Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Калигула

admin  — 05.09.19, 3:15 pm

новости
сохранить пьесускачать

НИКОЛАЙ КОЛЯДА



КАЛИГУЛА
Пьеса в двух действиях

Действующие лица:

КАЛИГУЛА

ПАРИЙ
СЕНИЙ
КАССИЙ
КЛАВДИЙ, 1 сенатор
ЮЛИЙ, 2 сенатор
АГРИППА, 3 сенатор
ЮЛИЯ
КЛАРИССА
КЛИНИЯ
КОРНЕЛИЯ
КАТУЛЛ, поэт
ЦИНИЙ, молодой человек
ЛУЦИЙ, молодой человек
1 АКТЕР
2 АКТЕР
3 АКТЕР
4 АКТЕР
НЕМУШКА, немой раб Калигулы

Пьеса не претендует на историческую точность.
Однако, всё происходит в Риме, в первом веке нашей эры.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Первая картина

На крутом берегу реки на камнях сидят мальчишки. Им по 12-13 лет. Берег реки глинистый, крутой, в береге вырыты норы. Кажется, что это кошки живут там, их много, они гуляют по берегу, прячутся в норы, дерутся, а потом валяются и облизывают друг друга. Иногда кошки подходят к мальчишкам и трутся об их спины, но мальчишки не обращают на них внимания.
В одной из нор - ЮЛИЯ, она лежит на спине, высунувшись из норы, греется на солнце.  Мальчишки оборачиваются на нее, а она не смотрит на них.
Яркое солнце прыгает в реке, река катит волны к берегу. Солнечная вода бликами прыгает по загорелым лицам мальчишек. КАЛИГУЛА, ПАРИЙ, СЕНИЙ и КАССИЙ бросают по очереди камешки по воде, камешки чиркают. Кто больше наберет?

КАЛИГУЛА. Я говорил, что буду первый! У меня камень прыгает по воде восемь раз. А у тебя и у тебя даже три раза не получается. Чпуньк! – и тонет! И у тебя! (Смеется).

ПАРИЙ. Ты пойдешь купаться? Будем купаться голыми.

КАССИЙ. Она смотрит.

ПАРИЙ. Пусть смотрит. Она увидит у меня бимбале, она такого не видела. (Смеются).

КАЛИГУЛА. Не слышите? Мой камешек летит восемь раз. А ваши – тонут после третьего!

ПАРИЙ. Ты дурак, Калигула. Стрекозяблик ты. Пойдем, Сений, Кассий! Пойдем купаться?

КАЛИГУЛА. Ласточка моя, ты сказал - я дурак?

ПАРИЙ. Я тебе не ласточка. Да, дурак, Калигула. Восемь, восемь. Всё равно ты дурак. Тебя ведь не Башмачок звать. Тебя надо звать Рваная Подошва. (Смеется).

КАЛИГУЛА. Я дурак? Я дурак? Я дурак? Что, Парий?

ПАРИЙ. Пусть она посмотрит на моё бимбале. Подойти и показать ей? Дура, водится с Калигулой. А у него тут вообще пусто. Пусть порадуется, да? (Смеются).

КАССИЙ. Рваная Подошва – красиво. Мне нравится!

КАЛИГУЛА. Нет, я Башмачок, ласточка моя!

ПАРИЙ. А еще лучше: Грязные Сандалии. А еще лучше: Вонючие Солдатские Портянки!

КАЛИГУЛА. Нет, я Башмачок, ласточка моя! Немушка, что ты молчишь? Подтверди?

Немушка смеется, кидает камешки в воду.

ПАРИЙ. Ага. Башмачок, Кругляшок, Голышок. Дурачок! Кого ты называешь ласточкой, дурак?

КАССИЙ. В огород бы тебя вместо пугала! Ласточка ты наша! (Смеется).

КАЛИГУЛА. Ты попробуй бросить камешек! У тебя не выйдет и четырех раз! Вы мне завидуете! Мой камень скользит по воде восемь раз! Ты, ты и ты – вы все мне завидуете!

