Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Я люблю Екатеринбург! Из газеты “Вечерний Екатеринбург”, сентябрь 2005 года

admin  — 06.11.05, 5:52 pm

интервью

Наша справка

КОЛЯДА Николай Владимирович, драматург, художественный руководитель «Коляда-Театра», главный редактор журнала «Урал», заслуженный деятель искусств РФ, лауреат бесчисленного множества разнообразных премий в области театра.

Родился 4 декабря 1957 года в селе Пресногорьковка Кустанайской области (Казахстан) в семье работников совхоза. После окончания Свердловского театрального училища работал актёром в Свердловском академическом театре драмы. За роль Малахова в пьесе Аграновского был удостоен премии Свердловского обкома ВЛКСМ. С 1978 по 1980 год служил в войсках связи УрВО. Заочно окончил московский литинститут им. Горького. Первый рассказ опубликовал в газете «Уральский рабочий» в 1982 году, затем печатался в газете «Вечерний Свердловск», журнале «Урал», сборниках молодых уральских писателей. В 1986 году написал первую пьесу — «Играем в фанты».

С 1992 по 1993 год жил в Германии, работал актёром в театре города Гамбурга. Сейчас преподаёт в Екатеринбургском государственном театральном институте на курсе «Драматургия».
Пьесы его студентов — Олега БОГАЕВА, Татьяны ШИРЯЕВОЙ, Надежды КОЛТЫШЕВОЙ, Анны БОГАЧЁВОЙ, Татьяны ФИЛАТОВОЙ, Василия СИГАРЕВА и других — привлекают внимание многих театров.
Сам Коляда — автор 90 пьес, в том числе «Мурлин Мурло», «Рогатка», «Полонез Огинского», «Мы едем, едем, едем в далёкие края», «Канотье», «Американка». Многие из них переведены на десятки языков мира. Спектакли по пьесам Коляды часто ставятся — как в России, так и за рубежом.

Из личных впечатлений: Николай Коляда очень простой, добродушный, отчасти весёлый человек. Не всегда понятно, когда он шутит, а когда говорит всерьёз. Мировая слава, похоже, никак не повлияла на его взаимоотношения с миром. Взваливает на себя много дел, поэтому всё время куда-то торопится.

Николай КОЛЯДА: «Я — счастливый человек»

— Когда-то вы из маленькой деревушки в Казахстане приехали в Свердловск учиться. Как он вам показался?

— Это было в 1973 году. Раньше я вообще не видел больших городов. Дальше железнодорожной станции Троебратное в 30 километрах от моей деревни никуда не ездил. Свердловск казался огромным, невероятно интересным, красивым, большим, высоким. Сейчас он становится с каждым годом лучше и лучше, но когда я приехал в первый раз, он произвёл ошеломляющее впечатление. Поначалу было по-настоящему страшно. Например, меня очень пугали трамваи. Слава богу, что первое время я жил на Шмидта, 90, в одноэтажном домике, снимал комнату. Обстановка была в достаточной степени деревенской, все удобства — на улице, так что к городской жизни я привыкал постепенно.

Но город — прежде всего люди, а никакие не здания и не архитектура. В 1973 году я познакомился с людьми, которые остались в моей жизни до сих пор. Этих людей я люблю, и счастлив, что они живут со мной в одном городе. Я поездил по миру, был в Аргентине, Уругвае, Египте, Америке, Франции, Англии… Где я только не был. Но милее, чем у нас в Екатеринбурге, мне не было нигде. Конечно, приятно бывает съездить куда-то на неделю или месяц. Один раз я даже полтора года жил в Германии. Но дом есть дом. В него всегда возвращаешься, здесь всё знакомо. Пошёл вечером после спектакля в магазин — все кассирши с тобой здороваются, спрашивают: как дела, что репетируете, а как ваши кошечки поживают? В общем, всякую приятную чушь, как будто в большой деревне продолжаю жить. Поэтому мне здесь легко и спокойно.

