит от восторга. В небе - салют.

Лиза встала у окна, смотрит на сверкающие в небе огоньки. Закурила.

ЛИЗА. Народ разойдётся, трамваи пустят и поеду домой. Больше не буду приезжать сюда, короче. Пусть она сама тут. У неё совсем крыша едет, пусть делает, что хочет. Так что - прощай. Гога. Жорик. Георгий. Чао, как говорится.

ГЕОРГИЙ. Чао.

Георгий сидит на полу у кровати. Чиркает спичкой, поджигает тополиный пух.

ЛИЗА. Опять на лестнице тётка плачет. Который день ходят эти все, кто тут жил, кого мы тут расселили. Уезжали - радовались, что бегут от глюков, от своей Лизы, а уж через день стали приходить, бегут снова в свой клоповник, и плачут. Над чем? Не над покойницей ведь. У них тут что-то было, что ли? Чего потеряли тут? Тут ничего не было. Тут была вонючая коммуналка и всё, больше ничего. Тут одна радость есть: ваша китайская квартира и мальчишка, который целоваться не умеет. А, Георгий? Почему мне никто не сказал, что так важно не делать ошибок в самом начале? Гога, слышишь меня? Почему?

ГЕОРГИЙ. Вы сегодня стали по-русски разговаривать?

ЛИЗА. Я - русская, вот по-русски и разговарию. (Помолчала.) Ну, поцелуй на прощание, что ли, короче?

ГЕОРГИЙ. Помашем рукой друг другу.

ЛИЗА. Не хочешь? Брезгуешь? Всех целуешь, а меня нет?

ГЕОРГИЙ. А вас - нет.

Лиза вдруг кинулась на колени перед Георгием, плачет, гладит его.

ЛИЗА. Георгий, так не делается. Начал, так надо кончать, милый, понимаешь?! Посмотри мне в глаза, отвечай: для кого себя решил беречь? Куда ехать? Мне всё равно, просто ответь, чтобы я знала? Покойнице своей верность сохраняешь? Ты вдумайся, Гога? Кому?! Костям, скелету, праху, гнили? Ты вдумайся?

ГЕОРГИЙ. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

ЛИЗА. Елизавету свою, мёртвую, жалеешь, а меня, живую, нет?! Я ведь тоже Лиза, я тоже бедная Лиза, меня кто пожалеет?

ГЕОРГИЙ. Я всех не обогрею.

ЛИЗА. Георгий, поцелуй меня, а?! Георгий, спаси меня, а?! Спаси, мальчик, меня, ты же умеешь… (Быстро бормочет.) Горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, горячий мальчик, хорошенький мальчик, славненький мальчик, красивенький мальчик, бедненький мальчик, я тебя люблю, какой сэкси, бедная Лиза, Георгий, милый, прости, всё неправда, наврала, мальчик, худенький мальчик, тоненькие пальчики, желтенькие пальчики, милый мальчик, мальчик милый… Мальчик…

ГЕОРГИЙ. Я не мальчик. Не трогайте меня. Не хочу. (Оттолкнул Лизу, встал у окна.)

Ольга Петровна ввозит с крыши коляску, перепуганно суетится. Валерий Ильич хрипит.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ты зачем сказал ему кричать?! Он помер!

ГЕОРГИЙ. (Взял отца за руку.) Положите его на кровать! Быстрее! Всё в порядке…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. В порядке? Как в порядке? “Скорую” вызвать, так не проедет сквозь толпу! Куда кладёшь, на кровать нельзя, это кровать Героя! Лёрик, миленький! Не умирай, я столько вас схоронила, хоть ты живи, хоть какая зацепка мне была б!

ГЕОРГИЙ. Кладите на кровать, сказал?!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Лизка, свети фонарём, не видно!!!!

Георгий и Ольга Петровна перенесли Валерия Ильича из коляски на кровать. Тот стонет.

На улице всё те же восторженные крики и салют в небе.