КАССИЙ. Какой набитый дурак. Стрекозяблик какой, а?

Молчание.

Калигула вдруг встает, улыбается, отходит в сторону, сплевывает и говорит совсем другим голосом:

КАЛИГУЛА. Я фильдеперсил твою сестру.

ПАРИЙ. Урод.

КАЛИГУЛА. И твою сестру я тоже чпондилюлил.

СЕНИЙ. Гнида какая.

КАЛИГУЛА. Не веришь? Спроси её. И её.

КАССИЙ. Ты врёшь, Рваный Сапог. Ты всё врёшь. Выдумал: «фильдеперсил», «чпондилюлил». Вонючка солдатская, подстилка.

КАЛИГУЛА. Нет, это правда. Ты же знаешь, что это правда. Вон, в той норе. Кассий, какой противный, бабский голос у тебя. Кассий, какая у тебя молодая, подвижная мать, она тоже пришла ко мне туда, три дня назад, в мою нору.

КАССИЙ. Я убью тебя.

КАЛИГУЛА. За что? Я их не просил. Они сами. Убей тогда их. Почему меня? Я виноват только в том, что мой камень летит до середины реки и восемь раз подпрыгивает. Ты завидуешь! Ты завидуешь еще тому, что я красивый, меня все любят. А тебя, тебя и тебя – никто не любит. Вам уже по 14 лет, а вы только болтаете, что вы спали с девками. Даже грязные рабыни не захотят с вами, прыщавыми и грязными, спать. А со мной спят все, хотя мне только 13 лет.

КАССИЙ. Заткните глотку этой мрази!

СЕНИЙ. Ты всё врешь, урод! Ты урод, каких свет не видывал. Ты всё врёшь. Ты всю жизнь каждую ночь трахал только свою руку и больше ничего.

КАЛИГУЛА. Милый Сений, я не узнаю тебя. Что случилось? Может быть, мне надо рассказать, что ты делал с моим бимбале, когда мы неделю назад были с тобой вместе в этой самой норе, что у меня за спиной?

СЕНИЙ. Заткнись, урод, я же сказал тебе?! Он всё врёт, не слушайте его!

КАЛИГУЛА. Я помню хорошо твою узкую, гладкую, крепкую, как орех фуфу. Тебе же понравилось? Немушка, ты же был рядом? Ну, подтверди мои слова? Как там в стихах: «Волосы выщипал ты на груди, на руках и на икрах! Да и под брюхом себе начисто ты их обрил! Все это ты, Сений, для любовницы делаешь, знаем! Но для кого ты, скажи, задницу брил, Сений?».

Калигула смеется, Немушка мычит от удовольствия.

СЕНИЙ. Какая мразь, он всё врет, не слушайте его! Его надо утопить, разрезать на куски! Поганый урод, гнида!

КАССИЙ. Ты врешь, Калигула. Сений, скажи, что он врет?

КАЛИГУЛА. Кассий, слова придумали люди, чтобы скрывать свои мысли и чувства. Сений, ну, не надо так меня ревновать к Юлии. Ведь с ней мне хорошо, как с женщиной, а с тобой – как с мужчиной. Ну, или как с мальчиком. (Хохочет).

ПАРИЙ. Членосос какой, а? Он врет. Он знает, что мы его не тронем, ведь он сын Германика и Агриппины. Мы тебя только из-за них не трогаем! Ты понял это?

КАЛИГУЛА. Я твоё «понял» на моем бимбале «помпонил». Понял? (Хохочет). Я не вру. Ты видишь, что Сений молчит, что он не отпирается, он понимает, что мужчина не должен лгать, ведь так, Сений?! Или ты, Кассий, ревнуешь? Ведь я его, а не тебя погладил по спине сегодня, когда его камешек долетел до середины реки. Но нет, не бойся! Я просто его похвалил, как Боги хвалят своих детей за то, что они что-то делают умело, понимаешь?

