Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Дыроватый камень

admin  — 04.08.14, 3:31 pm

новости

сохранить пьесу скачать

сохранить пьесуDziurawy kamien Скачать пьесу в переводе на польский язык

НИКОЛАЙ КОЛЯДА

ДЫРОВАТЫЙ КАМЕНЬ

Комедия в двух действиях


г. Екатеринбург
2014 год

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ГАЛИНА СЕРГЕЕВНА, 65 лет
ЛАРИСА СЕРГЕЕВНА, 65 лет
ВЕРА СЕРГЕЕВНА, 60 лет
ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ, 70 лет
НАТАЛЬЯ, 40 лет



Дом в дачном поселке на просеке в лесу.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ


Август. Дачный поселок расположился на просеке под высоковольтной линией. Когда-то давно вырубили просеку в лесу, в горку идут железные ноги высоковольтной линии, а под проводами – домики, домики, много домиков.
У домиков стоят многолетние яблони, они наклонили тяжелые ветки с яблоками, еще тут - кусты смородины и крыжовника, грядки с клубникой, луком и морковкой, а еще - старые теплицы, в которых зреют помидоры и огурцы, а рядом с теплицами - кучи компоста.
Возле домов поленицы дров, бочки с дождевой водой. На каждом участке насос, чтобы качать воду для поливки. У домов ярко горят осенние цветы.
Дачные участки отделены от леса забором, в заборе калитки, чтобы ходить в лес за грибами и ягодами.
Будний день и в домиках пусто. Провода высоковольтной линии прогнулись низко-низко и угрожающе гудят. Время от времени тихо падают яблоки в траву. Какие-то птицы пролетают стайками.
Вот и этот дом, как все, ничего необычного. В доме две маленькие комнатки, веранда, баня – всё под одной покатой зеленой крышей. У веранды стоит старая рябина с красными ягодами, рябина упирается стволом и ветками в крышу, качается на ветру и скрипит, будто плачет и жалуется. В доме на веранде открыты три окна, но всю веранду и окна облепило растение под названием «Девичий виноград» и почти ничего не видно из окон. У Девичьего винограда широкие листья, по-осеннему ярко-красные и зеленые, длинные цепкие побеги, ухватившие каждый выступ и бугорок на досках. Крепко-крепко прижалось растение к веранде.
На веранде какие-то травы сушатся под потолком, стоит широкая кровать, рядом с ней газовая плита, а еще тут - стол круглый, старый, прочный, а возле стола четыре стула. В углу пачка старых газет. Старое зеркало висит на стене. Утро, а на веранде темно и горит лампочка под потолком.
На веранде трое: Галина Сергеевна, Лариса Сергеевна и Вера Сергеевна. Галине Сергеевне 65 лет. Она в платье с люрексом, на высоких каблуках, голова в платке, под которым бигуди. Накрашена ярко. Ходит и ноги с непривычки от каблуков подламываются. В ушах у нее сережки, на шее большие бусы. Очень броско оделась она в этот жаркий день бабьего лета.
Стол накрыт на четыре персоны. Три свечи в подсвечнике ждут, чтобы их зажгли красиво. Еще на столе тазик с яблоками. За столом сидят Лариса Сергеевна, ей тоже 65 лет, Вера Сергеевна - она помоложе своих подружек, ей 60. Одеты они прилично, аккуратно. Лариса Сергеевна даже в брюках со стрелками, брюки коричневого цвета. Возле стола стоят две большие хозяйственные сумки из кожзама.
Гудят провода. Галина Сергеевна ходит, размахивает ложкой, которой она мешает варенье в большом тазике. Тазик на газовой плите, от варенья идет пар. Галина Сергеевна плачет, машет ложкой, то уйдет, то снова подойдет к газовой плите и к тазу с вареньем. Пальцем Галина Сергеевна слизывает с ложки варенье, машет ложкой, потом, опомнившись, снова мешает варенье, говорит без умолку.

ГАЛИНА. Я не сошла с ума. Я видела всё своими глазами.

ЛАРИСА. У тебя мешки под глазами, Галя, как куриные желудки.

ВЕРА. Девочки, не надо ругаться. Всякое бывает.

ЛАРИСА. Что ты мне рассказываешь сказки Андрисена, Вера? Я не вижу, что ли, что она сошла с ума? Это мне всё как олухом по голове.

ГАЛИНА. Обухом, Лариса! Вы привезли бутылочку? У  меня просто нервы, нервы! Нужны силы!

ЛАРИСА. Мы привезли бутылочку. Мы привезли еще мешки для яблок, дашь нам, привезли баночки для варенья – тоже дашь. Вот, наши сумки. Крепкие. Из кожзама.

ГАЛИНА. Дам. (Плачет). Я всё вам дам. Всё! Забирайте всё! Она хочет меня отравить! Доставайте бутылочку! Надо успокоиться! Вы ведь коньячок взяли? Я не люблю водку!

ЛАРИСА. Прекрати болтать ерундой. Силы ей нужны. Ты старая алкоголичка.

ВЕРА. Лариса Сергеевна, ну не надо так грубо. Вы не видите, она не в себе.

ЛАРИСА. Я всё вижу. Почему ты так одета? Зачем каблуки? Почему бигуди? Куда ты собралась? Не маши ложкой, мешай варенье, закапала уже весь пол! Из чего варенье?

ГАЛИНА. Из вишни. Много вишни в этом году.

ЛАРИСА. Ты убирала косточки? От них аппендицит.

ГАЛИНА. Косточки очень полезны. Они, как камешки, всё в желудке прочищают и перемалывают.

ЛАРИСА. Кто тебе это сказал?

ГАЛИНА. Все это говорят!

ЛАРИСА. Почему ты так одета?

ГАЛИНА. Много народу в электричке?

ЛАРИСА. Никого нету. Какой дурак сюда поедет. Будний день. К тому же сейчас у всех машины. Могут приехать без электрички.

ВЕРА. Мы смотрели в окно, наслаждались природой. Бабье лето. Увядание.

ЛАРИСА. Как ты мне надоела со своей лирикозой. Трындычиха. Заплачь давай, Вера. Увядание, увядание.

ВЕРА. Да слова сказать нельзя! Нет, мне не хочется плакать. Галина Сергеевна, очень мне весело. Жизнь. Люди на огородах копают картошку. Всюду жизнь. (Достала платок, принялась рыдать).

ЛАРИСА. Ну что это такое, что за болото?! Всюду жизнь! Да! Все стоят раком на своих огородах. Как мыши потные. Надоели со своей картошкой. Слава Богу, у меня нет ни дачи, ни огорода. Пошла в магазин и купила, что надо.

ВЕРА (плачет). Чтобы сходить и купить – надо денежки иметь.

ЛАРИСА. У меня пенсия, мне хватает. Так, Галя, давай еще раз с начала расскажи: что случилось?

ГАЛИНА. Я сейчас затоплю баню. Вы же любите.

ЛАРИСА. Еще чего. Не вздумай. Я знаю - спалишь дом. У тебя руки не из того места растут.

ГАЛИНА. Я знаю, как. Я пойду, затоплю. Вера, не плачь, а то я тоже начинаю.

ЛАРИСА. Поплачьте, поплачьте. Меньше поссыте.

ГАЛИНА. Ну что это за слова?! Я пойду баню топить!

ЛАРИСА. Нет, ты не знаешь как! Раз в год нас привозила сюда Наталья, твоя невестка. Она топила баню, мы собирали яблоки. И ты сюда приезжала тоже раз в год. А теперь мы приехали на электричке, потому что ты звонила и орала в трубку, как худая свинья, белым звуком орала. Орала минуту и бросила трубку. И стала недоступна. Так?

ГАЛИНА. Тут не берет, нет связи. Эти линии электрические, вероятно, глушат связь. Я залезла на крышу и позвонила, больше не могла. Душат рыдания третий день.

ЛАРИСА. Где Наталья? Почему она нас не привезла? Зачем ты накрыла стол на четверых? Кто еще будет? Она на крышу лазит, сдурела!

ГАЛИНА. Наталья тебе нужна?! Вот что делает твоя Наталья!

ЛАРИСА. Она твоя, а не моя.

ВЕРА. Девочки, тише, слышно на весь лес.

ЛАРИСА. И пусть. Да что случилось, говори уже?

ГАЛИНА. Я не могу, мне надо собраться. Это такая обида и такое оскорбление!

ЛАРИСА. Почему так гудят провода? Голоса не слышно. И солнца не видно, темно на веранде. Почему ты не вырубишь этот «Девичий корень», он облепил всю веранду, днем надо лампочку зажигать, темно!

ГАЛИНА. Всегда так гудят. А ты каждый год спрашиваешь это, Лариса. А это - «Девичий виноград». Так красиво называется. А не «Девичий корень». Его садил еще отец. Я не могу его тронуть. Он так прижался к веранде сильно, так романтично, красиво …

ЛАРИСА. Кто к кому прижался? Что ты мелешь?

ВЕРА. Как хорошо гудят провода. Умиротворение какое. Слияние с природой. Скрипит рябина, вы слышите? Тут так тихо, гудят провода и скрипит рябина, рябина растет прямо под домом, у крыши и ее ствол трется об доски. Слышите?

ЛАРИСА. Ствол трется, ага. Это что такое?! У этой кто-то к кому-то прижался. А у этой какой-то ствол трется. Сбрендили обе! Хватит лирикозу! Ничего я не слышу. Говорите громче, гудят провода. Это так вредно – жить тут, под электрическим полем. Зачем ты тут? От этого гула и от электричества сходят с ума. Ну дак что, отвечай?

ГАЛИНА. Лариса Сергеевна, дорогая, я не сошла с ума! Но я твердо вам говорю: я больше не поеду в город, в эту страшную квартиру, где живет эта негодная страшная женщина Наталья! Я останусь здесь, здесь! (Галина Сергеевна топнула ногой, нога подвернулась, Галина Сергеевна упала, тут же поднялась, одернула платье). Да, здесь!

ЛАРИСА. Господи, ее уже ноги не держут!

ГАЛИНА. Просто каблук попал в щелку между досками! Так вот. Здесь буду! Наступит зима, занесет сугробами дом, а я буду бродить по лесу, как бездомная, собирать ветки и топить дом. И замерзну тут навеки! Я, и правда, поняла вдруг, что она колдует, я поверила в черную магию, я никогда в это не верила, но вот, вот, вот!

ЛАРИСА. Вот, вот, дали ему год, просидел два – вышел.

ГАЛИНА. Да, Лариса! Наталья хочет сжить меня со свету! Я увидела это своими глазами!

ЛАРИСА. Ты сбрендила. У тебя морда опухшая, как часы на вокзале.

ВЕРА. Господи, я не могу остановиться, слезы бегут, как представлю Галину Сергеевну в сугробах, в лесу! Не надо ругаться, Лариса Сергеевна.

ЛАРИСА. Ты у нас известная слезомойка. Надо ругаться! Первое слово дороже второго! Первое в огне горит, второе Ленин говорит! Ты понимаешь, что она бредит?

ВЕРА. Причём тут Ленин? Ну, нет, мало ли, может - и правда.

ЛАРИСА. Гады немцы, убили Зою. Какая правда?!

ГАЛИНА. Везде, везде, по всей квартире насыпан белый порошок!

ВЕРА. Порошок? Белый? Может, это от тараканов?

ГАЛИНА. У нас нет тараканов давно! Все рыжие тараканы ушли куда-то из России, ты разве не знаешь? По телевизору сказали. Исчезли!

ЛАРИСА. От таких сбежишь. К черту на рога. На Северный полюс.

ГАЛИНА. Да! Белый порошок! А еще везде иголки натыканы, во все углы! А в горшках с цветами – лежат ломаные лезвия! Ну, разве непонятно, что это значит?

Галина Сергеевна мешает варенье, оставляет ложку в тазу, снимает косынку и начинает раскручивать бигуди. Плачет.

ЛАРИСА. Отойди от тазика, ты, повариха. Чего ты начала с прической у плиты? Сядь и расскажи толком. И налей нам чаю, что ли, с дороги.

ГАЛИНА. Сделайте сами, у меня сил нет, ноги болят.

ЛАРИСА. Сними каблуки, какого черта ты ходишь в каблуках на даче?

ГАЛИНА. А ты какого черта ходишь в брюках? Не по возрасту тоже! Почему мне нельзя?

ВЕРА. Я сделаю, сидите.

Вера Сергеевна берет электрочайник, нажимает кнопки, чайник шипит, вскипает. Вера Сергеевна ставит три щербатые кружки, заваривает в каждой кружке чай с пакетиком.

ЛАРИСА. Чем тут пахнет у тебя?

ГАЛИНА. Это трава, любисток. Очень терпкая. Мне очень нравится. Как в стихах: «Мне и доныне хочется грызть терпкой рябины толстую кисть …».

ЛАРИСА. Чего?

ГАЛИНА. Ну, это цитата. Я ведь филолог.

ВЕРА. Не «терпкой», а «жаркой», и не «толстую», а «горькую». Это Цветаева.

ГАЛИНА. Какая разница? Главное – грызть.

ЛАРИСА. Ой, Боже …

ГАЛИНА. Везде порошок, иголки, лезвия! Ну разве это может быть просто так?

ЛАРИСА. А ты ее спросила, что это значит?

ГАЛИНА. Нет! Я убежала из дому! Ночь не спала и убежала! Схватила только черепаху и убежала! Она где-то тут ходит, осторожнее. (Молчат.) Ну, а у вас что нового?

ЛАРИСА. Что нового - поймали голого. Наши новости неважные перед твоими. Да ты врешь всё. Что, я тебя не знаю? Ты ненормальная. И эти твои постоянные романы. То одно старичка найдешь, то другого.

ГАЛИНА. Очень давно никого не было. И что такого? Я знакомлюсь в интернете для общения! Мы общаемся. У меня много друзей.

ЛАРИСА. Интернет, интернет, отпусти меня в туалет.

ГАЛИНА. И что тут такого? Выпить в кафе чашку кофе, побродить по парку, просто поговорить. Разве нельзя мне пожить полной жизнью на пенсии? Муж умер, когда ему было сорок, я всю жизнь одна, один раз замужем. Просто подружить, нельзя мне?

ЛАРИСА. Ты и в школе крутила роман с физруком, потом с завучем, потом с трудовиком. Не так?

ВЕРА. А я вообще не была замужем ни разу.

ЛАРИСА. А тебя никто не спрашивает!

ГАЛИНА (улыбается, трясет кудрями). Нет, не так! С начала с трудовиком, а потом с другими! Мы были друзья! А тебе что, завидно?