ГЕОРГИЙ. (Георгий то гладит отца, то стучит его по щекам ладонями, бормочет.) Папа, папочка, не умирай, прости меня, папа, папочка…

МОЛЧАНИЕ.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Вдруг хихикнула.) Перевозбудился. Задохнулся от свежего воздуха. Да не умирает он. Подь ты в баню! Видишь, он меня гладит по заднице! Игрун! (Смеётся.) Вот старичок… Отстань, Лёрик, салют пропустим!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы….

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну пусть полежит. (Смеётся, села на место.) Я поем. Ой, облилась! Заодно сейчас наденем на него эти тряпки, медали, а то чего они тут валяются. Ноги расстопыривай, женишок, буду на тебя штаны надевать!

ГЕОРГИЙ. Ты опять придуривался? Папочка? Опять наврал?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы… (Улыбается.) Сын. Что ж ты обижаешься… Я старенький. Нет, я не придуриваюсь. Но я люблю, когда меня умащивают, когда за мной ухаживают, ну что я могу с собой поделать, я военный… И она мне нравится. Олечка, мы любим друг друга, так?

ГЕОРГИЙ. Папочка… О, папочка! О, папочка, будь ты проклят, папочка!!!!

Схватил бутылку, пьёт из горлышка, обливается.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да что ж так нервничать-то? Подь ты в баню! Нет, мы будем отдельно жить. Или это что? Каждый день нам такие концерты будут? Ну, дедушка любит, чтоб за ним побегали. Что такого? Побеспокоились, ну и что? И пусть. Не обращай на него, Лёрик! Давай, я на тебя всё надену и поедем ко мне в квартиру. А вы ешьте лучше. Не пей, Жорик! Послушает меня, как же. Алкаш какой-то, Лизка, этот Жорик, ты заметила?

Села на кровать, натягивает на Валерия Ильича рубашку и штаны.

У ти моя клясавица, у ти моя холёсая! (Смеётся.) Ты нас заситись от Зорика, ага?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Защитю.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Защити нас, мы хорошие люди, честные!

ЛИЗА. Честные давалки.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Чего? Чего сказала? Да, мы честные, а есть на белом свете люди - нечестные! Очень много людей, должна сказать, нечестных, вот так!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Кто сказал - что мы нечестные? Вы мне это как бы прекратите сейчас же! Поллк! Равняйсь!!! Смирно-о-о-!!!!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ты чего, Лёрик?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. А ну - вон пошли! Кто сказал, что генерал Советской Армии нечестный?!

Вдруг упал, захрапел, уснул.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Пьяный сделался дедушка наш. Просто в лоскут пьяный, никакой дрессировке не поддаётся. Говорил, что подполковник, а теперь - генерал. Не поймешь. Может, он вообще американский разведчик, а? (Смеётся.) Пусть проснётся, он чего так закричал? Я аж помидором облилась.

ЛИЗА. Я поехала домой. К себе.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Домой? Где твой дом. Поезжай. Мне-то. Курит стоит.

ЛИЗА. Хоть бы сказала что на это.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А то я будто не знаю. Ну, кури. Пей. Мне-то. Мне бы с собой разобраться. А ещё про тебя думать. Да кто ты мне?

ЛИЗА. Дочь, мама?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ой! Я тебе не мама. Я тебе всю жизнь - “мамик”. Поезжай, не хочу тебя видеть. Ну? (Молчит.) Лёрик, пьяный? Слышишь меня? Слушай: я в детстве ложилась в кровать, ела хлеб и крошки были на постели и мне что-то кололо всегда, а это был хлеб, обычный хлеб, а мне казалось - иголки, а это крошки были. Потом мама придёт, подвинет меня, а я плачу, мама рукой эдак - раз! раз! - с простыни, и чисто, и опять не колет ничего. Крошки. (Взяла кусок хлеба, разглядывает его на свет абажура.) Надо же. Хлеб. Сделано из чего-то, вкусно как-то. Ничего не понимаю в жизни. (Заплакала, баюкает Валерия Ильича.)