Меня иногда спрашивают: «Чего ты в Москву не едешь или за границу?» Да не хочу я никуда ехать и никогда не уеду. Где родился — там и сгодился. Какая разница? Провинция — это состояние души, а не географическое положение. Надо мне в столицу — пожалуйста, два часа на самолёте, и ты — в Москве. Вечером можешь назад прилететь. Это всё не имеет никакого значения — где ты живёшь. Хотя конечно, путь до признания у нас гораздо дольше. Например, мы ставим спектакль «Ромео и Джульетта». Проходит полгода, в течение которых все местные критики нас ругают, потому что всё якобы плохо. Потом на фестиваль «Реальный театр» приезжают московские и питерские критики и кричат «Ура, браво, гениально». Тогда все наши критики тоже кричат «Ура, браво, гениально». После этого спектакль начинают приглашать на фестивали, на «Золотую маску», и везде, везде, везде. С «Ревизором» — та же самая история. Все наши критики написали: «Грязь на сцене, Коляда, как всегда, в своём репертуаре, скандалист». Прошло
полгода, был фестиваль, где мы сыграли «Ревизора», все столичные критики заявили: «Грандиозно!», и наши критики стали писать то же самое. Признание твоих заслуг быстрее происходит в столице, поскольку там больше образованных людей, знающих мировой театральный процесс. Хорошо, наверно, было бы жить и работать в Москве, но я боюсь, что и потеряться так же легко. Необходимо тусоваться, петь в новогодних концертах, как делает Гришковец, во всей этой пошлости вселенской, которая валит на тебя с экранов телевизора, надо как-то участвовать. И сохранить в ней себя крайне сложно.

— А в провинции пошлости меньше?

— В столице, если ты публичный, что называется, человек, тебя в неё затягивает. Чтобы быть на плаву, надо всё время «мелькать», и это «мелькание» до добра не доводит. Увидел я как-то по телевизору одного артиста, из провинциального театра: он снялся в каком-то фильме, его пригласили в Москву. Смотрю — талантливый
парень, молодой, интересный. Прихожу в театр, говорю: «Какой невероятно одарённый артист появился! Надо посмотреть, что у него дальше будет получаться». И вдруг Олег, мой артист, заявляет: «Да подождите, Николай Владимирович. Скоро в новогодней передаче ваш молодой-талантливый будет песни петь». И я с ужасом подумал, что ведь действительно будет петь, обязательно. Эта всеобъемлющая пошлость, которая господствует в Москве, толкает их туда. Сохраниться почти невозможно.

— Ваш путь к признанию был тернистым? Или бывает хуже?

— Наверное, бывает и хуже. Не буду ныть по этому поводу: я
был нищий, но, собственно говоря, таковым и остался. Когда приезжаю за границу,
и рассказываю кому-нибудь, что у меня пьесы шли или идут в 120 театрах, что написал
90 пьес, из которых 60 поставлены, — люди делают большие глаза, им кажется, что
я миллионер или миллиардер. Но это совсем не так. Мой путь был трудным, но
прекрасным. Бывало очень сложно, тяжело, я был выгнан за пьянство из театра
драмы, учился в литинституте, работал на заводе Калинина сотрудником в газете, жил
очень небогато. Однажды потерял ключ от квартиры и две недели даже не запирал
дверь: прикрою только и иду себе на работу. Воровать-то нечего. Прекрасной была
жизнь. Нормально всё было. Я счастливый человек, у меня есть всё, что меня
радует.

— Театральная жизнь Екатеринбурга
достаточно насыщена? Её можно сравнить с питерской или московской?