СЕНИЙ. Урод. Я задыхаюсь. Урод! Он всех смешивает с грязью! Свинья, шакал вонючий!

ПАРИЙ. Пусть. Не трогайте его. Он эпилептик. Я видел один раз, как он бился в эпилепсии, меня вырвало.

КАЛИГУЛА. Хорош соболёк, да помят. (Смеется). Сений, или ты ревнуешь меня к своей сестре, или к его матери, или ко всем, кого я имел? Но у меня их было триста, или больше. Я всех забыл. А сколько было у вас? Никого и ничего, да?

КАССИЙ. Заткнись! Он перед ней красуется, она слушает его!

ПАРИЙ. Чтоб ты сдох, вонючка! Ты, Рваный Башмачок, Рваная Дырка! Тебя с детства трахали солдаты, весь легион, все, кто хотел и как хотел, ты жил с ними столько лет и тебя пользовали! Тебя называли: «Наш Башмачок!», так, да? И как было не засунуть бимбале в такой красивый башмачок? Что, не так? Так! Как было не отфильдеперсить такого сладкого?

КАЛИГУЛА (улыбается). Ты сам сказал: я сладкий. Я красивый. Я божественный. Я выше Бога. Но я не твой. Что ты клюв раззявил?

СЕНИЙ. Ты сдохнешь, стрекозяблик, а я плюну в твой гроб!

КАЛИГУЛА. Какой нервный. Я Калигула, я Башмачок, а не Рваный Сапог. Рваная Дырка это ты, Сений. Я могу восемь раз за ночь, а ты ни разу. Юлия подтвердит. И твоя сестра, и твоя, и твоя мать. А вы – кинеды. Грязные кинеды.

СЕНИЙ. Сдохни, грязный членосос! Это ты кинед! Хватит терпеть! К черту Германика и Агриппину! Бейте его!

Они сцепились, катаются по камням, дерутся. Калигула сильнее, несмотря на возраст и маленький рост. Немушка мычит, оттаскивает мальчишек от Калигулы.
Разбежались. Юлия смеется.
Кошки умывают лапки, лениво смотрят на всех.

КАЛИГУЛА. Это зависть и ревность, понятно …

Залез на камень, отряхивается, вытирает рукавом кровь с лица.

Когда я стану Цезарем, а это будет очень скоро, я заставлю, чтобы рабы фильдеперсили тебя, тебя и тебя на площади, прилюдно, а потом повешу вас за ноги на виселице, и вы будете болтаться, пока все дерьмо не вытечет из вас и пока вы не сдохнете! Я обещаю вам! Я могу восемь раз скользить камешком по реке, я могу восемь раз за ночь отчпондилюрить каждого из вас, а вы ни разу, я могу всё, всё, всё, всё!

СЕНИЙ. Урод. Стрекозяблик.

КАЛИГУЛА. Или распну вас на кресте. Самый грязный раб будет чпондилюлить вас на площади. А если у него не будет желания, если его бимбале не станет твердым, - а бимбале даже у раба на вас не поднимется, знаю! – я заставлю его черенком лопаты, лопаты черенком мучать вас, всех вас, пока вы не завоете! Шакалы, гиены! И тебя, и тебя черенком лопаты!

ПАРИЙ. Свинья. Пошли.

КАЛИГУЛА. Да! На площади! Чтобы все видели, как вы будете сдыхать от крови, как вы будете выплевывать кишки, куски мяса, куски дерьма из своих поганых ртов, которыми сегодня вы посмели, вы смогли оскорблять меня! Я вырву вам языки. Я вырву вам зубы раскаленными щипцами. Я забью ваши беззубые глотки землей и навозом. Я отомщу вам.

КАССИЙ. Ты ничтожество.

КАЛИГУЛА. Запомните этот день, час, этот берег реки, эти норы, эту Юлию, лежащую наполовину в норе, наполовину на солнце, этих мягких кошек … Они будут жрать ваше сырое мясо. Сейчас вечер, сегодня 23 Квинтилия, Праздник Нептуна. Еще несколько лет и …

СЕНИЙ. У него начинается припадок. Слюни бегут по подбородку.