ЛИЗА. Чего ты?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. От счастья, чего ещё. Ты слышишь меня, Лёрик? Красивый ты в этом костюме. Пахнет от тебя моим. Ну, поехали ко мне? Проснись, пьянь! (Щекочет Валерия Ильича под подбородком.)

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Дышит! Ну, Жорик, я теперь буду в вашем доме держать руки на пульсе. (Усаживает Валерия Ильича в коляску.)

ГЕОРГИЙ. Хорошо, хоть не на горле.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Тут вот рубашки еще, носки, трусы от дедушки моего - вам. Носите. Я его дедушкой называю, а он умер почти молодым совсем. А теперь был бы живой, то старый стал бы и вот он, на нас глядя с тобой, Лёрик, порадовался бы. Всё чистое это, никаких пятен нету. Я вообще не выношу, когда на белье пятна. Никаких пятен на белье чтоб у вас тоже не было, только естественная грязь. Лёрик, дышишь? Поехали ко мне? Сладкая смерть, помнишь?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы-ы…

Ольга Петровна возит коляску по квартире, выезжает на крышу, кричит салюту “Ура!”, снова въезжает в квартиру, хохочет.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Дышит! (Смеётся.) Лерик, а что у тебя за нос?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. То есть как бы не понял?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Большой сильно. Только вот увидела. Нос, на семерых рос, одному достался! (Хохочет.) Где наша Муська? Пропала. Прыгнула с крыши и пошла на старую квартиру. А ведь ты, Лизка, злой котёнок, выдра маленькая. Ты всю жизнь сидишь и жрёшь моё и кусаешься ещё. Так ведь, так. Злой с улицы котёнок. Почему ты такая получилась, я тебя такую не делала.

Лиза поднялась, пошла в свою квартиру, вышла с сумкой, встала у лифта, открыла дверь, смотрит в шахту. Георгий сидит на полу, мотает головой, кричит:

ГЕОРГИЙ. Белые туфельки… Белые туфельки…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Катает коляску по крыше.) Лёрик, я тебе в рот засовывать буду пирог. Ешь!

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Не хочу.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ешь! Будешь здоровый! К врачам не пойдёшь! К врачам вообще не надо ходить! Вот, если зуб болит, то надо его за ниточку к дверям привязать и дёрнуть. И деньги можно сэкономить так. Правда, правда. Я так с детства делаю и потому такая богатая в общем-то. Ешь яблочный пирог! Или рыбный! Или уже обожратушки, наелся? Лёрик, ты похож на одного нашего продавца, ага. У него еще фамилия такая, как “Шасси”. Ну, как это? “Спектор”, что ли?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Спектор у него была фамилия.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. У кого?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. У одного продавца, который был на тебя похож, его машина задавила пьяного. Нет, не продавца, а грузчика в магазине.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Возит коляску по квартире, смеётся.) Да что это звенит и звенит?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Колокольчики.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да что за колокольчики? Жорик, ты же снял вчера?

ГЕОРГИЙ. А сегодня повесил. И будут тут они всегда висеть. И молчи, тётя Оля, мамочка, мамик, а то я, знаешь ведь… Итак много по-твоему сделал. Я, как ты сказала, зачистил тополь сегодня с утра. Он теперь помрёт и не будет пуха.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Правда? Вот молодец. Надо же. Послушался. И не ждала. Ну, правильно. А тополь станет сухой - на дом упадёт, что тогда? Сразу же крышу снесёт, последние этажи как срежет, и нас с ними?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Он упадёт, я думаю, в другую сторону, потому что в ту сторону ветер, у нас всё время в ту сторону как бы ветер. Тут даже во дворе дети на полу написали мелом: “Сквозняк тут”, то есть - тут всё время дует ветер не в ту сторону, а в эту, и он упадёт как бы на дорогу.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Хохочет.) Подь ты в баню! Не городи брахмапутру. Какие вы человеконенавистники? Ну упадёт в ту сторону, на трамваи, что ж тут-то хорошего, ну? Ещё больше людей поубивает, чем так, если бы на нас.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Плачет.) Царица моя! Я счастлив! Я не знал, что я могу что-то, я хочу жить, я вдруг захотел жить, мы поедем отдыхать с тобой в Париж, нет, на Сейшельские острова, будем гулять по пляжу, о, я люблю тебя, там камни и ракушки. О, я люблю тебя, я не хочу умирать, не хочу умирать!