ЛАРИСА. Да, друзья. Слева кудри токаря, справа – кузнеца. Лишь бы дома ничего не делать. Сидит, книжку читает, или в интернете мандится. А теперь ей привиделся белый порошок! Собирайся. Поехали домой. Вредно жить под проводами.

ГАЛИНА. Лариса, я никуда не поеду. Она хочет сжить меня со свету!

ЛАРИСА. Ты сбрендила.

ВЕРА. Пейте чай, остынет.

ЛАРИСА. Помешай варенье, пригорает.

ГАЛИНА. Я помешаю сама!

ЛАРИСА. Сядь, ты тазик сейчас перевернешь! Положи ложку! Вера, помешай сама!

ВЕРА. Галина Сергеевна, вы говорите, говорите, у вас стресс. Я вижу. У меня слезы бегут, не могу остановиться. (Мешает варенье).

ЛАРИСА. Вы две старые дуры. Профессия наложила отпечаток. Преподавали русский язык и литературу. А я – физику и у меня другой склад ума.

ВЕРА. Два мира, два образа жизни. Вы никогда нас не поймете, Лариса Сергеевна. Да. Галина Сергеевна? Это называется: физики и лирики.

ЛАРИСА. Помолчи. Наталья не могла. Она тоже бывший педагог.

ГАЛИНА. Но теперь она на рынке! У нее криминальное мышление!

ЛАРИСА. Она тебя кормит все эти годы, ёпэрэсэтэ!

ГАЛИНА. Не нужна мне ее кормежка! Она колдует, ворожит. Я же видела, видела по всем углам: белый порошок без запаха! И у порога. Меня стало давить это, и я убежала из этого проклятого дома, проклятой квартиры.

ЛАРИСА. Ага. Убежала. Прям вижу: бегу и волосы назад.

ГАЛИНА. Убежала! Ключи от дачи я знаю, где. Тут, под бочкой у двери.

ЛАРИСА. Бред. Квартира записана на Наталье? Ну и зачем ей тебя сживать? Там две комнаты. Хватает и тебе, и Наталье, и внучке твоей. И дача на ней записана. Зачем ей это?

ГАЛИНА. Она рыночная торговка!

ЛАРИСА. Она мать твоей внучки, бывшая жена твоего сына!

ГАЛИНА. Сыну она давно не нужна, он оставил ее и платит ей алименты!

ЛАРИСА. Но они в хороших отношениях остались.

ГАЛИНА. И что?

ЛАРИСА. И то. Всё записано на ней.

ГАЛИНА. Да! Миша, когда уходил, всё оставил ей и внучке. Я воспитала благородного сына. Такого сыночка, такого сыночка, такого сыночка я воспитала!

ЛАРИСА. Очень воспитала. Блядуна воспитала. Три раза женат. Четверо детей от разных жен. Яблочко от яблони недалеко падает.

ГАЛИНА. Я не понимаю иронии и не понимаю, что ты имеешь ввиду.

ЛАРИСА. Что имею, то и введу. Нечего тут понимать. Я говорю прямо и без подтекста.

ГАЛИНА. Какая ты грубая, Лариса. Я три дня от обиды плакала тут на даче, а потом залезла на крышу и позвонила тебе и Вере. Лучшим подругам, поделиться. А ты?! Ни капли сострадания! Везде порошок!

ЛАРИСА. Ну, может, это от муравьев, если не от тараканов? Зачем ты спала на бигудях? Ты что-то новое себе придумала?

ГАЛИНА. Ничего я не придумала!

ЛАРИСА. А то я тебя не знаю!

ГАЛИНА. Нет, не от муравьев! Она хочет моей смерти!

ЛАРИСА. Ты выносишь мне мозг.

ГАЛИНА. Я собрала яблок, положу вам. Где ваши пакетики?

ЛАРИСА. Сиди! Мы еще не уходим.

ВЕРА. Я взяла четыре пакетика.

ЛАРИСА. Не допрешь ты до электрички четыре. И куда тебе столько яблок?

ВЕРА. Буду шарлотки делать.

ЛАРИСА. Вам всё шарлотки, старые идиотки.

ГАЛИНА. Я бежала, бежала! Ничего не взяла! Только черепаху Мусю взяла и убежала сюда.

ВЕРА. Где же она? Почему она не выходит на свет?

ГАЛИНА. Где-то тут под кроватью, сидит в пыли, или ходит, тут, под ногами, осторожнее, не раздавите ее.

ЛАРИСА. Господи, Боже ж ты мой! Дурдомина, я не могу с вами!

ГАЛИНА. Девочки, я боюсь за себя.

Галина Сергеевна встала у зеркала, красит губы, пудрится.

Она хочет моей смерти.

ЛАРИСА. Куда ты причипуриваешься?

ГАЛИНА. Никуда. Просто так. Что, я дома должна ходить лохушкой?

ЛАРИСА. Кому ты варишь варенье?

ГАЛИНА. Сыну.

ЛАРИСА. Сыну. Да?

ГАЛИНА. А что?

ЛАРИСА. Он не станет жрать то, что ты приготовила. Ты не умеешь ничего делать.

ГАЛИНА. Умею. Я пойду топить вам баньку.

ЛАРИСА. Сядь. Ты нас спалишь. Галя, Галина Сергеевна! Встань!

ГАЛИНА. Зачем?

ЛАРИСА. Надо! Встань! Смотри на мой палец! Не поворачивай лицо, а только глазами смотри: налево – направо, налево-направо, налево-направо.

ГАЛИНА. Что это?

ЛАРИСА. Ничего. Проверяю твою реакцию. А теперь присядь на одной ноге.

ГАЛИНА. Зачем?

ЛАРИСА. Так всегда психиатры проверяют больных на голову.

ГАЛИНА. Ты к психиатрам ходишь? Откуда ты знаешь?

ЛАРИСА. Я хожу к психиатрам. Сядь на одной ноге, а руки вытяни вперед!

ГАЛИНА. Зачем?

ЛАРИСА. Сядь, сказала! Я хочу посмотреть, как далеко у тебя зашла шизофрения в виде белого порошка!

ГАЛИНА. От того, что я присяду на одной ноге, ты не увидишь мою шизофрению! А только свою! Потому что это - идиотские приказания!

ЛАРИСА. Ты будешь приседать на одной ноге?

ГАЛИНА. С какого пятерика? Не буду! Я не могу! У меня болит спина!

Встала, ходит по веранде, ноги под каблуками подкашиваются.

Надо выбросить отсюда это зеркало. Оно старое, и откуда оно здесь появилось – я не знаю. Мне сказал один человек, что его надо выкинуть. Оно старое и в подтеках каких-то, и неизвестно, кто в него смотрелся, в нем какая-то страшная энергия.

ЛАРИСА. Кто тебе это сказал?

ГАЛИНА (помолчала, улыбнулась). Игорь Петрович.

ЛАРИСА. А это еще что за овощ?

ГАЛИНА. Это не овощ. Это сосед. Он очень помогает мне успокоиться. Вот уже третий день мы с ним беседуем. Я вас позвала еще и затем, чтобы вы с ним познакомились и сказали мне, одобряете ли вы мой вкус. Потому что у нас очень серьезно.

Молчание. Галина Сергеевна стоит посреди веранды, одергивает платье, улыбается.

ЛАРИСА. Кто это такой? Какой сосед? Слева? Там жила бабуля какая-то.

ГАЛИНА. Он весной купил этот дачный домик у этой бабули. Не так давно. Бабуля не смогла больше ходить за грядками. Игорь Петрович. Вот.

Молчание. Галина Сергеевна улыбается.

ЛАРИСА. Ну вот, теперь всё стало ясно. Никакого белого порошка, никаких иголок, никаких лезвий. Просто наша Дунька нашла себе новое увлечение. Так?

ГАЛИНА. Не так. Он случайно подвернулся. Он разведенец. Он бывший скрипач из оперного театра.

ЛАРИСА. Настоящий полковник. Разврат.

ВЕРА. Мне хочется плакать. От счастья за вас, Галина Сергеевна.

ЛАРИСА. Да помолчи, ты, ошибка природы!

ГАЛИНА. Нет, он просто просит поливать его огород. И теплицу.

ЛАРИСА. И ты?

ГАЛИНА. И я поливаю.

ЛАРИСА. Да не может быть. Ты всю жизнь палец о палец не ударила.

ГАЛИНА. Я поливаю. Я умею. Я вот, видите, варенье варю. Он просит поливать. У него нежные руки. Он скрипач. Он может надорваться. А мне не трудно.

ЛАРИСА. А присесть на одной ноге трудно?

ГАЛИНА. Потому что это ерунда. И с чего я должна приседать? Всё. Будем знакомы.

Выглянула в окно, раздвинула листья девичьего винограда, кричит:

Игорь Петрович, ау! Доброе утро! Зайдите, если вам не трудно!

ВЕРА. Он сюда придет? Я не накрасилась.

ГАЛИНА. А я накрасилась. А что, нельзя? И не в первый раз. Пусть зайдет.

ЛАРИСА. Ты нам хочешь похвастать. Имей в виду: мы не станем завидовать. Нам всё равно. Это уже не в первый раз с тобой такое.

ГАЛИНА. Вот он идет. Он милый и интеллигентный. Игорь Петрович, сюда, сюда!

ЛАРИСА. Да что ты орешь? Он что, не знает куда? Такой старый, еле ходящий, слепой, что двери не найдет? Что ты изображаешь из себя Джульетту на балконе. Сядь!

ГАЛИНА. Я хочу быть любезной, вот и всё!

ЛАРИСА. Да сядь же ты, любезная! Что ты вдруг фистулить стала, что ты тенором говорить стала? Сядь, упадешь с каблуков!

По дорожке мимо яблонь идет Игорь Петрович. Ему 70 лет, но он хорохорится: он в рубашке в полоску с бабочкой красного цвета, черные очки, белые брюки, на шее фотоаппарат. Идет, картинно машет рукой, входит на веранду. Говорит Игорь Петрович всегда с улыбкой, протяжно, будто всё время намекая на что-то.

ИГОРЬ (улыбается). Добрый день, дамы. Вашу ручку. И вашу. Галина Сергеевна, вы как всегда прелестны. Это ваши подруги?

ГАЛИНА. Да. Я вам рассказывала вчера. Это мои подружки.

ЛАРИСА. Да, да. Это мои подружки, козявки и лягушки.

ИГОРЬ. Как вкусно пахнет у вас!

ВЕРА. Это варенье.

ИГОРЬ. Это варенье? Правда?

ВЕРА. Правда.

ИГОРЬ. Вы не шутите?

ГАЛИНА. Нет. Это варенье. Да, варенье. Из вишни. Вишневое варенье. Или вишнёвое – не знаю, как правильно. Чехов тоже не знал. (Улыбается). Это Лариса Сергеевна. Это Вера Сергеевна. Мы все из одной школы. Работали много лет и подружились. Мы с Верой Сергеевной преподавали русский язык и литературу. А Лариса Сергеевна – физику.

ИГОРЬ. Да что вы? Как интересно? Даже физику?

ВЕРА. Да. И мы все по отчеству – Сергеевны. Надо же, такое вот совпадение.

Молчат. Галина Сергеевна смеется. Машет руками.

ГАЛИНА. Мух много. Осень.

ИГОРЬ. Да, это ужасно. Это так мешает. Приятно познакомиться. А я всю жизнь работал в оперном. В оркестре. Первая скрипка. Но теперь удалился. Под сень струй! (Смеется). Ушел на преподавательскую работу. Но пока лето – тут. Наслаждаюсь воздухом, природой и вот, с недавнего времени - обществом Галины Сергеевны.

ЛАРИСА. Обществом Галины Сергеевны. Ясно.

ИГОРЬ. Да. Она такая неугомонная помощница. Взялась поливать мой маленький садик.

ЛАРИСА. Неугомонная. Сама садик я садила, сама буду поливать.

ИГОРЬ. Нет, садили мне другие. Ну, считайте, что я тунеядец. (Громко, картинно смеется). Но я ничего не могу делать в огороде. Да мне и не нужны продукты эти. Я обеспеченный человек, всё могу купить в магазине. Если что. По мне так пусть ковыль, степная трава растет. Купил дачу дышать, наслаждаться природой. Но соседи ругаются, говорят, что летит сорняк, семена сорняка, а соседям нужны культурные растения, облагороженные. Ну, мне посадили огород весной, а вот поливать не могу – руки нельзя натруждать. Смычок, знаете ли.

ЛАРИСА. Нашли два сапога пара друг друга. Два горошка на одну ложку. Два смычка.

ИГОРЬ. Что?

ЛАРИСА. Ничего, так.

ИГОРЬ. У меня очень хороший фотоаппарат. Я увлекаюсь фотографией. Люблю снимать природу. Знаете ли, изменения в природе.

ЛАРИСА. Изменения бывают только в мозгу. От старости.

ИГОРЬ. То весна, то вот лето, то вдруг - бабье лето. Красиво очень. Согласитесь?

ВЕРА (улыбается). Осторожнее тут ходите, Игорь Петрович. Где-то под ногами черепаха ходит.

ИГОРЬ. Я вообще не буду двигаться. Я вас только - почикаю.

ВЕРА. То есть?

ИГОРЬ. То есть, пофотографирую на память. Тут красивый свет из окна.

Щелкает фотоаппаратом, варенье булькает на плите.

ЛАРИСА. Выключи варенье, оно сгорит.

ВЕРА. Нет, я смотрела только что, еще не готово.

ЛАРИСА. Не надо тратить на нас пленку.

ИГОРЬ. Тут нет никакой пленки. Что вы! Давно нет никакой пленки! Всё цифровое!

ГАЛИНА. Не позорь меня.

ЛАРИСА. Что я такого сказала? Не надо тратить пленку и всё.

ИГОРЬ. Знаете, когда мы с театром были на гастролях во Франции, я сделал так много фото. Я показывал уже Галочке, то есть, Галиночке Сергеевне.

ЛАРИСА. Галчонку, я бы даже сказала.

ВЕРА. Вы были по Франции? О, нет, нет, нет!

ИГОРЬ. Да, да, да. Вдоль и поперек проехали. О, эти поля Прованса, покрытые синими цветами лаванды или желтые поля рапса в окрестностях Иль де Франс – что-то невообразимое по красоте! Ну, я показывал Галочке.

ЛАРИСА. Больше вы ей ничего не показывали?

ГАЛИНА. Лариса, помолчи. Осторожнее, где-то тут черепаха. Прелестные фотографии, я помню, Игорь Петрович.

