Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



“Светило казахской поэзии”

admin  — 08.10.12, 10:43 pm

интервью

В «Коляда-театре» короткий перерыв между репетициями. Только что  завершился прогон спектакля «Слуга двух господ». Актёры катались по площадке в ошмётках арбуза, засовывая корки себе в трусы, жарили на сцене картошку и танцевали под «Зурбаган».

Худрук театра, режиссёр, драматург и педагог Николай Коляда за время репетиции успел побыть и диктатором, и мамашей, то матерясь, то заботливо интересуясь у заслуженного артиста России: «Фёдоров, где твои штанишки?» В ответ актёры, импровизируя  по ходу действия, называли его со сцены «светилом казахской поэзии». Все, кажется, получают искреннее удовольствие от процесса, но на разборе полётов худрук выглядит недовольным:

 – Нет легкости! Текст должен лететь, чушь там все! – обращается он к артистам, подглядывая замечания в большой тетради, –Вот куда ты с этим матрасом вышел? Таскание должно быть от любви, а не от режиссуры!

Наконец, Коляда скрывается в небольшом кабинете администрации, который он, похоже, делит еще с тремя людьми, на ходу прикрикивая на труппу, чтобы не разбегалась, и говорит мне, что у него только пятнадцать минут.

Опускаясь в своё кресло, Коляда выходит из образа раздраженного режиссера и, надев тюбетейку, с немного
скучающим видом отвечает на вопросы.
 

– Вы всегда такой нервный на репетициях?

– Что, есть ощущение, что я сильно трачусь? Нет, это я так. Ведь вся эта работа в радость. Если артисты огорчают, то я знаю, что на них надо наорать. Они все сделают, конечно, но нужно, чтобы дисциплина была, чтобы учили тексты и все такое прочее, поэтому покрикивать на них надо. Если я, бывает, куда-то уеду – звоню помощникам узнать, какая ситуация в театре, чтобы они мне доложили все честно и откровенно. Бывает, что если меня нет, то артисты начинают распускаться. Они как маленькие дети. Нет воспитательницы – начинают баловаться, начинают придуриваться, начинают на сцене "колоться", смеяться и друг друга мешить.Помимо 65 сотрудников театра, у воспитателя под опекой актёрский курс и студенты-драматурги.  

– Вы считаете, что драматургии можно научить?

– Можно. Скажем, поступает ко мне человек с какой-то творческой работой, это либо стихи, либо проза, либо драматургия, и я вижу, что человек достаточно способный, что он может быть чем-то полезен для театра. Но он приносит пьесу про свинцовые мерзости жизни.  А это у него плохо получается: либо какой-то повтор и "колядизмы", либо «сигаревщина», либо еще под кого-то… Просишь его написать что-то другое – не получается, еще что-то – не получается. Самый беспроигрышный вариант попросить написать сказку, когда есть точные персонажи и не надо придумывать уже обозначенные характеры. Решили, скажем, Медведь с Зайцем жить в избушке, а Волк и Лиса решили их оттуда выгнать. Начинает писать – все
получается сразу. Конечно, есть какие-то технические прибамбасы, которым я учу: завязка, развязка, кульминация, тыр-пыр-шмыр. Этому можно
научить. Но вырастет драмодел,  будет зарабатывать деньги, писать что-то без души, но достаточно грамотно. И все равно у него будет профессия в руках.   

– Новый Сигарев появился?  

– Появилось много, даже лучше Сигарева. Но Сигареву больше повезло, он
везунчик. Ему повезло с первой пьесой «Пластилин», повезло с Серебренниковым. Это ведь тоже очень важно – заявить о себе громко. Появился Валера Шергин, появилась Ярослава Пулинович. Она совсем другая, но ее пьесы ставят в каждом втором театре в России. Появилась просто замечательная Ирина Васьковская, ее пьесу я буду ставить у себя в театре. Такая шикарная девка, просто роскошная. Им меньше везет. Может быть, не такие острые темы они поднимают, как у Сигарева…

– Вы сейчас с ним общаетесь? 

– А он здесь живет, в скверике. Конечно, общаемся. Когда он выпимши – он всегда заходит, поздно ночью. Но у нас разные взгляды на жизнь. Мы и с Пулинович разругались один раз, полгода не разговаривали. Еще с кем-то ругался… У меня тоже ума-то нет. Они уже закончат институт, а я всё продолжаю с ними как со своими детьми: не делай так, не делай сяк… А
не надо уже. Они сами знают, что и как делать, не надо лезть в чужую жизнь. До старости же учить не будешь. Надо отойти в сторону и молчать.

– Что вам интереснее, учить играть или учить писать?

– Все интересно, поскольку это все равно одна и та же профессия. Я людей
театра воспитываю. Все весело. Я счастливый человек, я занимаюсь любимым делом, за которое еще и получаю достаточно приличные деньги. У меня
свой театр, я тут начальник, командую. Казалось бы, бедный-несчастный театр в избушке, но мы много зарабатываем денег, я купил театру шесть
квартир, много ездим, много приглашений за границу, на всякие фестивали…

– А что с новым зданием театра? 