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Подь ты в баню! Надо было лизнуть, а он г-х-авкнул! Солнце моё! А эту дырку мы тут закрасим, всё, что он тут настучал. Мы соединимся, только мы через балкон соединимся, у меня строитель знакомый, он нарисует нам и мы будем жить! “Нарисую-буду-жить! ”, знаешь песню? Спеть? Грот мы тут сделаем, травой увьём всё вокруг! Поехали ко мне! Сладкая смерть! А ты спи, Жорик! Я свет тебе потушу! За огонь дорого теперь платить, экономить будем! Мы одна семья! Пошли, Лёрик, сладкая смерть, пошли!

Выключила свет в комнате, увезла коляску в свою квартиру.

На улице фейерверк, выстрелы. Рычит пьяная толпа. Музыка в ресторане играет - оркестр от радости аж заходится.

В комнате темно. Лиза вошла к Георгию. Георгий сидит на полу, мотает головой. Лиза встала на колени, прижалась к нему.

ГЕОРГИЙ. Бедная Лиза… Бедная Лиза…

ЛИЗА. Милый мальчик…

Они легли рядом, прижались друг к другу. Лиза гладит Георгия. В квартиру тихо вошёл мальчишка. Стоит, машет над ними бенгальским огнём. По стенам прыгают тени с улицы, слышен рёв толпы. Сверкают в небе огни и освещают в темноте заострившийся подбородок Георгия.

На лестничной площадке капитан чистит обувь.

Темнота.

 

Третья картина.

За стеной перестали петь. В ресторане не играет музыка. Та же ночь, часа три, поздно. На улице компании поют пьяные песни, расходясь после салюта. По крыше бегает мальчишка с бенгальским огнём. В квартире за столом сидят Георгий, Лиза. На кровати лежит Валерий Ильич. Лиза стучит кольцом по фужеру. Ольга Петровна с банкой краски, стену красит.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Плачет.) Ну вот что мы наделали, а?! Может, он всё ж таки опять придуряется, а?

ГЕОРГИЙ. Теперь нет.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Это сладкая смерть, правильно!

ГЕОРГИЙ. Что?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ничего. А этот все байдака гоняет по крыше. Вот людям делать нечего.

ЛИЗА. Кто?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да Эдик-педик этот. Да что это звенит и звенит?!

ГЕОРГИЙ. Колокольчики.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Да что за колокольчики?

ГЕОРГИЙ. Мне подарил их один человек и сказал: как зазвенят, вспомни обо мне. Они звенят всё время.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Дак ты нам сто раз говорил это уже, а я тебя сто раз уже просила снять их, на нервы капает. А ты?

ГЕОРГИЙ. А я снял. А потом снова повесил.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Кинула кисточку, села на место.) Ну вот что нам теперь делать? Надо батюшку, чтоб соборовал, что ли. А?

ГЕОРГИЙ. Не надо. Он был неверующий.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Помолчала.) Ты что про него как про покойника? Может, он ещё оживёт? Это что он говорит, Лизка? Заговаривается? Что сказал-то, сам понял, нет?

ГЕОРГИЙ. Понял. Вот. Теперь буду его с ложечки кормить.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А я что?