ЛАРИСА. Не играй в девочку. Ты старая, тебе нельзя. Посмотри в это ненавистное зеркало и вспомни, сколько тебе лет. Но я могу и напомнить.

ГАЛИНА. Помолчи.

ЛАРИСА. Игорь Петрович, нам по 65 лет, а вот Вера – помладше, ей 60 годиков всего. Ошибка шестидесятилетняя. Маленькая собачка до старости щенок. Это про нее. А вам сколько? Лет восемьдесят? Больше?

ГАЛИНА. Тише.

ВЕРА. Игорь Петрович, мне не столько, не слушайте ее.

ЛАРИСА. А сколько тебе?

ВЕРА. Тише, тише!

ИГОРЬ. Да, да. Я обожаю Францию. Во Франции мы так смеялись, вспоминая этот детский стишок – кстати, из школы. Вы помните? (Ходит по веранде, фотографирует).

ЛАРИСА. Мы в маразме уже, мы ничего не помним уже.

ГАЛИНА. Помолчи.

ИГОРЬ. Я учил французский в школе. И чтобы запомнить какие-то французские слова, мы распевали такую песенку: «Же по улице марше, ля пердю перчатку. Я ее шерше, шерше, плюнул и опять марше!» (Долго смеется). Прелестно, правда?

ВЕРА. Правда, да, да, да!

ГАЛИНА. Смешно, да, да, да!

ЛАРИСА. Вы юморист.

ИГОРЬ. А как прекрасно, что наше слово «шалопай» произошло от слова французского «шалопан» Ну, хулиган, значит. Прелестно. Обожаю Францию И хотел бы там жить. Но вот – тут.

ЛАРИСА. Ясно. Прелестно. Шалопай ты эдакий, значит.

ГАЛИНА. Ну, хватит тебе. Что подумает Игорь Петрович про нас?

ЛАРИСА. А всё с нами ясно давно.

ВЕРА (вдруг громко). Я хочу рассказать вам одну историю.

ГАЛИНА. Что это с тобой?

ВЕРА. Просто. Так вот. Слушайте! Расскажу вам такую страшно интересную историю. Значит, так. Десять лет назад на берегу одного озера стоял табор – ну, такой, красивый, с шатрами, как в кино. А рядом был дачный поселок. Пацаны дачные погнались за одной цыганкой, а ее спас от них парень по имени Кот. Ну, началась у них любовь, а отец цыган – против. А она его песне цыганской научила, ходили они все время по березкам, она в платье в красивом цыганском, а он в джинсах, ну, нормальный такой пацик, и такая была любовь. И вот.

ГАЛИНА. К чему ты про этих цыган?

ВЕРА. Стой! Перескочу. Проходит десять лет, возле одного дома в этом поселке нашли обгоревший труп. Но умер труп не от того, что сгорел! А его зарезали сначала! Так следаки выяснили. Следователи, то есть. Ну вот. Начали копать. Выяснилось, что этот обгоревший мужик – сосед. Он лечился у психолога в поселке от алкоголизма. Стали копать дальше. Оказалось, что этот психолог – та самая цыганка, у которой любовь была с тем Котом. Дело в том, что папа Кота узнал про их любовь и сжег табор, а потом даже всех цыган расстреляли, цыган закопали и милиция была в связи с ними и милиция не стала следствие затевать. 18 трупов цыган было!

Молчание.

Лихие девяностые, чего скажешь.

ЛАРИСА. Да при чем тут это? Ты к чему это? Что это такое? Что?!

ГАЛИНА. У нее припадок, Игорь Петрович, не обращайте внимания.

Молчание.

ЛАРИСА. Всё смешалось в доме Облонских.

ВЕРА. Простите. (Заплакала, мешает варенье).

ИГОРЬ. Ну да. Бывает.

ЛАРИСА. Значит, вы на скрипочке наяривали в оркестре в оперном? А я ходила много раз в оперный, но вас не видела что-то.

ИГОРЬ. Ну, понятно, я ведь был не на сцене, а в оркестре. В яме в оркестровой.

ЛАРИСА. Ах, в яме. Вы, значит, из ямы.

ИГОРЬ. Ну да, в яме. Всю жизнь проработал. Но полгода назад они мне вдруг в театре говорят: «Вы не вписываетесь в концепцию развития нашего театра!». Какая концепция? Остановите Землю, я сойду! Их концепция - ставить спектакли на тему «Фройкин и дети». Бог с ними. Я ушел сразу. Они взяли девчонок в оркестр. А мы, помню, перед последним актом «Фауста», перед «Вальпургиевой-то ночью», оркестранты, сходим в буфет, выпьем по бутылочке пивка, бутербродик с икорочкой там или с буженинкой съедим, да как «Вальпургиеву-то ночь» дадим! Как дадим! Мужики ведь сидят – так звучит, звучит! … А сейчас что? Девчонки после консерватории сидят, елозят туда-сюда смычком. А-а, что говорить. Говорить – нечего.

ЛАРИСА. Все артисты – пьяницы.

ИГОРЬ. Не все.

ЛАРИСА. Я так и знала, что они трезвые на сцену не выходят.

ИГОРЬ. Не знаю, но это не так. Я еще почикаю вас.

ЛАРИСА. Почикаете? Как-то угрожающе звучит. И что этот оперный ваш? Барахло. Стоят на сцене, бровки домиком. Мы добрые, мы злые. Беспонтовые какие-то. Фу. Я не люблю. Ни петь, ни плясать, а туда же.

ИГОРЬ. Ну, были, были достойные спектакли.

ЛАРИСА. Мимо меня почему-то.

ВЕРА. Не знаю, но я обожаю оперу. Я каждый день в театре. Но драма стала теперь такая грубая. Согласитесь, Игорь Петрович?

ЛАРИСА. Что это ты вдруг заобожала оперу? Первый раз слышу такое про тебя.

ГАЛИНА. Ну, хватит тебе. Ну, где, доставайте? Вы привезли?

ЛАРИСА. Что именно?

ГАЛИНА. Ну как – что? Бутылочку. Коньячок. Доставайте. Надо за знакомство.

Галина Сергеевна хихикает, зажигает на столе свечи, широким жестом руки приглашает всех сесть, улыбается.

Прошу. Только осторожнее. Где-то тут ходит черепаха.

ВЕРА (достает из сумки у стола бутылку коньяка, ставит на стол). Мы же хотели после бани.

ГАЛИНА. Вы же не хотите, чтобы я ее топила. Без бани будем. Сядем за стол. Обед. Закусим яблочками. Они мытые. Есть и вишня. Клубника уже закончилась. Ну, что ж. Только фруктами будем закусывать. Так красивее.

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Весело-то как! Ух! Мне б к сардинке, да блондинку! Во Франции мы всегда получали к обеду вино. Они пьют, французы, и никогда не пьянеют.

Все сели за стол, Игорь Петрович открывает коньяк, смеется, разливает по рюмкам.

ЛАРИСА. Зачем ты зажгла эти свечки? Спалишь дом.

ГАЛИНА. Это так красиво и уютно, прекрати. Полумрак на веранде. Девичий виноград в этом году очень разросся.

ИГОРЬ. Так называется это растение? Как красиво. Девичий виноград, надо же! Прелестно, просто прелестно.

ЛАРИСА. Рановато мы начинаем пить. Только обед скоро будет.

ИГОРЬ. Нет, по чуть-чуть – полезно. Врачи рекомендуют. Играется живее, скрипка поет, смычок в руках летает, когда всего пятьдесят грамм смачивают его! (Долго смеется).

ЛАРИСА. Старого пса на цепь не посадишь.

ИГОРЬ. Что?

ВЕРА. А вы были женаты? Или женаты сейчас?

ГАЛИНА. Игорь Петрович недавно развелся. У него жена тоже в оркестре, она на виолончели играет.

ЛАРИСА. А тебя не спрашивают. Что ты за него отвечаешь?

ИГОРЬ. Да, но она осталась. Она еще работает. Она вписалась, так сказать, в их концепцию. А я – нет. И когда я ушел, она осталась.

ГАЛИНА. Он посчитал это предательством.

ВЕРА. Профессиональные разногласия. Понимаю.

ИГОРЬ. Вот именно. И мы расстались. У нас сын взрослый, живет далеко, занимается делом, далеким от искусства.

ВЕРА. И это тоже предательство. Так?

ИГОРЬ. Я не думал об этом. Вероятно. Но мы мало общаемся. Наверное, у нас есть разногласия. Он всю жизнь ходил в музыкальную школу.

ЛАРИСА. Бедный ребенок, мучали его родители.

ИГОРЬ. Он не хотел, да. Дети никогда не понимают, что им лучше.

ЛАРИСА. Это правда. Приходится силой. Палкой по башке. Мы этим всю жизнь занимались. И что? Нас ненавидят наши  ученики. На улице встретят – отворачиваются, будто не узнают. И у всех у нас были позорные клички. Даже стыдно повторять. Меня звали Гной, Веру – Лохушка, Галю – Галя-передок.

ВЕРА. Не знаю, меня любили. Я не помню, чтобы меня так звали.

ЛАРИСА. А я помню. Конечно, так звали. И как только подошел пенсионный возраст – всех выперли на пенсию. Хотя и недостаток в учителях. Но нас – выперли. Гной, Лохушка, Галя-передок.

ВЕРА. Преувеличивай давай.

ЛАРИСА. На этой почве ненависти к школе мы и подружились.

ГАЛИНА. Неправда.

ЛАРИСА. Правда. Вы же видите, что она сейчас рассказывала про цыган? Она тоже больная. Как и эта.

ВЕРА. Вы здоровая, Лариса Сергеевна.

ЛАРИСА. Я здоровая. Но маразм движется и на меня лавиной с горы.

ИГОРЬ. Ну вот. А я сразу купил дачку эту, этот домик, начал преподавать и всё лето решил наслаждаться природой. У меня с собой ручка и блокнотик вот здесь, в кармашке рубашки, я записываю всё, где что снял, чтобы не забыть, и чтобы написать потом к каждой фотографии некое эссе, эдакий эскиз поэтический. Ну вот. Я ведь даже готовлю выставку своих фоторабот. Думаю, осенью сделаю экспозицию. Где-нибудь.

ЛАРИСА. Где-нибудь. В красном уголке какого-то ЖЭКа.

ГАЛИНА. Давайте, выпьем. Ягодки вишни такие вкусные. Я ничего не готовила. (Поет). «Вишня, вишня! Ну как это вышло?! …»

ЛАРИСА. Замолчи. Не пой. Тебе не идет.

ИГОРЬ. И прелестно. И более не надо ничего, кроме ягодок. Чокнемся!

Чокнулись, выпили. Игорь Петрович вдруг встает, берет газету, ходит по кухне и начинает остервенело бить мух газетой. Все сидящие за столом пораженно смотрят на него. Варенье в тазике булькает.

ЛАРИСА. Дак мы, вроде, сели только покушать …

ИГОРЬ. Я не могу. Тут все прелестно, но только эти мухи – они меня раздражают. Их надо убить. Уничтожить. Это невозможно. Это зараза. Они ее разносят.

ГАЛИНА. Игорь Петрович, Бог с ними, окно открыто, они улетят. Они почуяли сладкое, вот и летят. Я сейчас уберу варенье и они улетят.

ВЕРА. «Ах, лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, не комары да мухи!». Это сказал Пушкин.

ИГОРЬ. При чем здесь варенье, они на меня садятся, они еще и кусаются! Злые осенние мухи! Они садятся на мои белые брюки!

ЛАРИСА. На меня не садятся. Но мухи редко ошибаются.

ИГОРЬ. Что? Вы простите, но я просто не могу. Меня они дико бесят!

ВЕРА. Я помогу вам. Меня тоже бесят они. Я тоже могу.

Вера и Игорь ходят по веранде, бьют мух, штукатурка сыпется на пол.

ЛАРИСА. Да сядьте вы, варенье варится, туда попадут мухи и штукатурка! Что вы разошлись?! Сядьте!

ГАЛИНА. Я сейчас быстренько разолью варенье по баночкам, всё протру и они улетят.

ИГОРЬ. Нет, они не улетят!

ГАЛИНА. Тогда я с вами!

ЛАРИСА. Я сама потом разолью варенье, оно еще не готово, пусть варится, не трогай его, ты прольешь!

ИГОРЬ. Сначала надо разогнать их!

ЛАРИСА. Ну это что такое? Я что, должна одна сидеть и смотреть на вас? А мне что делать? Я тоже буду.

Встала, взяла газету, свернула ее трубкой, ходят вчетвером по веранде, молча лупят мух газетами. Гудят провода.

А вам нигде, Игорь Петрович, не видится белый порошок, ломаные лезвия, иголки? Я поняла, отчего вы подружились, Галя. На какой почве. Оба сбрендили!

ГАЛИНА. Я помогаю вам, Игорь Петрович. Я тоже ненавижу мух!

ЛАРИСА. Да сядьте вы, хватит уже! Пылищу какую вон подняли! Сядьте!

Все сели, пыхтят. Молчат.

ИГОРЬ. Вы помните времена Мао Дзе Дуна?

ЛАРИСА. Нет, мы тогда еще не родились.

ВЕРА. Помним. Говорите.

ИГОРЬ. По телевизору показывали, как китайцы гоняли воробьев, вся страна гоняла воробьев, не давала им присесть. Потому что Мао сказал, что если каждый воробей съест по одному зернышку, будет куча огромная. Вот, китайцы гоняли и гоняли их, пока воробьи от изнеможения не падали. Замертво. И тогда их грузили лопатами в грузовики. Вы не помните? Я помню эти кадры по телевизору.

ЛАРИСА. И что? Вы решили так же от мух избавиться? Грузовик вам подогнать? Лопаты приготовить? Сидите, не двигайтесь!

Сидят, молчат. Игорь Петрович наливает в рюмки коньяк.

ИГОРЬ. Меньше стало. Можно жить. Выпьем. Чокнемся? А вы знаете, почему люди придумали чокаться рюмками, бокалами, стаканами? Потому что, когда люди выпивают – работает только глаз, один из органов человека. То есть, я вижу напиток, наливаю. Работает еще обоняние – я чувствую запах напитка. Но не работает слух!

ВЕРА. Вот как? Как интересно!

ИГОРЬ. Да! И вот – дзынь! – и слух заработал. Теперь работают все органы чувств.

Молчание.

ЛАРИСА. Да, да. Органы не работают. Белый порошок вижу, нюхаю. Но не слышу ничего. Ой, Боже. Надо в такой ситуации напиться.