КАЛИГУЛА. Я веселый, счастливый, улыбчивый человек. Башмачок меня звали в детстве.

КАССИЙ. Грязная свинья, шакал, урод. Стрекозяблик.

КАЛИГУЛА. В молодости прореха, к старости – дыра. Знаешь, на что я намекаю, Кассий?

КАССИЙ. Намекай.

КАЛИГУЛА. Я Бог Богов. Мне дозволено всё, как и Богам. Боги позволяют себе всё и, чаще всего, вне логики. Они убивают и уносят к себе умных и талантливых. Они несправедливо оставляют жить подлецов. Я исправлю их ошибки.

КАССИЙ. Пойдем от него. Пусть захлебнется в своем сумасшествии.

ПАРИЙ. Бог Богов! А еще что придумаешь? Прощай, Рваный Башмак …

СЕНИЙ. Не верьте ему, у меня с ним ничего не было!

КАССИЙ. Мы знаем. Пошли.

Уходят.
Немушка остается. Улыбается, сидит рядом с Калигулой, гладит его по плечу.

КАЛИГУЛА. Ласточка моя! Как хорошо, что ты не умеешь говорить. Ты просто любишь меня, да? А я тебя.

Целует Немушку в губы. Немушка лезет к нему с поцелуем, они барахтаются, смеются.

Ну, ну, отстань! Понравилось? Тварь немая … Ты ласточка моя! Нет, лошадка! Поехали, моя лошадка! Но!

Немушка становится на четвереньки, Калигула садится на него. Немушка изображает лошадь, мычит, они хохочут, им весело. Калигула смотрит на Юлию.

Солнце горячее, голова заболит, уйди в тень.

Юлия смеется. Не двигается.

Ты слышала всё, что они думают обо мне?

Немушка ржёт, как лошадь, Калигула катается, «лошадь» ходит кругами вокруг Юлии.

Стрекозяблик. Что это? Что это такое? Ненавидят меня. Как мне трудно жить.

ЮЛИЯ. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

КАЛИГУЛА. Что ты сказала? (Молчит). Надо запомнить! (Смеется).

ЮЛИЯ. Не слушай никого, ты лучший.

КАЛИГУЛА. Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Хорошо сказано.

ЮЛИЯ. Какой закат. Вечный закат.

КАЛИГУЛА. Пройдет тысяча лет и закат будет таким же.

ЮЛИЯ. Никто не вспомнит нас.

КАЛИГУЛА. Ласточка моя! Стрекозяблик мой! А теперь я хочу покататься на тебе! Так, первая лошадка, тпру! Вторая лошадка – но!

Юлия смеется, встает на четвереньки, Калигула садится на Юлию верхом. Хлопает ее по спине, она ржёт: «Иго-го!», они смеются. Немушка бегает вокруг, хлопает в ладоши, радуется.

Всё! Теперь ты не ласточка, теперь ты мой любимый конь Пилат. Но! Но, но, моя лошадка!

ЮЛИЯ. Это правда, что ты говорил о тебе и о Сении?

КАЛИГУЛА. Что?

ЮЛИЯ. Правда?

КАЛИГУЛА. Клеветать стоит дерзко, тогда что-нибудь да прилипнет. Учись, ласточка моя!

ЮЛИЯ. Не люблю, когда ты меня зовешь Ласточка.

КАЛИГУЛА. Ласточка! Это же так красиво! По-немецки «Ласточка» – «Швальбе»! (Хохочет). Шваль-бе! Шваль-бе! Шваль-бе!

Немушка мычит: «Швабе, швабе!», прыгает и смеется.

Калигула встает с Юлии, толкает Немушку.
Немушка заученно встает на четвереньки в позу лошадки, Калигула сел на него и, причпокивая, поехал по берегу вдоль реки.
Юлия бежит за ними, плачет.

ЮЛИЯ. Стой! Калигула! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Не уходи! Стой, любимый! Стой!