ГЕОРГИЙ. Вы нам чужая тётя.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ах ты, макака, черная кака. Я вам не чужая тётя! Раз его паралик разбил, то я теперь им тоже должна заниматься. У него паралик, ему надо сидуксен и элениум! Лизка, у тебя батюшки нету знакомого? Привели бы его сюда прямо и тут бы обкрутили бы его, отсоборовали бы, а потом бы нас обвенчали бы, а? Вот беда, а? И у меня нету. А загс на дом не вызывается, не знаешь?

ЛИЗА. Нет.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Сладкая смерть называется, я виновата в этом, понимаешь? Раз я виновата, то я буду за ним ходить. Прям мне стыдно говорить про это даже, что сладкая смерть у нас была. И без квартиры я за ним готова ходить. Ой, он опять глазами сверкает, Лизка, ходи с фонарем по комнате, смеши его, я боюсь. Отвлекай разговорами!

ГЕОРГИЙ. Кого?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Никого! Прорубил окно в Европу, дурак чертов.

Взяла кисточку, снова красит то место, которое рубил топором Георгий.

ЛИЗА. (Смеётся.) Что вы к этой стенке привязались: то рубят, то красят.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ты чего смеяться-то стала?

ЛИЗА. Весело мне. Хорошо, и смеюсь.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Хорошо ей. А мне плохо! Ешьте давайте пирог. С рыбой и с яблоками. Хороший пирог. У нас с ним попытка была. А ты знаешь, что замах хуже удара? Завалил он меня, ой, прямо стыдно мне, краской обляпалась из-за вас. Обнимались, лобызались, ну, делов-то, он целоваться не умеет, чмокается только, слюнями, фу, кто твоя мать-то была, почему не научила его? Дай ему с ложечки яблочного пирога.

ЛИЗА. Мама, твои пироги есть невозможно. Ты не поняла ещё?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Как невозможно? И что же вы, ели, жрали, давились, столько дней толкали их себе в глотки и молчали? Дак его, может, перекосоёбило от того, может, что он пирога покушинькал?

Ольга Петровна взяла пироги со стола, вышла на лестницу, открыла лифт, кинула их в шахту лифта, вернулась, руки вытирает об платье.

И молчали? Да что ж вы за люди, зверьё такое, да что ж такое из вас выйдет, раз вы врёте и врёте всё тут вокруг, гады, твари? Все врут, ты посмотри, а? (Плачет.) Стыдно вам. Конечно, яблочки были червивые, я обрезала, но я же не пробовала, я не ем стряпню, которую готовлю сама, только покупное я ем.

ЛИЗА. Куда ты его?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. В лифт!

ЛИЗА. (Смеётся.) Это ж не мусоропровод, мама.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну и что? А я научилась открывать шахту, сразу, как приехала.

ЛИЗА. Зачем тебе?

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Буду если кончать с собой, то туда прыгну. Стою и смотрю вниз каждый день и думаю - спрыгну вот вам всем на головы, твари! Чтоб вы запомнили, что говорить надо было про пирог сразу, что он плохой, чтоб вы знали, что не надо врать никогда! (Красит стенку, плачет.) Как я жить буду, если он помрёт? Сколько я могу мужиков хоронить?! Заберите это барахло, к черту заберите, дайте мне мужика!

Побежала в свою квартиру, притащила свертки с крупой, едой, мехами, кидает все на Лизу.

На, бери. Тварюга, тебе копила всю жизнь!

Плачет, красит стену. Лиза встала, вышла на лестницу, курит, улыбается чему-то.

ГЕОРГИЙ. Папочка…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы…

ГЕОРГИЙ. Папочка…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы…

ГЕОРГИЙ. Папочка…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Ы-ы-ы-ы-ы…

ГЕОРГИЙ. Ты меня узнаешь, папочка?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Спокойно.) Что ж я, совсем в маразме, что ли, чтоб тебя не узнать? И не говорите при мне как бы гадостей. Я всё слышу.

МОЛЧАНИЕ.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ты опять придуривался?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Помолчал, улыбается.) Мне надо было скрасить как-то как бы свою несостоятельность.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Где?

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. В постели.