ИГОРЬ. Какие у вас прелестные ягодки, Галочка. Глядя на них, я понимаю, почему придумано такое название: «Ягодицы»! Потому что попочка похожа на ягоды! Красненькая! Красненькие ягодицы!

ЛАРИСА. Вы всегда так много говорите? У вас бзик. А знаете, думаю, что у стариков жопки сморщенные. Гнилые такие высохшие ягодки. Не ягодицы, а ягодищи. Тьфу!

ВЕРА. Лариса Сергеевна, прекратите.

ЛАРИСА. А что прекратите? (Шепотом). У него бзик. Нет-нет, да опять на тему секса.

ИГОРЬ. Что вы сказали?

ЛАРИСА. Да так, личное.

ИГОРЬ. Вы сказали слово «секс». Я услышал. Я всегда слышу это слово. И что тут такого? Да, секс. Так устроен человек. Он не может жить без секса.

ЛАРИСА. Быстро у вас язык развязался. С двух рюмок-то. (Кричит). Но не в нашем возрасте! Старикам стыдно такое говорить! В ад попадете за такие слова!

ИГОРЬ (улыбается). В раю – климат, в аду – общество.

ЛАРИСА. Помолчите! У меня двое детей, трое внуков! Если бы я заорала, что вижу кругом белый порошок и рванула бы от них на дачу к любовнику, что бы они обо мне подумали? Мне было бы стыдно!

ГАЛИНА. Что ты кричишь, что ты болтаешь?

ЛАРИСА. А тебе – нет, не стыдно!

ГАЛИНА. Я просто помогаю Игорю Петровичу поливать огород, при чем здесь это? Ему нельзя, у него руки нежные.

ЛАРИСА. Да, да, я уже это поняла, что ему нельзя поднимать тяжелее стакана. Знаешь, Галя, стихи: «Не рви цветы, они завянут! Не верь блядям, они обманут!».

ИГОРЬ. Вы к чему это?

ЛАРИСА. Так.

ИГОРЬ. Вы, правда, работали педагогом? Странно. Уши режет мат.

ЛАРИСА. Нет, уши режет правда-матка! Наливай, а то уйду!

Молчание.

ИГОРЬ. Давайте, я поставлю фотоаппарат на автомат. И мы все вчетвером чикнемся.

ЛАРИСА. Зачем это?

ИГОРЬ. На память.

ЛАРИСА. Какая память? Чего вспоминать? Чтобы эту фотку на могильный обелиск потом разве что? Нечего уже вспоминать.

ИГОРЬ. Спокойно. Чикнемся.

Игорь Петрович ставит фотоаппарат на подоконник, нажимает какие-то кнопочки, бежит назад к столу.

Чиииииз! Улыбочка!

Фотоаппарат щелкает.

Ну вот, теперь есть свидетельства, не отвертимся.

ЛАРИСА. От чего?

ИГОРЬ. Да я просто так сказал. Опять эти мухи!

Встает, ходит с газетой по веранде, лупит мух.

ЛАРИСА. Да сядьте вы, шило в заднице! Только-только побежало по жилкам! Какой тут кайф в суете? Наливай, говорю, а то уйду!

ИГОРЬ. Они меня бесят.

ВЕРА. Я понимаю вас, Игорь Петрович. Я живу одна. У меня только котик.

ИГОРЬ. Настоящий котик? Правда? Какая прелесть!

ВЕРА. Да. Я всю жизнь с котиками. Они уходят, но приходит новый. Котик теряет усики и я их вижу на полу. И я собираю усики в пластмассовый белый стаканчик, который стоит у меня в буфете.

ИГОРЬ. Зачем?

ВЕРА. Не знаю. Но мне кажется, что их нужно собирать. Нельзя, чтобы они валялись. Усики. И это так красиво: усики котика в белом пластмассовом стаканчике.

ЛАРИСА. Бред. Прекращай эту лирикозу. Я была у тебя дома. Кот ссыт в коридоре под линолеум и в тапки и воняет на весь подъезд. Он разодрал тебе диван и из дивана торчит поролон. Ему кошку надо и он злится. Так что - кончай свою лиричную херь про усики. Усики она собирает. Не верьте ей! А на деле – кошачья вонь и взбесившийся от недотраха кот. В коробку и в лес надо всех этих ваших кошечек! (Кричит). Не выноси мне мозг, молчи, не возражай, ты, пирожок ни с чем! Наливай, а то уйду! В коробку и в лес, я сказала!

ГАЛИНА. Тише, тут где-то ходит черепаха. Она опять кричит, да что это на тебя нашло, Лариса?! Она обычно не такая.

Игорь Петрович ходит, лупит мух газетой.

Помочь вам с мухами, Игорь Петрович?

ЛАРИСА. Сиди, сказала! Наливай, сказала, или я сама начну наливать! У меня от вас сейчас будет рак мозга! Так, ну, ты, скрипач на крыше, ну-ка - сядь тоже! Сядьте все!

Все сели, смотрят на Ларису Сергеевну.

ИГОРЬ. Во Франции есть странная примета в театре. Нельзя всем работающим в театре приходить в театр в зеленом. И нельзя на сцене произносить слово «веревка».

ГАЛИНА. Странно. Почему? Зеленый – цвет жизни.

ИГОРЬ. А еще, вот, слушайте. Вот, идет спектакль во Франции, и на сцене говорят «Вот принц идет …». А переводчица переводит и говорит: «Вот принц, идиот …». (Смеется).

ВЕРА. А разве в оперном не поют, а говорят на сцене?

ИГОРЬ. Нет, это просто - мне рассказали байку про театр во Франции.

ВЕРА. А-а, просто. Ну да. Смешно.

Молчание.

ЛАРИСА. Вот пришел принц, идиот. Так. Так. Значит, так. Я выпила и скажу правду.

ВЕРА. Не надо.

ЛАРИСА. Надо, Федя, надо. Значит, так. Проводим выездное заседание педсовета.

ГАЛИНА. Отставных учителей.

ВЕРА. Отставной козы барабанщик.

ЛАРИСА. Сама коза! И причем тут барабанщик? Помолчите все! Да, заседание! Я председатель. Кто возражает? Возражений нет. Значит, вот что я вам скажу, дорогие товарищи. Наш товарищ, который нам теперь совсем не товарищ, наша коллега, которая теперь не коллега, а калека, по имени Галина Сергеевна, преподаватель русского языка и литературы - сошла с ума.

ГАЛИНА. Да что это такое?! Какая я дура, зачем я тебе позвонила?!

ЛАРИСА. Да. Сошла с ума! «Татьяна, русская душою, сама не знаю почему с ее холодною красою любила русскую зиму!».

ГАЛИНА. Ты сама сошла с ума. Не позорь меня перед Игорем Петровичем.

ЛАРИСА. Так вот. Наша Галина Сергеевна нашла повод сбежать на дачу. Придумала, что ее травит невестка белым порошком, иголками и лезвиями. Думаю, что было так. Бедная Наталья приехала отсюда, с дачи, дня три назад, и рассказала ей про соседа. Который мается, ему поливать некому. И у той засвербело!

ГАЛИНА. Хватит!

ЛАРИСА. Точно. Так и было. Как говорит Вера: следаки выяснили. Я – следак. Но ей мало. Она решила нас втянуть. И мы две старые бедные больные женщины сели в электричку и поперлись к ней на дачу, шли лесом, нас жрали комары и мухи – мухи, Игорь Петрович особенно! И вот мы здесь. Зачем? Кто виноват? Что делать? Доедет ли это колесо до Казани?

ВЕРА. Ну хватит, хватит.

ЛАРИСА. Продолжаю педсовет! Она неумёха. Яичницу сварить не может! А путь к сердцу мужчины через что лежит? Она всю жизнь ненавидела эту дачу, Игорь Петрович. Невестка ее, бедная, прелестная, как вы говорите, девушка …

ГАЛИНА. Ей уже сорок!

ЛАРИСА. Прелестная девушка в сорок лет с высшим образованием, а работает продавщицей на рынке. И всё из-за нее! Наталья ездит сюда. Поливает, выращивает, крутит банки. А эта – ноль. Всё на готовом. И придумала про нее эту чушь. Не стыдно?!

ГАЛИНА. Да, не ездила. Что мне тут делать? Я знаю эту дачу с нуля. Сорок лет у нас эта дача. Ее отец строил. Я ее терпеть не могу. Не ездила. Потому что эти провода меня облучали.

ЛАРИСА. А теперь – нет?

ГАЛИНА. А теперь – нет.

ЛАРИСА. Раз в лето мы приезжали сюда на девичник. Раз! В баню! Потрундеть по душам, собрать яблок. И что я вижу теперь? Она сбрендила. Она тут живет. Три дня. Всё из-за тебя, дорогая наша первая скрипка! Она тебе на фазенде поливает, как рабыня Изаура! Я глазам своим не верю! Не связывайся с ней! (Пауза). Педсовет закончен.

Молчание.

ИГОРЬ (улыбается). Ну, а вам-то что до этого?

ЛАРИСА. Как это – что до этого? Мой долг, моя обязанность – наставить старших и младших товарищей на нужный путь!

ИГОРЬ. Остановите Землю – я сойду. Да кому нужен ваш путь? Какое вам дело до наших взаимоотношений и до того, как они развиваются?

ЛАРИСА. Это противно! Когда старики собираются заняться этим, вот этим самым, что у вас на языке, эти ягодицы, это самое вот, это вот, когда старики – дак вот это, это противно, как представлю!

ИГОРЬ (улыбается). А вы не представляйте, зачем себя мучить?

ЛАРИСА. Старые ягодицы! Или что, уже было?! Не выносите мне мозг, я с ума сойду! Уже было! Боже, Боже! Знаете, что?

ИГОРЬ. Что?

ЛАРИСА. Скоро, скоро, скоро!

ИГОРЬ. Что скоро?

ЛАРИСА. Скоро придет Добро, увидит Зло и отрубит Злу голову!

ИГОРЬ. И что?

ЛАРИСА. А то! Отрубит! Добро отрубит, отхерачит Злу голову, вот так!

ИГОРЬ. Председатель педсовета, сядьте, выпейте, закройте рот, а то муха попадет. Я понял уже, что вам хорошо, когда другим плохо, такой вы человек?

ЛАРИСА. Нет, не такой. Не хамите!

ГАЛИНА. Такой, такой.

ЛАРИСА. Хамство! Какое хамство! Знаете, как это называется? Соловей кукушечку зазвал в избушечку, взял за титеньку рукой, накормил ее крупой! Вот как это называется!

ИГОРЬ. Правда? Ну и стишки. Похлеще моих. А вы не заметили, что вы за час раз десять выругались. И вы – педагог? Не верю. Чему учили вы? Вам за бдительность хочется орден дать. Орден Сутулого первой степени с закруткой на спине.

ЛАРИСА. Не смешно! Придурок лагерный! Сгинь, долгоносик! Кто тебя родил и не облизал?! Мне от тебя застрелиться хочется!

ИГОРЬ. Ну, стреляйтесь.

ЛАРИСА. Стыдно! О, какой мрак! Гадость какая! «И так мне погано, как будто в двадцатом году под дулом нагана бандитского в балку иду…»

ИГОРЬ. Что?

ЛАРИСА. Ни что!

ИГОРЬ. Я тоже знаю стишки. В вашем вкусе. «Осень наступила, отцвела капуста, у меня увяли половые чувства».

ЛАРИСА. Кошмар! Кошмар!

ИГОРЬ. «Весна наступила, зацвела капуста, у меня проснулись половые чувства». Хватит вам? Донна Роза, хотите, я вам прикус исправлю?

ЛАРИСА. Пошляк и анекдоты пошлые! Попа узнаешь по рогоже, а подлеца - по роже!

ИГОРЬ. Сто пудово - не про меня.

ЛАРИСА. Придет, придет Добро и отрубит Злу голову!

ГАЛИНА. Ну, хватит тебе кричать.

ЛАРИСА. Вы все – большая ошибка с многолетним стажем! А ты нас зачем позвала? Чтобы мы на него с бабочкой и в белых штанах на такого посмотрели и позавидовали? Так знай: я – не завидую!

Вдруг упала на пол, как подокошенная, лежит, не двигается. Молчание.

ВЕРА. Она умерла?

ИГОРЬ. Она мне сразу не понравилась. Женщины в штанах, да еще в коричневых – моветон.

Молчание. Лариса Сергеевна стонет. Все кинулись к ней, взяли за руки за ноги, отнесли на кровать, положили. Вера Сергеевна порылась в своей сумке, достала валокордин, накапала в стакан с водой, принесла к кровати, дала выпить из стакана Ларисе Сергеевне.

ЛАРИСА (рыдает). Я одна, я одна! Я совсем одна, я никому не нужна! Они бросили меня! У меня даже и дачи нет! У меня порошка нет! Никто не хочет ни моей жизни, ни моей смерти, всем всё равно на меня! Я не была во Франции!

ГАЛИНА. Тише, тише вы. Да что ж это за истерика?

ЛАРИСА. И никогда не буду во Франции!

ИГОРЬ. Ну вам полегчает, если я скажу, что я тоже никогда не был во Франции.

ЛАРИСА (перестала плакать). Как - не был?

ВЕРА. Не был?

ИГОРЬ. Не был. Это просто моя мечта, фантазия. Увидеть Париж и умереть. Может, еще сбудется. Легче вам стало от того, что я наврал? И хуже я стал как человек от того, что желаемое выдал за действительное?

ЛАРИСА. Ну, не знаю. Вы вообще странный. Тут нельзя сказать – лучше или хуже.

ИГОРЬ. Я не странный. Я нормальный. Я не был во Франции.

ГАЛИНА. А что за снимки вы мне показывали?

ИГОРЬ. Из интернета. Ну и что, Галина Сергеевна? Какая Франция? Вы были в нашем  оперном? Вы видели этот театр и оркестр? Я конечно, переживаю, что они меня выгнали, но переживаю от того, что они  нарушили привычный уклад вещей, мою привычную жизнь: утром на репетицию, вечером спектакль. Какая Франция? Кто позовет?  Только – добро пожаловать в Быдлостан и в каких-нибудь Пимах на сцене ДК играть, вот и все гастроли нашего оперного. Ну, легче стало?

ЛАРИСА. Нормально. Легче. Вы меня извините, но я рассердилась вот на нее. Да и воообще – вся ситуация такая, что …

Рыдает. Все сидят вокруг нее на кровати.

ИГОРЬ. Спокойно. Не надо плакать, Лариса Сергеевна.

ЛАРИСА. Вы что, запомнили, как меня зовут?