Вторая картина

Калигуле 25 лет. Там же, та же нора. Только вместо Юлии – Кларисса. Она лежит на земле в той же позе, что и Юлия двенадцать лет назад. Немушка рядом.

КАЛИГУЛА. Как много кошек. Как хорошо, что много. Кошечек все любят. Их всегда много было тут. Двенадцать лет назад я тут был с Юлией. Но ее нет. Умерла. Это она сказала мне: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Ласточка моя. Умерла.

КЛАРИССА. Женщина в семье – цезарь. На том берегу реки вчера распяли двух рабов. Воров. Они уже начали гнить. Когда их прибивали к столбам, ласточки уносили гвозди, а воробьи возвращали их назад.

КАЛИГУЛА. Какие-то бредни ты расказываешь.

КЛАРИССА. Я видела.

КАЛИГУЛА. Ты дура. Странно. Всё так же ласточки летают. Кошки тут так же и те же. А Юлии нет. Я – есть. И Немушка есть. А Юлии нет. Странно. Я тебя буду звать Кошечка, хочешь? Или Ласточка?

КЛАРИССА (танцует). Я дура. Я – безумная кошечка. Безумная ласточка. Безумная Кларисса! Я буду безумная жена Калигулы!

КАЛИГУЛА. А я - безумный тигр, я тащу тебя в нору. Ты жена Клавдия, ты не моя жена! Немушка, помогай тащить эту дуру!

Он валит Клариссу на землю, хватает за ногу и тащит в нору.
Немушка вместе с ним, они смеются.

КЛАРИССА. Ну, не надо, жарко ведь …

КАЛИГУЛА. Когда ты говоришь не надо, надо понимать, что ты говоришь «надо».

КЛАРИССА. Ну, не трогай … Не надо …

КАЛИГУЛА. Надо.

КЛАРИССА. Нет!

КАЛИГУЛА. Надо.

КЛАРИССА. Нет, перестань …

КАЛИГУЛА. Надо.

КЛАРИССА. Ну, отстань …

КАЛИГУЛА. Надо.

КЛАРИССА. Ну, зачем?

КАЛИГУЛА. Ни зачем.

КЛАРИССА. Ну, что ты делаешь …

КАЛИГУЛА. Ничего.

КЛАРИССА. Ну, хватит …

КАЛИГУЛА. Только начал.

Немушка влезает в нору, ложится и обнимает Калигулу и Клариссу.

КЛАРИССА. Тебе, правда, нравится Клавдий? Ай! Ну, осторожнее …

КАЛИГУЛА. Я осторожно не умею. Почему твой муж Клавдий должен мне нравиться?

КЛАРИССА. Ну, ты же сам сейчас говорил, что у вас что-то там было с ним …

КАЛИГУЛА. Слова придумали люди, чтобы скрывать свои чувства и мысли … Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Какие хитрые и умные бабы. Все.

КЛАРИССА. Ты всё время бормочешь одно и то же. Он не мешает тебе?

КАЛИГУЛА. Немушка? Он любит и тебя, и меня … Тебя как женщину, меня как мужчину.

КЛАРИССА. Значит, ты наврал?

КАЛИГУЛА. Помоги мне …

КЛАРИССА. Ой … Нет, не так, я люблю так … Ведь Клавдий мой муж …

КАЛИГУЛА. И что? Стой, погоди …

КЛАРИССА. Ну, не торопись …

КАЛИГУЛА. Меня возбуждает, что он рядом …

КЛАРИССА. А он возбуждается?

КАЛИГУЛА. Проверь …

КЛАРИССА. О! Он как ты! (Смеется). Ну, что ты думаешь о Клавдии?

КАЛИГУЛА. Почему ты не замолчишь, когда мы занимаемся сексом?

КЛАРИССА. Потому что через минуту тебе всё станет противно, ты отвернешься и не будешь разговаривать со мной … Ну, давай, давай …

КАЛИГУЛА. После соития всякая тварь печальна. Что ты хотела спросить? О, еще … Ты такая … Ласточка, швальбе, коняшка моя, кошечка, лошадка необъезженная …

КЛАРИССА. Ты станешь Цезарем?