ГЕОРГИЙ. Я знал: всё в порядке. Ну и хорошо. (Смеётся.) Папа, я хотел сказать: я уезжаю. Мы - уезжаем. Прощай. Ты прости меня за всё, но мне - ехать надо. Останетесь тут вот с… мамой.

МОЛЧАНИЕ.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. С какой мамой? Со мной?! Я, что ли, с ним должна остаться? Нетушки, спасибочки! Дак он вот так вот каждый день кувыркаться будет, нет? Это что ж такое, а?! Вы гляньте, он опять да сызнова врал! Он меня до трясучки, до переляку довёл, а?! Ну, нет. Мне такого мужа не надо. Пошла я домой.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Стойте, Ольга, супруга, царица, солнце, не уходите как бы!

Тянет руки к Ольге Петровне. Лиза на лестнице. Из своей квартиры выскочил пьяный капитан, размахивает пистолетом.

КАПИТАН. (Орёт.) Рота, подъём!!!! Подъём!!!!

ЛИЗА. Привет, капитан. Ты чего орёшь?

КАПИТАН. А, вот она ты?! Привет. Иди сюда, поцелуй, а?!

ЛИЗА. Это не я тебя целовала. Моя подружка тебя всё время целовала.

КАПИТАН. Стрелять буду!

ЛИЗА. (Смеётся.) Стреляй. Она привет тебе просила передать. Она - принцесса, из сказки. Улетела.

КАПИТАН. А?

ЛИЗА. А знаешь, почему?

КАПИТАН. Почему?

ЛИЗА. Потому что ты вкрутил лампочку тут, идиот. Вот и всё, сказка кончилась.

КАПИТАН. Я ж хотел её разглядеть! Стой, стрелять буду! Эй! Ты скажи ей, что у меня с женой неладно стало после неё! Я спать не могу, дай мне её адрес!!!

ЛИЗА. Ох и дурак же ты, капитан.

КАПИТАН. А? Смирноа-а-а!!! Разойдись!!! На месте шагом! Стой!

ЛИЗА. (Смеётся.) Тихо, кавалерия, раскомандовался… Не кричи, а то паралик разобьёт…

Лиза рассмеялась легко. Кинула сигарету на пол, ушла в квартиру. Капитан стоит, тупо смотрит в пол, вокруг себя. Убежал в свою квартиру. Ольга Петровна ходит по комнате, собирает вещи.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Нет уж, прощайте. Отдайте мне моё барахло от дедушки и - счатливо, жопа слива. Это ж надо же, это ж сколько врать-то можно-то, а?! Прощайте. Не пропаду без вас. Ничего, я через себя перекувыркнусь, живой и мёртвой водой умоюсь и буду жить. Лизок, пошли отсюда.

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. (Хнычет.) Я больше не буду как бы, не уходите!

С улицы в квартиру вошёл мальчишка. Он худой и весёлый. Стоит, улыбается. Протянул руку в сторону Ольги Петровны, сказал негромко:

МАЛЬЧИШКА. Тётя, не уходите.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Повернулась, смотрит на него.) А?

ЛИЗА. (Смотрит на мальчишку.) Мама, у нас гости.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. (Собирает барахло в коробку.) У нас гости? Пусть лезут гости в шахту, там пирог для гостей лежит. Выкинули. Пусть достанут, едят и уходют. Или сразу уходят, без доставания. Нету яблочного пирога. Нету и рыбного. В шахту лифта кинула. Всё кидать буду туда. Начну с моего дивана, диван Героини называется, а кончу тем, что сама прыгну. Там сидит зверюга страшная, там окно какое-то, ему в рот буду куски кидать, буду ему каждый день кидать жрать. Когда он совсем оголодает, я туда сама прыгну. Скоро, поди.