— У нас есть очень много талантливых людей, на которых
следовало бы обращать внимание и чаще о них писать, снимать передачи, освещать их
талантливые спектакли. Я могу долго перечислять. Андрей ЕФИМОВ в театре кукол, «Провинциальные
танцы» Татьяны БАГАНОВОЙ, артисты Вячеслав МЕЛЕХОВ, Вероника БЕЛКОВСКАЯ, Ирина
ЕРМОЛОВА в театре драмы… В каждом театре есть какой-то замечательный огонёк. Другое
дело, что наши журналисты, не вам в упрёк, очень редко о них пишут. Я об этом
постоянно твержу. Когда мне в журнал «Урал» приносят какую-нибудь статью про
Бажова или Никонова, про что-то, касающееся истории Урала, пусть даже
слабенький материал, мы его тут же запускаем в номер. Потому что необходимо
создавать миф об Урале. Миф в хорошем смысле слова. Бренд под названием
«Екатеринбург» надо раскручивать и всячески поддерживать. Понятно, что у нас —
заводы, торговля, строительство, всё это очень важно, но о культуре и её
представителях тоже нельзя забывать. Талантливых людей у нас очень и очень
много. Может быть, не так, как в Москве. Но они есть.

— Банальный вопрос:
артисту трудно сегодня пробивать себе дорогу — на сцену, к признанию?

— Талантливому человеку всегда трудно. Так было, есть и
будет. Здесь надо углубляться в философские дебри, рассуждать, что такое
талант. Это вам профессиональные критики лучше расскажут. Но я всегда повторял
и повторяю слова Набокова: «Благословенна земля Россия, где господствует
прекраснейший из всех законов природы — выживание слабейшего». Не сильнейшего,
а слабейшего. Считаю, что все, кто занимается творчеством, искусством,
культурой, — люди слабые, зарабатывающие, как правило, мало, слабые физически и
вообще во всех отношениях. Но они-то как раз и выживут. Потому что такая
страна, непонятная. Везде, на Западе, на Востоке выживает тот, у кого зубы
острей и мускулы крепче. А у нас — всё по-другому. То, что слабый думает,
чувствует, хочет — всё равно становится главным. А сильный погибает. Не
погибает, но все его мысли, желания в «никуда» проваливаются.

— Какие пьесы сегодня
нужны?

— Хорошие. Про жизнь. Чтобы зрителю или читателю было о чём
поплакать и посмеяться. Люди платят деньги за билет, чтобы посмеяться, а потом
узнать себя и понять: «Ё-моё, ведь это же я! Моя жизнь!» И заплакать над собой.
И выйти из зала не раздавленным, а окрылённым. И пройти до трамвайной остановки
пятнадцать минут и о чём-нибудь подумать. Или вспомнить что-то важное. Это всё,
что может сделать театр.

— То есть конечный и
главный критерий — зритель?

— Конечно. Мы работаем для публики, для народа. Когда
говорят, что мы тут «самовыражовываемся» для себя, что у нас в зале два
человека, потому что нас никто не понимает, — чушь. Не верю я в такой театр.
Нет, пусть он будет и такой, конечно. Но стадионы собирать тоже ни к чему. Сегодняшнего
зрителя, поскольку народ устал от вранья, можно поразить только искренностью
необычайной. А искренности можно добиться в зале на 80, 100, максимум на 200—300
мест. Иначе начинается форсирование звука, гипертрофированные мизансцены, крик,
ор, шум. Это уже не театр, а что-то другое.

— Вы известный
драматург, театральный режиссёр, актёр, редактор журнала «Урал», руководитель
театра, преподаватель… Не слишком ли много "амплуа" для одного
человека?

— Я всё успеваю, потому что не хожу, а бегаю; не
переваливаюсь, а ношусь; ложусь поздно и встаю рано. И всё делаю быстрее, чем
кто-либо другой. В том числе — соображаю. В силу характера или воспитания, но
мне всё надо делать быстро. Например, девочка в фойе пол моет, водит шваброй
так медленно-медленно. Я не выдерживаю, подхожу, хватаю тряпку и мою всё за
несколько минут. Результат тот же самый, но в несколько раз быстрей. А они всё
делают в 10 раз медленнее — и студенты, и сотрудники в журнале. Придут в два
часа на работу, включат компьютер, зайдут на порносайт, чаю попьют, кофе… Я так
медленно не живу.

— А пьесы пишете тоже
быстро?