ИГОРЬ. Что ж тут запоминать. Вам легче стало? (Улыбается. Встал, ходит по веранде, машет руками). Знаете, я вчера покупал себе рубашки. На распродаже. Я всегда покупаю что-то на распродаже. И там была акция: две по цене одной. Я очень люблю рубашки. Особенно в полоску, они стройнят. Я понимаю, что мне поздно прихорашиваться, но что делать, я так привык, я так хочу. Я хочу жить, а не доживать. И вот я вышел из магазина. Смотрю на чек, на все мои покупки – рубашки-трусы-носки. И вижу, что мне рубашку не посчитали. И я такой счастливый – бежать домой. И вдруг, придя домой и разглядывая покупки, я подумал: а буду ли счастлив ворованной рубашкой? Ведь получилось – я ее своровал. Я ночь не спал, думал – идти или не идти в магазин назад, отдавать всё. Пошел. Они посмотрели на чек, на меня и сказали: «Нет, всё правильно». И я вышел и не знаю, что сказать. Я всё равно думаю, что я украл эту рубашку. Буду ли я счастлив от ворованной рубашки? Скажите мне – буду?

Молчание. Лариса Сергеевна слезы вытирает.

ЛАРИСА. Выключи варенье, Галочка. Оно уже пригорать начинает. Какой вы … милый. Я таких людей никогда в жизни не встречала …

ГАЛИНА. Я один раз нашла кошелек на улице с деньгами и никому не отдала.

ВЕРА. А я нашла крестик, подняла его. Это такая примета плохая. Берешь чужой крест и тащишь его, значит.

ИГОРЬ. Знаете, я гулял тут по лесу и вдруг обнаружил недалеко, километра три от нашего дачного поселка, такой памятник природы. Стоит в лесу огромная скала, а в ней дыра. На карте написано, что называется эта скала «Дыроватый камень». Это там, на горке, вверх идти, трудно, но за два часа дойти можно. Ты идешь по тропе по лесу и вдруг выходишь на открытое место, на гору, ветер, деревьев нет и на горе стоит огромная скала с дырой. Я прихожу туда часто, встану и стою часами. Я вам не рассказывал это еще, Галина Сергеевна, просто это очень личное. Лариса Сергеевна подумала, что я – идиот, вот принц - идиот, а я совсем не такой, и я потому это рассказываю.

ЛАРИСА. Ничего я не подумала, неправда.

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Подумали, подумали. Но не важно. (Встал у окна, смотрит на улицу, кусает губы). И вот стоит скала, ветер, шумят деревья. Я встану и вижу всё, весь мир. Рядом с Дыроватым Камнем стоит старая береза, а на ней много-много ленточек. Люди приходят и повязывают ленточки, загадывают желания. Ленточек много, но сколько раз я не приходил – никогда никого там не видел. Когда приходят эти люди? И почему сюда? Ночью приходят? Или это духи какие-то ленточки повязывают? Я стою, смотрю вниз. Внизу копошатся люди. Куда-то бегут. Что-то делают. А он, этот камень с пробитым сердцем сотни лет стоит и сурово смотрит на них на всех. Стоит, не двигается. У него нет сил. Сердце не заживает. Оно болит и болит. Сотни лет! Стоит камень! Он белого цвета, словно седой, седина – цветы старости. С дыркой в груди. Будто человек, которого били, били, но не добили и вот тогда он встал и окаменел. И кровь из раны не бежит. Просто - дыра в груди. Он стоит. Я иногда думаю, что я - этот камень. Ну, как у Толстого, помните, «Хаджи-Мурат»: у дороги стоит срубленный репей, полуцветок с багряными цветами, полу-сорняк, колючий и старый, стоит, наполовину раздавлен телегой, но жив, и так напоминает он всем этого гордого, несломленного чеченца Хаджи-Мурата. Которого забили, но не убили. Так и я. Вам кажется, что я успешен и у меня всё в порядке. Но нет. У меня вот тут в сердце дыра, болит страшно. Страшно!

Вдруг упал на пол. Галя и Вера схватили его за руки, за ноги, положили рядом с Ларисой. Лариса подвинулась.

ЛАРИСА. Он жив?

ВЕРА (плачет). Господи. Какой красивый человек. А ты на него так ругалась.

ГАЛИНА. Он в обмороке.

ВЕРА. Еще бы. Каждый день пять километров туда, пять - обратно. И стоять там час. Как он не простудится на ветру?

ГАЛИНА. Он вам нравится?

ВЕРА. Мне - безумно.

ЛАРИСА. А он не привирает? Может, понравиться хочет? Я таких не видела никогда.

ГАЛИНА. Как ты можешь?!

ЛАРИСА. Я привыкла не доверять людям.

ГАЛИНА. Ты лежишь рядом с ним.

ЛАРИСА. Ну и вы ложитесь, если охота.

ГАЛИНА. Да. Мне плохо!

Падает на постель рядом с Игорем Петровиче

ВЕРА. Так, хватит, это что такое? Мне штабелями вас укладывать? Я тоже лягу, тут, в ногах.

ЛАРИСА. Кровать завалится.

ГАЛИНА. Не завалится. Это делал мой отец, он всегда делал на века. Он сделал неподъемный железный стол, вот этот. И кровать. У кровати стальная станина.

ЛАРИСА. Зачем?

ГАЛИНА. Ему зачем-то надо было, чтобы всё было на века!

Лежат, молчат. Рябина трется стволом об доски веранды, провода гудят.

Девичий виноград. Он так обвивает дом, будто прижимается к нему со всей силой.

Обняла Игоря Петровича. Тот стонет. Открывает глаза.

ИГОРЬ. Боже, как мне плохо. Я посредине двух женщин.

ВЕРА. А я не в счет?

ИГОРЬ. Трех, простите. Вы в ногах, я вас не заметил. Я хотел сказать, мне не плохо, а очень даже хорошо.

ВЕРА. Так, ну, что? Все живы, оказывается. Лежите. Там осталось еще. Я буду допивать одна.

Трое на кровати поднимаются, смотрят на Веру.

Ну, что вы смотрите?

ЛАРИСА. Не пора ли вам пора то, что делали вчера?

ГАЛИНА. Пора. Мы тоже будем. Да, Игорь Петрович?

Встали с кровати, идут к столу. Сели, Игорь Петрович налил всем, чокнулись.

ЛАРИСА. Для ушей, глаз и носа. Да, Игорь Петрович?

ИГОРЬ. Да.

ВЕРА (вдруг). Меня нельзя обижать. Умереть можно. Вот, наша завуч кричала на меня, когда выгоняла, мол, нет сил смотреть на мою кислую рожу. Я ухожу из школы, пришла к ней в кабинет и говорю: «Ну, запомни - кто меня обидит, тот сам себе наскрёб!». И что ты думаешь? Заболела она скоро раком и умерла.

ГАЛИНА. Какая же ты злая.

ВЕРА. Не злая, а справедливая.

ИГОРЬ. Я понимаю. Накопилось.

ВЕРА. Да. Накопилось!

ИГОРЬ. Я был такой красивый в молодости – машины останавливались.

ЛАРИСА. Третий сорт – не брак.

ГАЛИНА. Ты опять за свое.

ЛАРИСА. А что?

ГАЛИНА. А моя мама на полном серьезе верила, что отец ушел от нас к другой, а сосед по даче умер, потому что они вместе, сосед и отец, спилили дерево жимолости, выкорчевали его, потому что оно вот тут стояло, на нашей стороне, толку от него не было, а ветвями оно загораживало грядки соседа. Один ушел, другой сразу умер. Мама мне говорила об этом постоянно. Я, наверное, поэтому ненавижу эту дачу и домик этот. Может быть такое, как вы считаете? Из-за дерева?

ВЕРА. А я привезла из Испании много-много куриных богов. Целый чемодан. Такие камни с дырочкой. Ну, как вы рассказывали, Игорь Петрович. Вот, один на шее ношу, как дура. Говорят, приносит счастье. А какое мне счастье? Пробитое сердце, правильно вы говорите. Маленький камешек рядом с крестиком. А вообще, если я дома сижу и скучаю, то я сижу у зеркала и делаю себе кудри плойкой. И становится веселее.

ИГОРЬ. Да?

ГАЛИНА. А я срываю всегда травинки, когда иду по дороге и смотрю на них и спрашиваю: курица, петух или цыпленок?

ВЕРА. А как это выяснить?

ГАЛИНА. Долго объяснять. Петух с хвостиком. Курица и цыпленок тоже, но не с таким.

ИГОРЬ. А вот анекдот. Лошадь перестали кормить, она сначала привыкла, а потом сдохла.

ВЕРА. А вы нам покажете Дыроватый камень?

ИГОРЬ. Ну, а как нет? Можем хоть сейчас пойти все вместе туда.

ЛАРИСА. Сейчас? Куда это сейчас? Чем дальше в лес, тем больше партизан. Дуй до горы, как говорится. Сидите, хорошо сидим. (Улыбается). Вы не человек, Игорь Петрович, а сто рублей убытку.

ГАЛИНА. А дачу эту строил мой отец. Он работал на заводе. Тогда тут прорубили просеку, поставили эти железные опоры. А чтобы место в лесу не пустовало – отдавали работникам завода землю. Тут стояли пни. И люди корчевали землю. Коллективный сад назвали «Ромашка». Рядом с городом, рядом электричка. Отец умер в сорок, а мой муж тоже в сорок. Он тоже работал на заводе. Это было так давно. Когда он умер, я всё ходила и думала: «Неужели я больше его никогда не увижу?». И так и не увидела. Даже во сне ни разу не приснился. Я его так любила. Одного. Я ненавижу эту дачу, этот дом. Летом мы с ним жили тут по месяцу. Копались в саду, делали банки, ставили их в погреб. Я умела когда-то это. Я помню только, что в доме было душно спать и мы спали здесь, на этой кровати на веранде. Он был такой большой, спал всегда на спине, руки раскинет. Никогда не храпел. А я лягу сбоку, прижмусь к нему и засну у него на груди. Как в стихах: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана». Это про него и про меня. Я так хорошо это помню. Я ненавижу эту дачу. Тут в ящиках лежат его вещи, всё еще. Я иногда нахожу его рубашки.

Молчание.

ЛАРИСА. Бесстыдство. Галина Сергеевна, неужели вы не понимаете, что есть вещи, которые нельзя рассказывать?

ГАЛИНА. А почему нельзя и почему бесстыдство? Я говорю про то, что я была немножко когда-то счастливая. Совсем немножко. Сын вырос, женился, потом развелся и оставил меня в квартире с невесткой и внучкой. И вот, нате – она хочет меня со свету сжить. Белый порошок, иголки, лезвия.

ЛАРИСА. Ты опять за свое? Хватит. Большая 65-летняя человеческая ошибка.

ИГОРЬ. Девушки, хватит. Остановите Землю, я сойду. Ну, что же это – к вам парень пришел, а вы сидите, как Аленушка на камешке, слезы льете. Ну? Некрасиво.

ВЕРА. Правильно. Можно спеть. А потом сгонять к магазину за фляжкой еще одной.

ГАЛИНА. Можно петь громко и неправильно? Это не оскорбит ваш музыкальный слух?

ИГОРЬ. Можно петь и орать на весь лес. Соседей нет, они приедут только в выходные. (Поет). «Пусть всегда будет водка! Колбаса и селедка! Огурцы, помидоры! Вот такие мы обжоры!».

Все подпевают, хохочут.

ГАЛИНА. Я всю жизнь мечтала станцевать на столе, как в кино куртизанки! Выпьем!

ИГОРЬ. Мечты сбываются! Ваш Газпром! Залезайте на стол!

Лариса Сергеевна залезла на стол, танцует, поет.

ЛАРИСА. Была я белошвейкой! И шила гладью!
Потом пошла в актрисы и стала балериной!
Плясала я в балете! Была звездою!
Все это заслужила своим талантом!
Хохочут, все залезли на стол, танцуют.

НАТАЛЬЯ. Браво, браво. Красотень какая. На минуточку. Это ужас ужасный.

Наталья, невестка Галины Сергеевны, уже давно стоит в дверях и наблюдает за происходящим. Наталья в кроссовках, в спортивном костюме «Адидас» с полосками на штанах сбоку. Наталье сорок лет, она полная, рыхлая, волосы покрашены в белый цвет, в руках у нее сумка с рисунком Эйфелевой башни. Галина Сергеевна, Лариса Сергеевна, Вера Сергеевна и Игорь Петрович замерли, смотрят на Наталью.

Поздняк метаться, спалила я вас.

ИГОРЬ. Остановите Землю, я сойду. Добрый день.

ЛАРИСА. Наташа, ты же нас не довезла. Вот мы и сами, пеходралом, пришли, в баню, так сказать.

ВЕРА. Где-то тут черепаха. Давайте ее искать.

Все встали на карячки, ползают по полу, заглядывают под стол и кровать. Наталья смотрит на них. Молчание.

Мы скоро уйдем. Если надо.

ГАЛИНА. Не уйдете. Сидите. А тебе что? Меня отравить хочешь? Зачем сюда пришла?

НАТАЛЬЯ. Я пришла дать вам волю, как говорил Степан Разин. И вижу, что тут агония. То вас, Галина Сергеевна, было сюда не загнать, а теперь?

ГАЛИНА. А теперь – наоборот!

НАТАЛЬЯ. Ну вот, что надо человеку, а? Почему всё со скандалом, а? Я понимаю, болит всё, ясно – лошадь, раз – рога. Ну, раз старая, болит всё, ну - сиди тогда на солнце, на балконе и грейся, доживай!

ГАЛИНА (кричит). Замолчи! Замолчи! Замолчи! Я не хочу доживать, я хочу жить, жить, жить, жить, жить! Я ненавижу этот дом! И этот девичий виноград – его надо под корень! Он прилип к дому и пьет его соки! Я сейчас оторву его и всё встанет на свои места! Вон его, вон его, вон его!

Галина Сергеевна схватила топор, который лежал в углу, выскочила на улицу и начинает сдирать прилипшие к веранде ветки растения. Рубит и рвет их, оттаскивает от веранды к компостной куче. Плачет. Лариса, Вера, Наталья и Игорь пораженно стоят, не двигаются. Галина оторвала растение, пришла на веранду, бросила топор в угол, упала на кровать, рыдает.
Молчание.