ЛИЗА. Дай человеку чаю согреться.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Чаю? Человеку? (Смотрит на мальчишку, на Лизу.) А мы почему с тобой тут гостей принимаем, а не у себя? Пошли к себе, что ли? Мы тут кто? Никто. И они нам никто. Вруны сплошные. Врали, что паралик, врали, что пирог хороший, а оказалось - и пирог говно, и паралика нету, а мы тут сидим, я им тут крашу, я их с ложечки должна кормить. Кто он?

ЛИЗА. Эдик. Я его с ложечки буду кормить.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Он грязный. А весёлый. Ну, вымоем. Это ты там бегал, нет?

МАЛЬЧИШКА. Я. (Смеётся.)

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну дак ты нормальный. А я думала дурак. А ты чего там бегал?

МАЛЬЧИШКА. Так.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ну дак бегай всё время. Всё веселее будет. А то скука.

Лиза смеётся. Глаза зажмурила, сняла парик, подошла к мальчишке, поцеловала его.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Ты чего?

ЛИЗА. Так. Поцеловала его на прощание.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. А-а, на прощание. Ну правильно.

ГЕОРГИЙ. Лиза, дай руку.

ЛИЗА. На.

Взяли друг друга за руки, смотрят на Ольгу Петровну и Валерия Ильича.

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Лизка, ты чего? Домой? Слышишь? (Поёт.) На улице дождик и слякоть бульварная!! Тонкими иглами душу гнетёт! Девушка бледная в беленьких туфельках!!!! Словно шальная по бульвару идет!!! Давайте, сфотографируемся на прощание, да пойдём, что ли? Будем же мы соседями. Только соседями, Лёрик, слышишь?! Не надейся на большее и не подмигивай мне, старец, ишь! Сфоткаемся, чтоб было что вспоминать. И смотрите внимательно в аппарат. Встанем. Встали все по росту, фотоаппарат на автомат нажимайте, выстроились все по росту, лесенка дураков чтоб была: я первая, потом Лёрик, потом Лизка, потом Жорик-прожорик, и потом ты, пацан - самый маленький мальчик с пальчик, вставай. Внимание, смотрите в объектив и улыбайтеся, на память, для истории, смотрите внимательно в окошечко, в окно, не мигайте глазами. Ой, облилась! Для вечности снимаемся… Ясно, нет? Надо было лизнуть, а я г-х-авкнула! (Плачет, слёзы вытирает.) Мы люди, не звери ведь, а? (Поёт.) На улице дождик, обуть было нечего!!! В белых туфлях на бульвар вы пошли! Ножки промокли и вы простудились!!!!” Смотрите в дырку внимательно, думайте хорошее! Для вечности фотографируемся! Смотрите в дырку, а думайте, что вот такими мы для вечности и останемся. Понимаете? Для вечности!

ЛИЗА. Вот такими…

ГЕОРГИЙ. Думайте хорошее…

ВАЛЕРИЙ ИЛЬИЧ. Смотрите в дырку…

ОЛЬГА ПЕТРОВНА. Для вечности…

МАЛЬЧИШКА…. останемся…

Выстроились в “лесенку дураков”. Вспышка фотоаппарата.
Капитан бегает по подъезду, кричит, достал пистолет, начал палить в потолок.
И вдруг запоздалый салют будто развернул всю урчащую толпу, что расходилась по домам. Толпа снова взревела, орут, поют, пляшут, а в небе - огни фейерверка.
Фотоаппарат заело и он выдаёт вспышку за вспышкой, фотографируя всю компанию.
Летит пух тополиный.
Попугай принялся кричать, будто вдруг захотел в свой Китай.
Кто-то поджёг на улице у памятника пух, он трещит, как порох, и, быстро сгорая, жрёт сухую траву и прошлогоднюю листву…
Звенят трамваи за окном.
Внизу на первом этаже ресторан - играет музыка: всё та же полечка…
На окне висит связка колокольчиков, ветер колышет их и они звенят…

Темнота

Занавес


КОНЕЦ

февраль 1998 года

 

© Все авторские права сохраняются.

Постановка пьесы на сцене возможна только с письменного согласия автора.

© 1998 by Nikolaj Koljada