— Пьесы пишу долго, это — совсем другая вещь. Правда, давно
уже ничего не писал, за исключением театральных сказок, они не требуют такой
концентрации и аккумулирования энергии, как пьесы. Сказку можно написать за 2—3
часа и быстро сдать. А серьёзную, большую пьесу надо писать в течение 2—3
месяцев, чтобы тебя никто не дёргал, в тишине, на даче. Чтобы почувствовать,
что там тебе «сверху» говорят. Но сейчас занимаюсь в основном театром: я здесь
менеджер, уборщица, директор, режиссёр, артист и всё что хочешь, поэтому мне
некогда. Когда всё наладится и пойдёт по накатанным рельсам, тогда сяду, буду
писать. А исписаться не боюсь. По-моему, если ты что-то умеешь, ты это будешь
уметь всегда. Просто приходит что-то новое, и ты пишешь иначе.

— Вы два года
прослужили в армии. Это было потерянное время?

— Это было так давно… Меня забрали из театра. Было ужасно:
дедовщина и всё такое прочее, давление на личность. Началась афганская война, и
я чуть было не уехал в Афганистан. Но, с другой стороны, приобрёл какой-то
жизненный опыт. Умею стрелять из винтовки, знаю азбуку Морзе, могу копать
канаву «от забора до обеда». Между прочим, спасся тем, что учил наизусть всего «Евгения
Онегина». И выучил. Вчера, кстати, включил телевизор, а там идёт английский фильм
«Евгений Онегин». Когда там запели «Ой, цветёт калина в поле у ручья», у меня
глаза на лоб полезли. Так коверкать сюжет — всё равно, что на деревянных ложках
играть музыку Чайковского. Как в анекдоте…

— А вообще, как вам
Европа по сравнению с Россией?

— Смотря какая страна. В Германии, например, замечательно,
чисто, аккуратно. К концу своего полуторагодичного пребывания там я выучил язык
и до сих пор говорю достаточно свободно. В России в 1992 году было трудное время,
а меня пригласили в Германию на стипендию. Я там сидел, «жировал», пьесы писал
на компьютере. Написал «Канотье» и многое другое. Но жить там не хочу. Съездить
на неделю, встретиться со знакомыми, каких-нибудь дешёвых тряпок купить на
распродаже — это да. А потом всё. Домой. Потому что там скучно до невозможности,
можно с тоски помереть. Их изобилием можно наслаждаться неделю, две, три, а
потом оно встаёт поперёк горла. Неинтересно. Звонила мне как-то одна знакомая,
жена очень важного нашего политика, не буду называть его имени. Богатые до
умопомрачения. У них тут, на Малышева, целый этаж, роскошная квартира, мерседес,
дача пятиэтажная, собрание картин, Репин, Малевич, всё-всё-всё есть. А мы — в подвальчике,
а у нас душа нет, мы линолеум купили недавно с большим трудом, стол. Она
сначала хвасталась, хвасталась, а потом вдруг говорит: «Коляда, ведь ты
понимаешь, что самая счастливая жизнь — у тебя». Говорила искренне, и я с ней
полностью согласен. Ну, накопил ты миллион, два, три… А дальше-то что? А у нас
интересно, каждый день что-то новое. То один артист запил, то второй… Каждый день
какие-нибудь проекты. Домик вот поставили у входа в театр, спектакли репетируем,
радуемся, веселимся, хохочем. Компания просто замечательная: 54 человека у меня
в театре работают, один другого лучше. Есть, конечно, проблемы, но мы — единомышленники.

— Вы чем-нибудь
увлекаетесь, кроме театра?

— Мне некогда коллекционировать спичечные коробки или марки.
Занимаюсь только театром, прихожу домой и падаю от усталости.

— А кто сегодня
поступает в театральный институт? Ради чего?