Темнота
Занавес
Конец первого действия

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Там же, те же. На веранде вдруг стало так светло и видны стали паутина в углах, старая штукатурка и какая-то жуткая беда и бедность много лет не ремонтированного жилища.
Перепуганные Галина Сергеевна, Вера Сергеевна, Лариса Сергеевна и Игорь Петрович стоят на кровати, прижались к стенке, прикрылись одеялом. Их обувь возле кровати стоит.
Наталья поставила в центр веранды ведро с водой, моет пол, сильно вымывая все углы, залезая под стол, под кровать. Шумно выжимает тряпку, стирает пот со лба. Видно, что моет пол уже давно.
Молчание.

ИГОРЬ. Я хотел сказать, что …

НАТАЛЬЯ (кинула тряпку в ведро, брызги летят, кричит). Молчать! Молчать! Ни слова! Молчать! Заткните все свои носопырки или я вас всех поудушиваю, поубиваю, в мешках отсюда вынесу, ну?!

ИГОРЬ. Я просто хотел сказать, что мы можем помочь, если хотите …

НАТАЛЬЯ. Молчать, сказала?! Молчать! Стойте там и молчать мне тут или я вас – я не знаю, что я с вами сделаю!

Молчание. Наталья моет пол, тряпку выживает.

Я с ней по человечачьи! Всю жизнь по человечачьи! Ничего, что я пришла? Нет? Ну так, на минуточку подумайте – ничего? Я помешала? Нет, я не против. Вынесла мне мозг! Я ее - по моргам! А она на столе пляшет! Это ужас ужасный. Ну, что скажешь: респект тебе и уважуха! А фига ли ей? Ей наплевать на меня. Ну, на минуточку - нашла себе прислугу, и живет припеваючи. И всякую хероту собирает в кучу! Ну, ни капли, ни капли ко мне жалости! Ну, ладно, не надо жалости, а хоть бы благодарности какой, а? Ну, на минуточку, ну, не надо мне руки и ноги целовать, но ведь он тебя бросил, твой сыночек, бросил, откупился от тебя! Нет, ты ему деньги отдаешь, пенсию свою! Значит – ты его покупаешь. Да, покупаешь! Ты что, хочешь любовь его купить, на минуточку? Не купишь. Он и тебя ненавидит, и меня, и всех. У него детей настругано, а ему плевать. Он себе новую бабу найдет. А всё потому, на минуточку, что яблочко от яблони недалеко падает. Молчать, молчать, сказала?!

Моет в остервении пол, только брызги летят.

Вся порода ваша так себя любит, что не дай тебе Бог. Это ужас ужасный. И играют всё в вежливых и воспитанных, Господи, Боже ж ты мой! Всё в какой-то театр играют! Вот что ты, дорогая свекровь, знаешь про тех его жен, про тех его детей? Ты когда их последний раз видела? Молчать, сказала! Я отвечу! Не помнишь! Как зовут их, на минуточку, знаешь? Не знаешь! А только, как увидишь своего сыночка, так улыбку приклеишь и спрашиваешь: «Ну как она, внучка там моя, как она - уже головку держит?». А она уже, на минуточку, внучка твоя - в школу пошла, вот какая внучка твоя, а ты: «Головку держит?»!

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. На дворе 21 век! А вы обращаетесь к знахарям и к знахаркам!

НАТАЛЬЯ. Молчать, сказала! Я пол мою! Или я зашибу вас сейчас этой тряпкой!

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Как не стыдно? Если она вам мешает – сдайте ее в дом ветеранов.

НАТАЛЬЯ. Она не ветеран, ее не примут! Она – поп расстрига, разгильдяйка и ленивица!

ВЕРА. Бедную старушку измучили белыми порошками, иголками, лезвиями!

ГАЛИНА. Девочки, не надо, не защищайте меня. Раз она хочет моей смерти, то пусть!

НАТАЛЬЯ. Ну всё, вы меня достали. Начинаю расстрел!

Берет со стола яблоки, кидает их в стоящих на кровати Игоря, Веру, Галину и Ларису. Те уворачиваются, одеялом прикрылись.

Батарея, огонь! Пли! Бей, бей фашистов! Бей!

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Это что такое? Нельзя кидаться едой!

НАТАЛЬЯ. Еще слово скажешь – в левый глаз попаду! Огонь! Бей их, бей!

Кидала, кидала яблоки. Села за стол, рыдает.

Старые клячи! Профурсетки! Старики-разбойники! Огород бы полили – цены бы вам не было бы. Сидят, чешую всякую собирают! Я очень рада, что у вас всё в порядке тут! Нет, ну на минуточку, она - на столе танцует! Жив, курилка! По хер всё! Веселится! Они тут выпивают, встречаются, общаются, а я – на минуточку! – одна, одна совсем!

ГАЛИНА. Наташа, у тебя же был из соседнего контейнера продавец. Вы же с ним дружили …

НАТАЛЬЯ. Кого дружили? С кем? С этим арой? У него эрогенная зона – кошелек! Ему только бабки подавай. Два года мозги мурыжил, уехал в свою Армянию. Он хоть раз мне цветочек купил? Он хоть раз копейку мне дал? Жрать в столовую идем – я его кормлю. У него денег нет. У него там жена в горах. Он всё ей высылал. А он мне: «Наташа, Наташа!». А у них там проституток «наташами» зовут. Это ужас ужасный. Вот зачем я ему нужна! А никому кроме этого чурки я не потребна! А что, собой не вышла? Страшна, как атомный взрыв? Мне что, счастья не надо? Мне что, жить не хочется? Я на себе крест должна поставить? Кормлю и пою тебя, дочку свою одеваю, обуваю, ей в школу надо вон сколько всего! А какая от нее тоже благодарность? Звереныш растет. Мать на рынке, воспитывать некогда было, а бабушке – до фени внучка, ноль на нее. Вот и живу, как сорняк, на работу – с работы, на работу – с работы. Вот и вся жизнь, на минуточку. И зачем я живу?! Зачем, ну?

Молчание.

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Очень много мух. Девочки, пойдемте бить.

Слезают с кровати, начинают газетами лупить мух.
Галина Сергеевна садится за стол возле Натальи. Наталья плачет.

ГАЛИНА. Наташа, я понимаю, что тебе нелегко. Вот, вдруг сегодня поняла. Но и ты знай, что ты толкаешь меня в пропасть! Я ненавижу эту дачу, эти грядки, этот дом, эти цветы, этот девичий виноград мне поперек горла стоит, как посмотрю на него, как он прилип к дому, ненавижу его, мне всё это напоминает, меня всё это тянет в пропасть, в компост, и я тут должна жить и - всё из-за тебя! Хорошо, раз ты меня попрекаешь куском хлеба, раз я такая, я пойду поливать грядки и теплицу, пойду, потом буду закручивать банки на зиму, чтобы не сдохнуть тут с голоду зимой, я тут в снегу буду жить, топить печку, тут, тут, раз я тебе там так мешаю!

НАТАЛЬЯ. Да не мешаешь ты мне, Господи! С чего ты взяла, мама? Сядьте все, блядь! Хватит прыгать, как блоха на сковородке! Сядьте вы все хоть на минуточку со своими мухами!

Достала сигарету, закурила, сидит, пригорюнившись.

ЛАРИСА. Мы не сядем. Мы заразу выводим.

НАТАЛЬЯ (плачет). Что ты мелешь, дорогая моя? На что ты мне триста лет сдалась? Что тебе в вашу головку неразумную взбрело? Ну, конечно, Галина Сергеевна, я тебе никто. Это ужас ужасный. А кто тебя кормит и поит – знаешь? Я не попрекаю, а глаза тебе открываю, дорогая моя. Ты же ложки за собой не вымоешь никогда, а я всё я, я, я. Квартира на мне. Сад на мне, ребенок на мне и ты, хуже ребенка, на мне.

ГАЛИНА. Он квартиру тебе дал.

НАТАЛЬЯ. Да не мне, а своему ребенку дал!

ГАЛИНА. Сын у меня хороший.

НАТАЛЬЯ. Очень хороший. Свинья и скотина.

ВЕРА. Мы все пойдем поливать. Мы спасем Галину Сергеевну!

НАТАЛЬЯ. Господи, вам всем уже давно на кладбище ставят прогулы, а вы туда же. Это ужас ужасный. Успокойтесь, сядьте на минуточку, ну?!

ВЕРА. Игорь Петрович, вы с нами? Идем поливать?

ИГОРЬ. Я буду лучше мух бить. Тоже ведь надо. Они вон вокруг варенья вьются. А варенье вам зимой понадобится.

ГАЛИНА. Нам. Вы же со мной тут будете зимой?

ИГОРЬ. Конечно.

НАТАЛЬЯ. Сядьте все, сказала! Тебе не стыдно такое сочинять, многоуважаемая?

ИГОРЬ. Надо мух бить.

Игорь Петрович ходит с газетой, лупит мух.

ВЕРА. Игорь Петрович, стойте, у вас «Черное сердце».

ИГОРЬ. Что?

ВЕРА. У вас ручка потекла. На рубашке черное пятно. Это называется «Черное сердце».

Все встали. Смотрят на Игоря Петровича.

ЛАРИСА. Господи, какой ужас. Это ужас ужасный, так, Наташа?

ГАЛИНА. Стойте, идите сюда, тут есть мужские рубашки, держите, переоденьтесь.

Залезла в шкаф, достала рубашку, протянула Игорю Петровичу.

Это еще от мужа моего осталось. Я не выкидывала.

Игорь Петрович снимает рубашку, переодевается. Женщины стоят, смотрят на него.

ИГОРЬ. Что вы так смотрите?

ГАЛИНА. Нет, ничего, так.

НАТАЛЬЯ. Зачем держать тут вещи покойников. Надо было пол ими мыть.

ГАЛИНА. Нельзя рубашками мужа пол мыть. Вот и пригодилось. Она старая, но чистая.

Стоят, молчат, смотрят на Игоря Петровича.

ИГОРЬ. Вы думаете, это какой-то знак нехороший, дурной? Вы думаете, у меня «черное сердце»? Нет, это неправда.

ГАЛИНА. Нет, я знаю, что у вас не «черное сердце». Мы ничего не думаем, успокойтесь. У вас не черное сердце, мы уже это поняли.

ВЕРА. Вам очень идет эта рубашка. Это не старомодно. Это «винтаж» называется.

Молчание.

ЛАРИСА. Так, Вера Сергеевна, помогай, надо в банки налить варенье, надо, пока горячее и закрутить крышками, тогда не скиснет.

ВЕРА. Банки надо сначала продизенфицировать, простерилизовать. В кастрюльке воду вскипятить и банки вниз горлышками поставить в кастрюльку. А потом туда сразу варенье.

ЛАРИСА. А я чайник кипячу и держу банки над паром.

ВЕРА. Есть разные системы стерилизации.

ЛАРИСА. Ну, давай, займемся.

Вера поставила кастрюльку на плиту, зажгла газ, звенит баночками.

НАТАЛЬЯ. Сядьте, сказала, старые моромойки! Сейчас поудушиваю всю вашу команду! Узнайте всё про вашу криминальную подружку! У нее криминальное мышление!

ГАЛИНА. У меня нормальное мышление!

НАТАЛЬЯ (Игорю Петровичу). Это ужас ужасный. Сядь, сказала, не трогай моих мух, пусть живут!

ИГОРЬ. Нет, вставайте все, будем бить мух!

Все ходят по веранде, лупят мух.

НАТАЛЬЯ. Господи, ну за что я такая несчастная?!

ГАЛИНА. Нечего рыдать. Сначала надо было думать, зачем порошок подсыпать мне. Сама придумала эту ситуацию

ВЕРА. Да! Мы ведь тоже ради Галины Сергеевны можем сходить к ворожеям!

НАТАЛЬЯ. Да вы меня слышите или нет? Не делала я ничего, не делала! Ну, на минуточку подумайте, ну зачем мне это надо?!

ГАЛИНА. Мы сходим не к ворожеям, а к Дыроватому камню и помолимся. На дерево привяжем ленточки и загадаем желание. Он дарует всем мир и дружбу! И мы загадаем, чтобы у нас было всё хорошо! И у Игоря! И у Ларисы! И у меня!

Рыдает. Наталья тоже.

НАТАЛЬЯ. Никакой жалости, никакого сострадания, никакого уважения. Это ужас ужасный. Стакана воды не подадут, вот ведь злые бабки какие, а?

ВЕРА. Да, мы попросим у камня счастья себе! Камень очень сильный! У него пробитое сердце! Он поможет!

НАТАЛЬЯ. Правильно! С камнем разговаривайте! Когда вокруг живые люди – ну, что с ними говорить? На минуточку, ну?

ЛАРИСА. Мы пойдем к камню.

НАТАЛЬЯ. Да замолитесь идите! Идиотки старые! Это ужас ужасный. А вас, Игорь Петрович, я же просила просто проследить за нею, чтобы она ничего не сделала с собой. И объяснить ей как-то по своему, по-старчески, по-стариковски, как вы умеете, что ей хотят только добра, ну, не так? А вы что, на минуточку? Что вы тут создали за революционную ситуацию?

ГАЛИНА. Наталья, ты его знаешь?

НАТАЛЬЯ. Ну, а как нет-то?

ГАЛИНА. Это правда, Игорь Петрович?

ИГОРЬ. Ну, мы же соседи, а Наталья тут всегда бывала …

НАТАЛЬЯ. Я позвонила ему вчера, и пообещала ему денег даже дать за помощь.

ГАЛИНА. Это правда? Денег?

ВЕРА. Это подло.

ИГОРЬ. Она пообещала. Но я же не взял.

НАТАЛЬЯ. Ну, а что тут такого? Он на пенсии, любая подработка нужна.

ГАЛИНА. Крохобор. Скупердяй. Я давно заметила, что вы страшно жадный и любите деньги.

ИГОРЬ. Нет, Галина Сергеевна.

НАТАЛЬЯ. Мы познакомились еще весной. Я грядки садила, а он как раз приехал сюда жить. Телефонами обменялись. Вот и разговаривали пару раз. Ну, он не в моем вкусе. Тебя ведь, Галина Сергеевна, палкой не загонишь сюда, на дачу.

ГАЛИНА. Игорь Петрович, это правда?

НАТАЛЬЯ. Конечно, правда. Он мне позвонил, как вы тут объявились. Три дня назад. И всё рассказал про порошки, иголки, лезвия. Ну, всю чешую, которую вы ему рассказали сразу по приезду сюда. Про этот белый порошок всё рассказал. Это ужас ужасный. И каждый день я ему звонила, и он докладывал ситуацию. Я ждала, что вы вернетесь, ждала. На минуточку. Ехать сюда мне не было времени. И сил разборки устраивать – тоже.

ГАЛИНА. Как вы могли рассказывать ей такое личное, то, что я вам рассказала?