Ну, старое здание нам дали в бесплатную аренду на 10 лет, но всё тут сделать пришлось самим. Ничего не было практически, стояли голые стены. Тот кинотеатр "Истра", здание которого нам отдают, его ремонтируют, и что-то там будет. Когда? Все зависит от правительства Свердловской
области. Я его отремонтировать не могу, пусть они занимаются. Не мне же они его делают – для города. Господи, для богатого Екатеринбурга, для
богатой Свердловской области. Для Урала 30 миллионов рублей – да за полгода сделали бы все, если б захотели!  Но не хотят! Министерство
культуры не хочет, потому что к ним надо ходить в мягких тапочках, кланяться, разговаривать. А я не хочу разговаривать и в мягких тапочках ходить. Все время говорят, у Коляды дурной характер, что он не умеет ладить, он со всеми скандалит, он тыры-пыры-нашатыры. Я не червонец, чтоб всем нравиться.

«Солнце казахской поэзии» мечется по кабинету с сигаретой в зубах, открывая и закрывая форточку, разрываясь между желанием покурить в небольшой перерыв и опасением запустить в неотапливаемое помещение сквозняк. Во время прогона Коляда выходил из зала, чтобы принести электрический обогреватель, а перед началом репетиции озабоченно предлагал актёрам поддеть что-нибудь шерстяное под цветастые шторы и фартуки, в которые они были закутаны. Отопления в театре нет уже несколько дней.

– Отопление не дали. Ни сюда не дали, ни мне домой. Сегодня еще ладно, а послезавтра мы играем «Короля Лира», где у меня главная роль, и там всё – вода, краски, надо всем мыться-умываться. И там все простудятся к черту! Простынут все!

– Подобные сложности мешают творчеству или, наоборот, провоцируют на него?

– Помогают! Искры летят! Все это в нерве, в скандале, со всеми в конфликте – драматургия возникает. Если все плохо, даже не надо придумывать конфликт.  «Нас обосрали в интернете!» –  что-нибудь такое…

– В новом спектакле «Слуга двух господ» у вас звучат слова: «В этой избушке никогда не было и не будет театра» – это самоирония или ответ критикам?

– Ну почему, в интернете так пишут часто про нас. Когда были вступительные экзамены в театральный, ребят спрашивали: «Тебе чего хочется – в кино сниматься или в избушке играть?» То есть, к Коляде идти или в кино сниматься? Да ну их…

Один человек местный, он в других театрах работает, сказал: «Я не посещаю дворовые театры и клубы по интересам». Было достаточно обидно. Но это его мнение, пусть он думает что хочет.

– На ваш конкурс драматургов «Евразия» приходит все больше текстов, а количество талантливых вещей среди них увеличивается?

– Всегда из навозной кучи выбирается 10-15 пьес. В прошлом году пришло 600 с лишним пьес. Потом, в этом году, мы сделали возрастной ценз от 35 лет, пришло 330. Но, как и раньше, хороших – 15, не больше.

– Вам талант в человеке сразу заметен?

– Ну да, просто интуитивно вижу, много лет работал в театре. Приходит ко мне, скажем, артист работать. Максим Чопчиян, на которого я сегодня орал, закончил кукольное отделение, а не драматическое. Пришел он ко мне три года назад, сел напротив меня и говорит:  «Я из театрального института, хочу у вас работать». Я говорю:

– А что ты у меня в театре смотрел?  

– Не, я у вас не был ни разу, – отвечает,  – Я просто у вас хочу работать и всё.

Сидел и улыбался очень хорошо. Я сказал: «Все, приходи на репетицию завтра». И я угадал. Потому что у него была улыбка открытая.  Сейчас играет Григория-Самозванца в «Борисе Годунове» и еще несколько больших ролей. А есть люди, у которых – сразу вижу – не та группа крови.

– Уральская драматургия – это драматургия «антимосковская»?  

– Когда читаешь пьесы моих студентов и пьесы человека, не принадлежащего к какой-то школе, к какому-то мастеру, это сразу видно. Мои более грамотно строят пьесу, знают, что такое исходное событие, завязка, мысль, слово, характер, боль – то, чему я их учу постоянно. Есть талантливые пьесы, которые приходят на конкурс, я им даже давал какие-то
призы, но видно, что у человека нет школы. А сказать ему, приходи ко мне учиться и сорока, и волчица, я не могу. Всех не обогреешь, во-первых, а во вторых – это не мое дело. Литературный институт никаких драматургов не выпускает, несмотря на то что их там долго учат, по пять лет. Гении выходят, которые уходят в трясину, в болото, в чернозем. У моих больше нормального образования, они больше знают, что такое драматургия, они больше знают, что такое театр, изнутри его знают, а не пишут пьесы для вечности. А есть люди талантливые, но они не знают, с какой стороны на сцену выходить. Театр должен быть в крови у драматурга.

А против Москвы или против кого-то… Честно вам сказать, я чувствую такую свою уверенность, что мне не хочется ни с кем соревноваться, кому-то что-то доказывать.

Тут режиссёр начинает выводить на попавшейся под руку бумажке «Н.Коляда» с затейливыми хвостиками и солнечными лучиками вокруг.

 – Я абсолютно уверен в том, что я делаю, – продолжает он, слегка нахмурившись, – Я делаю все правильно. Это не самоуверенность, это какая-то сила, которую я чувствую в себе. Я делаю все абсолютно точно верно, кто бы мне чего не говорил, не тявкал, я чувствую. И эти другие чувствуют, все эти злобные москвичи, которые на меня катят бочку, они тоже чувствуют – и побаиваются. К чему это я сказал? Не знаю, просто
так. Об этом я думал вчера и позавчера.

Антон Бенедиктов
"Русский репортёр", 08.10.2012