— Поступают в основном сопляки и соплячки, которые ничего не
понимают — ни в жизни, ни в театре, ни в драматургии. Но это не имеет никакого
значения, были бы кости — мясо нарастёт. Некоторые хотят писать пьесы, быть
полезными. В глубине души у многих сидит мысль, что профессия драматурга — очень
простая. Пишешь себе диалоги и легко рубишь «бабки». Они глубоко ошибаются, и к
концу пятого года обучения это понимают. Есть, слава богу, и такие, кто хочет заниматься
серьёзным творчеством. Пример тому — Сигарев, Богаев, Богачёва, Колтышева, Архипов…
Они все мои ученики. Сигарев сегодня самый известный драматург в Европе. То же
самое Богаев, лауреат всяческих премий. Саша Архипов сейчас уехал на фестиваль
новой драмы, его пьесу «Дембельский поезд» поставили театров 20 или 30 в России
и за рубежом. Кто-то более успешен, кто-то менее, но я рад, что сумел заразить
их настоящим театром.

— У вас есть в
Екатеринбурге любимые места?

— Не могу сказать, что люблю Плотинку, по-моему, она голая и
противная. Не могу сказать, что мне нравится новое здание театра драмы (в
отличие от старого), хоть я проработал там 10 лет, поставил много спектаклей. Оно
похоже на саркофаг. Ленина, 69 корпус 10, наш театр — вот самый дорогой сегодня
адрес. Больше всего в Екатеринбурге люблю места, адреса, здания, где
приходилось жить и учиться. Их очень много. Некоторых уже нет на карте города,
в других разместились магазины или живут другие, незнакомые мне люди. Проезжаю
мимо них и думаю: «Да, здесь прошла жизнь…».

— Ваша знаменитая
тюбетейка — талисман?

— Ну, во-первых, она прикрывает лысину. Во-вторых, просто
красивая театральная вещь. Мне в ней нравится. Может быть, потому, что жил в
Казахстане, там все казахи в них ходили. А я всегда хорошо относился к казахам:
интересная культура, ментальность, речь. Мне надарили этих тюбетеек штук
пятьдесят. Куда их девать? Все на одну голову не наденешь. Так я придумал их
задействовать в спектакле «Ревизор». Все наши артисты сейчас ходят в моих
тюбетейках. Костюмы русские, а на головах — тюбетейки. Они меня спрашивают: а
что это означает? Ну, отвечаю: критики посмотрят и напишут: поскреби русского —
увидишь татарина. Критики в этом разбираются. Сейчас, вообще-то, многие стали
носить тюбетейки. Всё у меня воруют!

— Каковы ваши
отношения с богом, с церковью?

— Может быть, верю, а может — и нет. Не знаю. Об этом не
думаю, потому что в церковь ходить некогда. У меня есть своя молитва, которую читаю
по утрам — «Молитва оптинских старцев». Всегда крещусь, когда проезжаю мимо
церкви, но когда был там последний раз — даже не упомню. Я в любовь верю.
Говорят, что бог — это любовь. Банально, но правда. Если любишь своё дело, у
тебя всё получается.

— Откровенно: если бы
вас всё же позвали руководить большим театром в Москве или Питере, согласились
бы?

— Надо подумать. Вряд ли меня кто-то позовёт, во-первых. А
во-вторых, никуда я не поеду. Мне и тут хорошо. Здесь мой дом. Кстати сказать,
вспоминаю Владимира Акимовича КУРОЧКИНА, главного режиссёра нашей музкомедии.
Поехал в 54 года руководить театром в Москве — «сожрали» его там, помер. ЖИГУЛЬСКИЙ
Юрий Ефимович тоже уехал в Москву, командовать ТЮЗом. Здесь он гремел на весь
город, на улицу не мог выйти, женщины тут же на шею вешались. А там и его «сожрали»:
где он, кто он — никто не знает. Таких примеров — море, их можно перечислять
бесконечно.

— Какого зрителя вы
считаете своим? Как вам тот, что имеется?

— Нормальный зритель. Бывает, что приходят люди от театра
совсем далёкие, считающие, что спектакль должен быть как приятный ужин при
свечах. Приходят образованные. Но настоящих ценителей театра не так уж много. Думающей,
читающей, публики нам не хватает. Народ идёт на Ольгу Дроздову, Дмитрия Певцова,
Дмитрия Нагиева и прочих, чтобы поглазеть на звёзд. Об искусстве, как таковом,
никто не думает. Но нашей публикой я доволен.

Интервью подготовил Алексей СМИРНОВ.