ИГОРЬ. Галчонок мой, мне хотелось помочь тебе в этой ситуации выйти из пике.

ГАЛИНА. Из пике?! Я в пике?!

НАТАЛЬЯ. Ты в пике.

ГАЛИНА. А я ему огород поливала, дура.

ЛАРИСА. А я тебе давно говорила, что ты дура. А ты не верила.

НАТАЛЬЯ. Она вам огород поливала? Серьезно? Не верю. Ей Богу. Она же то на балконе сидит в ясную погоду, книжку читает, устраивает себе солнечные процедуры, то в интернете общается в «Одноклассниках» со своими, то гуляет где-то. Чтобы она пол вымыла, или цветы полила хотя бы – да никогда в жизни. Бабушка у нас святое, бабушку не трогай, бабушка – священная корова из Индии, шляется, где попало и никто ее не тронь. Я ж говорю, что палец о палец не ударит, а тут вдруг чужим людям огород поливать. Ну, значит – пришла любовь, на минуточку, точно. Это ужас ужасный.

ГАЛИНА. А тебе что, завидно?

НАТАЛЬЯ. Конечно, завидно. А ты как думала, уважаемая? Я ведь одна сколько лет. Педагог по образованию, а на рынке хомячусь. Вы посмотрите на мои красные огрубевшие от мороза руки, на мое лицо красное. Это ужас ужасный. Кому я нужна теперь? С ребенком в сорок лет, со сраной двушкой и со сбрендившей бабкой.

ГАЛИНА. Мне бы сорок лет, я бы жила себе да жила. Нечего тут жаловаться.

НАТАЛЬЯ. Я торгую на рынке землей, семенами вот уже десять лет! Этот мерзавец бросил меня!

ГАЛИНА. Не смей так про моего сына.

НАТАЛЬЯ. Знаешь что, дорогая? Ты иди, встань на рынке поторгуй один день, а я посмотрю на тебя!

ГАЛИНА. Вот как? А ну – ушли все отсюда! Мне пол мыть надо!

Хватает ведро, тряпку, встает на колени, начинает мыть пол, рыдать.

ИГОРЬ. Галина Сергеевна, спокойнее …

ГАЛИНА. Уйдите отсюда, сказала!

ЛАРИСА. Галя, сядь …

ГАЛИНА. Вон все!

ВЕРА. Осторожнее, тут где-то черепаха ходит.

ГАЛИНА. Вон, сказала!

Мыла, мыла пол, села за стол, рыдает.

НАТАЛЬЯ. Это ужас ужасный. Я с вами с катушек съеду. Всё. Я пойду в баню, на минуточку. Мне грязь рыночную надо смыть, я баню, баню, баню себе затоплю!

Встала, ушла, хлопнула дверью веранды. Кастрюлька с водой на плите кипит.
Женщины и Игорь Петрович молчат. Вера Сергеевна всхлипывает.

ЛАРИСА. Она опять плачет. Ну что ты опять слезы горькие льешь?

ВЕРА. Не знаю. А всё время так. Даже ученики надо мной издевались. Скажут слово: война. И я плакать. Скажут: эшелон – я еще сильнее. Говорят: эвакуация – я вообще захожусь. А они смеются. Не знаю, почему. Я войны не видела, мне только отец рассказывал, он и сам маленький тогда был. Мама, отец и бабушка. И я так всё ясно запомнила, что сразу начинаю плакать, когда говорят эти слова. Что-то генетическое.

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Очень странно.

ВЕРА. И фильмы когда старые смотрю, про войну если, тоже плачу. «Семнадцать мгновений весны» или «Четыре танкиста и собака» - просто не могу, вся уплачусь. Как они там, бедные, в танке с собакой-то …

ЛАРИСА. Ты почему так много сегодня разговариваешь? Заткни фонтан. Не остановить.

ВЕРА. Я не знаю, что со мной. Наговориться не могу. Будто выговориться надо за всю жизнь. Будто выговариваюсь сегодня. Всегда молчки. А сегодня вот так вдруг. Простите. Но с кем мне разговаривать? Дома сижу в четырех стенках.

Молчание. Кастрюля с водой на плите кипит.

ЛАРИСА. Надо досыпать сахару и просто перемешать. Помогайте, Игорь Петрович. Банки стерилизованные, можно наливать варенье. Вы держите баночку, а я буду поварешкой наливать.

ВЕРА. Я тоже хочу.

Поставили тазик на стол, Лариса Сергеевна зачерпывает варенье, Игорь Петрович держит баночки. Долго молча пыхтят, разливают варенье.

ГАЛИНА. Что ты трогаешь его за руки?

ВЕРА. А что, он только ваш?

ИГОРЬ. Надо слизывать варенье с пальцев.

ЛАРИСА. Слизываю. С ваших тоже слизать?

ГАЛИНА. Нет, не надо. Вот так, хорошо.

ЛАРИСА. Не капайте, осторожнее.

ИГОРЬ. Я осторожно.

ВЕРА. Теперь надо сильно закрутить крышкой. Вы сможете?

ИГОРЬ. Ну а как нет-то?

ГАЛИНА. Крутите.

Молчат. Разлили варенье в несколько банок. Банки на столе выстроились, все стоят, смотрят на них.

ВЕРА. А в моем детстве в магазинах продавали варенье из грецких орехов и из лепестков розы.

ИГОРЬ. Ничего, Вера Сергеевна, спокойнее. Это выброс энергии. Вам надо.

ЛАРИСА. Господи, как у нас в России любят убогих.

ИГОРЬ. Что?

ЛАРИСА. Ничего.

ИГОРЬ. И вам, Галина Сергеевна, надо было оторвать этот виноград. Надо было. Всё правильно. Видите, светлее стало.

Молчание.

ВЕРА. Игорь Петрович, а вы любите своего сына?

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Не знаю. Скорее – нет, чем да. Нет, наверное. И потому он меня тоже – нет. Я же им почти не занимался. Между нами вот и выросла стена.

ВЕРА. А я вот ненавижу детей. Всю жизнь в школе, а ненавижу. И ненавидела. Они это чувствовали. Троглодиты. Если бы у меня были свои, я бы сидела за решеткой. Потому что я их поубивала бы сразу всех. Правда. Они в школе все надо мной смеялись. Придумали мне кликуху «Лохушка». Я же «Синий чулок», понятное дело. А что такое «Лохушка»? не знаю. Никто не знает. Я преподавала русский и литературу. А я ненавижу русский и литературу. Я вообще люблю биологию. Цветочки, гербарии, пестики, тычинки. Но зачем-то себя насиловала всю жизнь. Не знаю, зачем. Прожила жизнь в ненависти и в рабстве. Причем, я уже в 35 лет поняла, что что-то не то и не так идет. Но так и жила. Любила театр. Ходила каждый вечер в театр. Любовалась на красивых артистов.

ЛАРИСА. Сублимировала.

ВЕРА. Считай, что так. И на приезжих гастролеров ходила, денег не жалела. Приду после спектакля и полночи плачу.

ЛАРИСА. Вот так вот и появляется рак. Когда что-то тебя грызет изнутри.

ВЕРА. Ничего меня не грызет. Просто – тоска. В прошлом году я поехала в Испанию. Накопила денег. И что? Я уже не могу жизни радоваться. Я могу только страдать, чтобы – тоска зеленая была. Там все пьют, поют, пляшут, загорают, а я сижу в номере и читаю Достоевского, душу себе рву: мол – нет, нет, надо страдать! А с чего? Не знаю. Тосковала по России. А чего ей сделается без меня, России? Только дома это поняла. Что надо жизнью наслаждаться. Но уже было поздняк метаться. Великая русская литература. Бред. В Москву, в Москву, в Москву! Да бред! Сели бы в поезд да поехали. Какого черта ныть?!

ЛАРИСА. Хватит. Никому не нужны эти твои страдания. На хер, на хер, кричали пьяные пионеры!

ГАЛИНА. Очень однобокое восприятие русской литературы у тебя, Вера.

Молчание.

ИГОРЬ. А я когда весной приехал в дом, был пусто. Не шевелилось ничто. А потом вдруг одна муха прилетела, потом другая. Потом, смотрю, паук пришел и свил сетку в углу. Потом какие-то жуки побежали. Я рассыпал сахар и тут же накинулись на него муравьи – откуда они вылезли? Бабочка влетела в окно, мотылек давай биться о лампу, мышь в углу стала скрести и свой красный глаз косить на мой хлеб, который я оставил на столе. Вдруг всё ожило. Ничего не было, стоял пустой дом и вдруг все прибежали, как только я вошел в дом.

ГАЛИНА. Ну вот видите. Вы никогда не будете один. Всё к вам тянется и льнет. Всё просыпается. Когда вы приходите.

ИГОРЬ. Вы преувеличиваете. Просто это свойство природы.

Молчание.

(Вере). Вы не дорассказали тогда, а что там дальше было с теми цыганами?

ВЕРА. Рассказать? Сейчас расскажу. Так вот, эта цыганка вылезла из горящего шатра тогда, десять лет назад, и спаслась. А Кот остался в шатре, и она думала, что он погиб. Ее подобрали оборванную на станции железнодорожной люди какие-то добрые, вырастили, она выучилась на психолога и приехала снова в поселок работать. И тут зашла в ресторан и видит – люди, мужик старый и парень молодой. И парень молодой запел песню цыганскую. Ту самую! Она узнала в парне Кота и поняла, что папа его – тот самый гад, он расстрелял всех цыган!

ЛАРИСА. Какой Кот? Про какого кота ты рассказываешь? Про твоего, который усики теряет?

ВЕРА. Нет! Про Кота парня красивого! Тогда она вот этого соседа, который обгорел, загиптинотизировала, когда он пришел к ней лечиться от алкоголизма, и заказала ему спалить этого папу Кота и самого Кота. Но ей пришлось перелезать через забор вместе с этим зомби и потому осталась ниточка от ее платья на заборе, следаки это потом поняли. И пришлось застрелить этого зомби, почему-то, не знаю почему, и даже прирезать. Но он был так загиптинотизирован, что он пошел все-таки зарезанный с канистрой бензина к крыльцу, облил себя бензином и поджег. Сам сгорел, но дом остался. Ужас. Следаки все выяснили.

ЛАРИСА. Это какой-то ужас. Остановите её!

ВЕРА. Нашли 18 пуль у озера, где стоял шатер с цыганами десять лет назад, какие-то черепа нашли, цыганку эту вызвали. А она давай следаков гипнотизировать – мол, выведете меня отсюда. Но у следаков нервы – ого-го. Раскололи ее. И она созналась, что узнала по цыганской песне своего Кота через 10 лет в ресторане. А тот, оказывается, выжил тогда, десять лет назад, вылез из шатра, и хоть и обгорел, но лечился в Германии, ему там сделали пластическую операцию, и его было трудно той цыганке узнать. Короче, вот так раскрылось все, что скрывалось десять лет. Ужас просто.

ИГОРЬ. Это на самом деле было? Откуда вы это знаете?

ВЕРА. Это сериал по Первому каналу такой.

ИГОРЬ. Да. Наши сценаристы всё берут из жизни. Жизненная вещь.

Молчание. Все встали у окна. Вдруг по крыше веранды завколотили крупные капли дождя.

ГАЛИНА. Дождь идет.

ВЕРА. Надо же. Светит солнце, на небе ни тучки, а дождь идет.

ГАЛИНА. Плачет небо. Солнце плачет.

ИГОРЬ. Называется «Слепой дождь».

ВЕРА. Почему слепой?

ГАЛИНА. Он не видит, что туч нет, он неправильный.

ИГОРЬ. Как хорошо, что дождь. Не надо поливать.

ВЕРА. А там, где Дыроватый камень, тоже дождь?

ИГОРЬ. Там вся природа, всё, что есть на свете – тоже там. И дождь, и снег, и ветер.

ГАЛИНА. А как же мы пойдем туда? Мы собирались к Дыроватому камню идти.

ЛАРИСА. Я не пойду. У меня ноги не ходят. Я хожу в брюках, потому что ноги опухли. Чтобы не видно было. Стыдно говорить. Старая, всё разваливается, всё разносилось, пропало, истерлось, сдать надо на мыло, прогулы на кладбище ставят, правильно наталья говорит.

ИГОРЬ. А не надо ходить. Можете написать записку, я отнесу.

ГАЛИНА. А можно? Я тоже не могу, у меня стресс. И я не смогу видеть камень с дырой в сердце. Мне плохо станет. Лучше будет, если я его не увижу. Я сегодня, когда вас увидела с «черным сердцем», чуть не умерла, до сих пор руки дрожат.

ЛАРИСА. И что потом с запиской?

ИГОРЬ. Я ее там закопаю. Или – нет, повешу на дерево. У меня много носовых платочков, я могу завернуть и повесить.

ВЕРА. А поможет? Сбудется?

ИГОРЬ. Ну, если там миллион тряпочек завязано на березе. Значит – можно, значит – сбудется.

ГАЛИНА. Туда не зарастает народная тропа?

ИГОРЬ. Вот именно. И ведь тут главное – вопрос веры.

ВЕРА. Да, это вопрос веры. Мой вопрос. Я напишу. А вы отнесете.

ГАЛИНА. Как хорошо, что я вырвала этот девичий виноград. И откуда только силы взялись. Как тут светло стало. Будто свет включили. Будто я кожу содрала с себя. Осторожнее, тут под ногами где-то ходит черепаха.

ЛАРИСА. А вы сможете один за нас за всех сходить, Игорь Петрович?

ИГОРЬ. Ну, я же мужчина. Конечно, схожу. Садитесь, пишите.

Все трое сели, пишут что-то на листочках.

ВЕРА. А можно вопрос Веры, или, точнее, от Веры?

ИГОРЬ. Да, Вера Сергеевна?

ВЕРА. А можно, я буду вслух говорить, что мне надо? А то вы закопаете и никто не узнает.

ИГОРЬ. Но Дыроватый камень будет это знать!

ВЕРА. Вы думаете?

ИГОРЬ. Уверен! Он думающий камень! Это загадка природы, я думаю – думающий!

ЛАРИСА. Девочки, я в это не верю. Это всё – лирикоза. Это сильно лирично, красиво, но неправда. Это как с Богом: он есть, но его нет.

ГАЛИНА. Бог есть.

ЛАРИСА. Давай вслух. А потом я. Все по очереди. Чего нам прятаться друг от друга. Всё должно быть озвучено.

ГАЛИНА. Как-то нельзя про личное.

ИГОРЬ. Можно.

ЛАРИСА. Вы пьяные.