КАЛИГУЛА. Скоро сдохнет Тиберий … Тогда. Тебе нравится?

КЛАРИССА. Он не сдохнет никогда … Еще, да … Обязательно стань …

КАЛИГУЛА. Я отравлю его … Да! Да! Да! Да! Да! Я отравлю его! …

Молчание.

КЛАРИССА. Что замолчал?

КАЛИГУЛА. А что говорить?

КЛАРИССА. Всё? Уже напрыгался, стрекозяблик?

КАЛИГУЛА. Не смей так называть меня. Да, всё стало противно. Всегда так. Тянет-потянет. А потом – нуль. Зачем всё было?  (Поет). «Не знаю, где моя отрада! Куда идти? В леса, в поля? А может, и идти не надо? Тут стану девку заголять?» … (Смеется).

КЛАРИССА. Хватит!

КАЛИГУЛА. Я сочиняю стихи на ходу, идиотка. А ты должна хлопать в ладоши и кричать «Молодец!». Тонким таким голосом кричать, бабским, как у Кассия. (Смеется).

КЛАРИССА. Хватит, ну, не лезь …

КАЛИГУЛА (поет). «Возьму и задеру ей юбку! Скользну рукой, куда нельзя! Потом свою достану трубку! И буду, трубкою скользя …»

КЛАРИССА. Ну, хватит придуриваться …

КАЛИГУЛА. Я сочиняю на ходу! Я поэт! Талантливый человек талантлив во всем – ты слышала эту пошлость? Катулл отдыхает, когда Калигула сочиняет! (Смеется).

КЛАРИССА. Ты сегодня встречался с Цинием?

КАЛИГУЛА. У него божественное имя.

КЛАРИССА. Зачем?

КАЛИГУЛА. Ты же знаешь, если я кого-то в день не флюндиперсну – день прошел мимо.

КЛАРИССА. Если спишь с мужчинами, я не ревную. А когда с бабами – да.

КАЛИГУЛА. Мне лучше, если я за день в постели два раза с кем-нибудь. Но вообще-то – мой камешек летит по реке восемь раз. (Смеется).

КЛАРИССА. Я умею девять.

КАЛИГУЛА. Не зли меня. Я лучше всех.

КЛАРИССА. Я умею девять, сказала!

КАЛИГУЛА. Я сейчас отрежу тебе голову. Милосердие – удел слабых. Заткнись. Хочешь?

КЛАРИССА. Куда ты?

Калигула встал на берегу реки на камень. Смотрит за реку, на небо, обнимает себя, трет локти.

КАЛИГУЛА. Боги смеются надо мной. Они любят со мной играть и веселиться. Я всё время чувствую их рядом. А зачем и почему им смешно и зачем они рвут мое сердце? Дикая любовь, притяжение, приближение, а потом - общий быт, завтрак, ночь и - ненависть к телу, которое стало вдруг телом грязным, и его надо отчистить стригалем, оно воняет вдруг. (Молчит). Вчера я был в Сципионовой бане. Я обожаю Луция. Я смотрел, как он переодевается. Если бы знал он, сколько ночей я мысленно провел с ним. Сколько мужской силы я вылил, думая о нем. Он сын богатого патриция и он не смотрит в мою сторону, он думает, что я какой-то идиот, который пялится на него почем зря, он не знает, что я буду скоро императором. Сколько я мечтал о нем. Как я хотел с ним. Я предложил ему, но он не захотел. Он снимал с себя одежду, стоял и не видел меня, он высокомерно раздевался, и все самцы в раздевалке пялились на него и скалили зубы. Идиоты. Он не смотрел ни на кого. Он переодевался, у него было белое нежное белье. Нежное, белое, как и его белое тело. Белье просвечивает и сквозь ткань видно его тело, и он дразнит всех этим. Он показывает мне свою упругую фуфу и тельце. Это Зевс говорит мне: «На, Калигула, смотри, любуйся, только знай: не твое, знай - не твое!». (Смеется). Всех тянет друг к другу. Но все умирают в одиночестве, да и живут, собственно, так же. Корнелия, в которую я так был влюблен два года назад, она недавно шла по улице, я посмотрел на нее: словно ею посуду мыли или она - губка в общественном туалете Рима. Старая грязная крокодилина. Так же будет и с Луцием. Вмиг исчезает красота. Всего за два-три года исчезает всё. (Молчит). Я не хочу ехать в Рим. Если бы кто-то знал, как мне одиноко. Если бы кто-то знал, как я устал. Если бы кто-то знал, как я хочу к морю. Если бы кто-то знал, как хочу любви и как мне трудно жить без любви. Если бы кто-то знал, как я хочу наблёндикатиться вина и валяться на террасе, и проснуться ночью, и увидеть звезды и луну. Неделю так вот валяться под небом. Если бы кто-то знал, как я не хочу жить и что-то делать. Зачем? Всё рожденное обречено гибели.