ВЕРА. С чего? С бутылки на четверых?

ЛАРИСА. Много ли вам, старым, надо.

ВЕРА. Я молодая. Я моложе вас на пять лет.

ЛАРИСА. Ну давай вслух, молодайка.

ВЕРА. На Новый год я всегда, пока бьют куранты, быстро записывала на листочке желания, потом так же быстро листочек сжигала, пепел бросала в бокал с шампанским и выпивала. Было противно, но кто-то сказал, что так надо.

ЛАРИСА. Сбывалось?

ВЕРА. Я не помню. Только помню этот ритуал. Я тут напишу три коротюсенькие мои желания и отдам вам на сжигание и на закапывание.

ИГОРЬ. Нет, нет, я не буду закапывать, а то получится как похороны. Я на дерево лучше повешу.

ВЕРА. Только перед этим сожгите. И пепел заверните.

ЛАРИСА. Мы совсем с ума сошли. Хватит! Вера, какие-то очень сложные у тебя задания. Прямо шаманство какое-то. Пойди туда, не знаю куда называется.

ИГОРЬ. Мне не сложно. Я сделаю.

ГАЛИНА. Вы чересчур симпатизируете Вере.

ИГОРЬ. Я вам всем симпатизирую. Боливар вывезет троих.

ВЕРА. Я хочу, чтобы был мир. Чтобы не было войны. (Плачет). Война, эшелон, эвакуация. Чтобы жить долго. Не знаю, зачем. Потому что всё, что было до сих пор – бессмысленно. Абсолютно. Мне вдруг так ясно это стало. У Галины Сергеевны вон был хотя бы утес, у Ларисы – дети, а у меня что? Нет, не вдруг ясно стало, а давно ясно стало. Ем, пью, куда, зачем, чего мне надо? Не знаю. Так что, мне ничего не надо. Так и напишу. Ничего мне не надо. Вот, держите. Можете повесить это на дерево и передать Дыроватому Камню.

ИГОРЬ. Повешу. У меня есть красивые носовые платки. Я заверну в платок. А один платок порву на веревочки. И привяжу.

ВЕРА. Да. Я прям вижу, как болтается на ветру возле белого камня, не обросшего мхом, мое желание. Продуваемое всеми ветрами. Рассвет, закат. Желание завернуто в платочек. А в платочке сгоревшая записка со словами: «Мне. Ничего. Не надо».

ГАЛИНА. Вот моя записка. Тут тоже написано «Мне ничего не надо». Только чтобы Наташа не ворожила против меня. Если это правда. А если мне показалось, то пусть она меня простит. У меня ведь всё было. Я вот отодрала когда сегодня этот девичий виноград, то вдруг поняла. У меня такого никогда в жизни не было. Так красиво всё было с ним, с моим мужем. Будто Бог дарит напоследок счастье, открывает мне глаза. Как у Татьяны: «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой». Я вдруг сегодня поняла эти строчки. Всю жизнь прожить ради одного красивого дня. Наливать в банки варенье и касаться руки другого человека. Я с ним тоже наливала так же вот варенье в банки. И так же он облизывал пальцы. Я поняла всё до глубины. Мне дал Бог это понять и вдруг успокоиться. Понять смысл жизни, для чего жила понять, и тихо уйти, улыбаясь, не цепляясь за жизнь, уйти самой, а не чтобы тебя в могилу толкали, и чтобы тебя не жрал рак. Как этот Девичий виноград сохнет по осени, листья опадают и он скелетом обнимает дом. Так же вот, как я обнимала его.

ВЕРА. Говорят, недавно в Италии нашли могилу Ромео и Джульетты. 500 лет назад в могиле похоронили его и ее. Лежат в могиле в обнимку два скелета.

ГАЛИНА. «Ночевала тучка золотая …» Я тоже бы так хотела. Вечно спать на его груди. Быть маленькой под защитой сильного. Чтобы он заступался и защищал и там, на том свете. У него сердце пробито, он - камень, но он - живет и защитит.

Молчание.

ЛАРИСА. Не сходи с ума, хватит.

ГАЛИНА. Ладно, вычеркиваю всё. Мне показалось про белый порошок. Не буду больше. Но всё равно думаю, что так.

ЛАРИСА. Не думай. И мне ничего не надо. Я хотела много чего написать: сыну - квартиру, дочери - машину, а сейчас вижу – не надо ничего. Пусть так живут. Жизнь борьба, два горба. Ну. А раз никому ничего не надо, то и нечего Игорю Петровичу таскаться в гору. И так хорошо. Уже ничего не надо.

ИГОРЬ. У меня есть желание.

ГАЛИНА. Правда?

ИГОРЬ. Я хочу вернуться в театр.

ГАЛИНА. Зачем? Раз у них другая концепция и они вас не любят, то зачем с ними дружить?

ИГОРЬ. Я привык. Скрипка. Пюпитр. Дирижер. Занавес взлетает. Жена сидит в углу и я ей подмигиваю, мы с ней будто заговорщики.

ЛАРИСА. Коньячок в антракте.

ИГОРЬ. Ну да. И коньячок в антракте для придания свежих сил.

ЛАРИСА. Хватит пить. У вас и так нос сливой. Тайный пьяница.

ИГОРЬ. У меня нос сливой?

ГАЛИНА. Нет, она выдумывает.

ИГОРЬ. По чуть-чуть можно. Хочу назад в театр. Ведь она еще там.

ЛАРИСА. Кто?

ИГОРЬ. Жена.

ГАЛИНА. И что?

ИГОРЬ. Хочу видеть ее каждый вечер на своем месте. И мигать ей.

ВЕРА. Вы же ее проклинали. Говорили, что она старая идиотка. Вы же ее не любите.

ИГОРЬ. Люблю. В театре, когда говорят: «Я тебя ненавижу», означает: «Я тебя люблю».

ВЕРА. Правда? А меня вы ненавидите?

ИГОРЬ. Люблю.

ВЕРА. Спасибо.

ГАЛИНА. А кого вы тут из нас ненавидите?

ИГОРЬ ПЕТРОВИЧ. Я вас всех люблю. Мы похожи.

ЛАРИСА. Да. Как клюшка с шайбой.

НАТАЛЬЯ (давно стоит в дверях). Ну, всё, досыть! Господи, ну, постыдились бы, старые старики, немощные, а такие разговоры. Тьфу! Ну, на минуточку, а?

Наталья вся в саже, семечки щелкает, плюет на пол шелуху.

Идите вон, сделайте что-то общественно полезное. Ну, грядки полоть идите, ягоды собирайте или еще что, а?

ГАЛИНА. Не твое дело. Колдовка.

НАТАЛЬЯ. Ужас ужасный! Вот бы вас на рынок на один день. Все бы болезни забыли. И всякую чушь нести перестали бы. Стали бы по-трезвому смотреть на жизнь.

ВЕРА. Да побейте же вы их, этих мух, Игорь Петрович!  Мух сколько! Побейте их!

ИГОРЬ. Это я с удовольствием.

Ходит, лупит мух газетой.    Несколько раз стукнул газетой по голове Натальи.

ИГОРЬ. Простите. Мухи. Ну. Всё? Ну, я тогда пошел? Порядок?

ГАЛИНА. Куда?

ИГОРЬ. Ну, пока светло, схожу к Дыроватому камню, отнесу ему ваши пожелания.

ВЕРА. Дак там нет никаких пожеланий. Останьтесь. Да, девочки?

ИГОРЬ. Ну, так и отнесу. Наше желание: «Ничего не хотим».

ГАЛИНА. Нет, хотим много, но не просим. Само придет.

ИГОРЬ. Придет. Я пошел?

НАТАЛЬЯ. Какой-то камень выдумал. Нет тут никакого камня. В камне не может быть дыры, на минуточку.

ИГОРЬ. Может.

ГАЛИНА. Конечно, может. Когда в него стреляют, то может и дыра образоваться.

НАТАЛЬЯ. Ужас ужасный. Если в него стреляют, то он развалится должен.

ВЕРА. А этот не развалился. Живет с дыркой в сердце.

НАТАЛЬЯ. Как красиво. На рынок, на рынок всех! Вы пойдете в баню?

ИГОРЬ. Я пойду не в баню, а встану на горе, постою, сегодня тяжелый день был. Постою. Это придаст мне силы.

ГАЛИНА. А мы тогда пока сварим еще варенья. И вам будет баночка. Это хорошее. Вишня с косточкой. Очень полезно, чистит желудок как камешки.

ИГОРЬ. Ну, а я оттуда на электричку и домой. Что-то не могу тут больше оставаться. Тем более – дождь прошел, поливать не надо. Сердце разболелось.

НАТАЛЬЯ. Я могу довезти всех в город. Как раз четыре места в машине. На минуточку.

ИГОРЬ. Нет, я проще так. Не хочу никого стеснять. Схожу. Посмотрю на камень и на электричку.

НАТАЛЬЯ. Ну, не надо так трагично и красиво, как в театре. Это ужас ужасный. А то прям мне видится, что вы на горе стоите и на скрипке играете. Старый вы уже играть – и на скрипке, и без скрипки. Посмотрите вон, на минуточку, в зеркало на себя, если давно не смотрели.

ИГОРЬ. Это зеркало надо выкинуть. Никто в него больше смотреть не будет.

Игорь Петрович стоит, смотрит на себя в зеркало, рубашку трогает. Слезы вытер.

НАТАЛЬЯ. Сейчас, разбежались, выкинули. Ага! Что это вы тут порядки свои устраиваете?

ВЕРА. Дак, может, мы с вами вместе на электричку?

ИГОРЬ. Нет, я хочу один.

НАТАЛЬЯ. Ну, вот мужики пошли, ну, хуже баб. Ноют, ноют, всё им не так. Чуть что – за сердце схватился, заорал. На мужские поступки не способны, на минуточку. Я понимаю, что баба любит ушами, ну что вы им тут плели и плетете?

ВЕРА. Подслушивать нехорошо.

НАТАЛЬЯ. Вы орали на весь лес. Что мне подслушивать? Им чешую несут, а они верят. Ему огород соседка слева посадила. Поливать – соседка справа. Полоть – соседка напротив. А они верят, дуры. Это ужас ужасный.

ИГОРЬ. А мне не трудно.

НАТАЛЬЯ. Какой Дыроватый камень? Ну, ты тут с детства, Галина Сергеевна, откуда тут камень? Не «дырявый», а «дыроватый»? Ты что-то такое слышала? Ну, нету же ничего!

ГАЛИНА. Есть. Появился.

НАТАЛЬЯ. Да что вы ему верите?

ЛАРИСА. Есть.

ГАЛИНА. Есть.

ВЕРА. Я – верю.

ГАЛИНА. Должен быть.

НАТАЛЬЯ. Знаешь, что, дедуля? Иди вон, не своди моих бабок с ума.

ИГОРЬ. Вон?

НАТАЛЬЯ. Вон. Всё, конец смены в пионерлагере. А вы собирайтесь, довезу вас в город.

ГАЛИНА. Я не поеду, там порошки.

НАТАЛЬЯ. Хватит сходить с ума, сказала, ну?!

ИГОРЬ. Вы ее сжить со свету хотите, вот такушки.

НАТАЛЬЯ. Вон, сказала! Баламутит мне воду!

Игорь Петрович пошел в двери, обернулся, сфотографировал Наталью.

Зачем вы меня сфотографировали?

ИГОРЬ. На память.

НАТАЛЬЯ. Ну и что? Я не боюсь. А что я такого сказала? Рассказывайте, кому хотите. Мне плевать, я от всех отбоярюсь. Я с рынка.

ИГОРЬ. А некому рассказывать.

НАТАЛЬЯ. Ужас ужасный. А у вас там есть функция «фотошоп»?

ИГОРЬ. Зачем?

НАТАЛЬЯ. Ну, надо. Фотошопа много не бывает, не знаете разве? На минуточку?

ИГОРЬ. Я потом верну вам рубашку. А той, моей, ворованной в магазине, мойте пол. Ладно?

Игорь идет по дорожке к своему дому. Женщины смотрят на него в окно.

ЛАРИСА. Варенье остынет и сразу его в холодильник. Или в погреб.

ВЕРА. Черт с ним.

ЛАРИСА. Ты и не плачешь, смотрю?

ВЕРА. А всё уже. Теперь смеяться буду всегда. Когда люди смеются, значит – они до пропасти дошли.

ЛАРИСА. Как красиво. И глупо. Всё знает, на всё у нее ответ. У нас каждый суслик – агроном. Ну, это решает вопрос. Решился? Он никому не достался. Никому не обидно. Он улетел, но обещал вернуться, наш Карлсон.

ГАЛИНА. Никому я не нужная, но горячая и южная.

ЛАРИСА. Ну, хватит, сказала?! Это только у тебя царапина, а ты зеленкой намазалась, будто – война. А ты что, Вера? Ну, что это у тебя в глазах похороны хомяка?

НАТАЛЬЯ. Так. Что стоим? Нечего стоять, на минуточку. Пошли.

ГАЛИНА. Зачем вот я оторвала девичий виноград? Теперь всё видно.

ВЕРА. А нечего прятать. Пусть всё будет всем видно.

ЛАРИСА. Наташа, ты стопила баню?

НАТАЛЬЯ. Никакой вам бани. Всё. Собирайтесь, поедем. На минуточку. Это ужас ужасный, что натворили тут. Конец фильма про немцев, пошли.

ГАЛИНА. Девочки, ляжем, посмотрим в потолок и помечтаем перед дорогой.

ЛАРИСА. Перед дальней дорогой.

Вера, Галя и Лариса ложатся на кровать, смотрят в потолок.

ВЕРА. Он дойдет?

НАТАЛЬЯ. Нет такого камня.

ГАЛИНА. Есть. Я ему очень благодарна.

ЛАРИСА. Кому?

ВЕРА. Камню?

ГАЛИНА. Игорю. Я поняла, что еще способна любить.

ЛАРИСА. Бредит.

НАТАЛЬЯ. Вставайте.

ГАЛИНА. Мы полежим минутку. Мы отдохнем.

Лежат, молчат. Птицы чирикают. Из-под кровати вылезла черепаха.
Галя встала, взяла черепаху на руки.

Вот она, Муся, вылезла на свет. Вся в пыли. Бедная. У тебя крепкий каменный панцирь, Муся. Никто не пробьет. Какая ты одинокая, Муся.

Целует черепаху. Стоит, улыбается. Смотрит в окно.
Снова припустил дождик. Солнце.
А дождь идет. Слепой дождь.

Темнота

Занавес

Конец


село Логиново, июль 2014 года