КЛАРИССА. Я не поняла. Но ты нравишься мне. Красивый. Всё прекрасное редко.

КАЛИГУЛА. Пошла вон. Ты надоела. Иди к Клавдию, своему мужу, он ищет тебя. Немушка, конь мой, ну? Едем в Рим, что ли? Ну, давай отсюда! Нас ждут великие дела!

Немушка заученно встает на четвереньки в позу лошадки, Калигула сел на него и, причпокивая, поехал по берегу вдоль реки. Кларисса бежит за ними, плачет.

КЛАРИССА. Стой! Калигула! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Не уходи! Стой, любимый!

Третья картина

Прошел год. Калигуле 26 лет. Вечер. Праздник. Костюмированный маскарад в Риме.

Все звери лесные собрались во дворце императора Калигулы. Сений и Парий в костюмах Зайца и Лисы, Кассий в костюме Мыши. Они долго танцуют, кружатся, но вот снимают маски, пьют вино, сидя на полу у фонтана. Мимо бегают люди в костюмах, в масках животных.

ПАРИЙ. Стрекозяблик. Шакал. Пьешь вино? Не отравлено? Он отравил Тиберия. Так же вот, поднес ему винца кубок. И стал, кем стал.

КАССИЙ. Сказки. Выдумывают всякое про него. Он нормальный. Помнишь, десять лет назад мы подрались с ним на берегу Тибра?

ПАРИЙ. Десять? Тринадцать лет прошло, не хочешь? Он тогда обещал нас четвертовать, когда станет императором.

КАССИЙ. Ну, не четвертует ведь.

ПАРИЙ. Отравит.

КАССИЙ. Он забыл. Не злопамятен – значит: хороший. Мы были детьми, совсем детьми.

ПАРИЙ. Он затаился. И однажды спустит стрелу. У него эпилепсия – он болен, у него припадки, он сдуру может убить любого. Умопомрачение, умопомешательство.

КАССИЙ. Нельзя, как заяц, всю жизнь сидеть под кустом и трястись. Так и жизнь пройдет.

СЕНИЙ. Злобное чудовище. Стрекозяблик. Башмачок Рваный. Спит со всеми.

ПАРИЙ. Странно. Уж неужели? (Смеется). Первый опыт? Ревнуешь? Столько лет?

СЕНИЙ. Что?

ПАРИЙ. Ты до сих пор его любишь?

СЕНИЙ. До сих пор?

ПАРИЙ. Ну, тогда, он рассказывал, что вы с ним … Что у вас с ним … (Смеется).

СЕНИЙ. Идиот!

КАССИЙ. Ты пьян, Парий. Кстати, Сений, почему ты не женат?

СЕНИЙ. Совсем некстати. Не твое дело.

ПАРИЙ. Хватит. Я думал Тиберий - чудовище, но этот – мрак, кошмар. Ему врачи сказали, что от эпилепсии помогает кровь гладиаторов. И он пьет ее. Ему приносят ее!

КАССИЙ. Вранье. Кровь гладиаторов продается лекарями, как лечебное средство.

ПАРИЙ. Какое мракобесие! И это в Римской империи, в просвещенном государстве!

КАССИЙ. Лекари обманывают, там просто настой вишни. Любая баба может купить ороговевшие клетки гладиаторов – а это как? Кожу соскабливают с тела, а бабы мажут потом этим рожи. Ведь мы их целуем. Грязный гладиатор стригилем сдирает с себя, с кожи роговицы, а потом это суют в бутылки и потом это - на лицо! Мерзость!

СЕНИЙ. Я слышал, кровь не помогает ему и он однажды после боев потребовал вырезать печень у гладиатора и съел ее.

ПАРИЙ. Сырой?

СЕНИЙ. Сырой. Ему сказали: поможет от эпилепсии.

КАССИЙ. Челядь придумывает всякую чушь, но обожествляет тех, кого ненавидит.

ПАРИЙ. Ты как он. Его любимое, повторяет каждый день: «Пусть ненавидят, главное, чтобы боялись».

СЕНИЙ. Его ненавидит весь Рим. Стрекозяблик. Членосос.

КАССИЙ. Его любят. Толпа восхищается им. Вся империя.

СЕНИЙ. Деньгам всё повинуется. Он для нищебродов устраивает гулянья, кидает мешками в толпу золотые монеты, радуется, что люди в грязи копошатся у его ног. Свинья! Свинья!

КАССИЙ. Плевать. Я плюнул. Плюнь и ты. Что? Пусть будет, что будет. Пошли веселиться.

Они натягивают маски и смешиваются с толпой. В толпе ни одного лица не разобрать. Играет музыка, горят факелы, крик и визг, не разобрать слов. В толпе жирафы, слоны, бегемоты, лисы, мыши.

С факелом в руке верхом на Клавдии въезжает Калигула, он хохочет, он счастлив, он в костюме Венеры. Следом за ним верхом на Немушке едет Клиния в костюме обезьяны.

КАЛИГУЛА. Но, но, моя лошадка! Ласточка моя!

КЛАВДИЙ. Цезарь, я … мне … я … Мне шестьдесят лет …

КАЛИГУЛА. Будешь делать, что я говорю. Или прикажу тебя убить.

КЛАВДИЙ. Цезарь, имей сострадание.

КАЛИГУЛА. Как вы надоели, старые пердуны. Вы задрали. Свидетели потопа. Вам всем пора сдохнуть, а вы всё руководите. Само ваше появление в сенате - оскорбление для жизни. Вы всё командуете. Вас всех надо на помойку, к черту, вас быть не должно, вас ждет тот свет, а вы все лезете и лезете во власть. Я сказал: ты будешь делать то, что я прикажу! Сегодня ты моя лошадка! Клиния, ласточка, ты тут? О, тут! «Не пришла ты ночью, не пришла ты днем. Думаешь, мы квохчем? Нет, мы других трясем!». (Хохочет).

КЛИНИЯ. Я устала, хочу спать.

КАЛИГУЛА. Ну, убирайся, пошла вон, ласточка!

КЛИНИЯ. Я твоя жена.

КАЛИГУЛА. И что? Полно баб. Все мои. Убирайся.

КЛИНИЯ. Я уйду спать. Только ты не с женщинами, прошу тебя, Калигула …

КАЛИГУЛА. Надоели вы мне все! Как мой Немушка? Он хорошо скачет?

КЛИНИЯ. Лучше тебя никого нет на свете.

КАЛИГУЛА. Мне нравится. Говори, говори так! Упали все, лежать!

КЛИНИЯ. Болят уши. Такой визг.

КАЛИГУЛА. Похоть вырвалась из геены на свободу. Да будет свальный грех! Луна сейчас появится! Хочу, чтобы голые тела освещала луна, а я буду смотреть на это! Лежать всем!

Толпа падает на пол. Только человек в костюме слона стоит.

Что, милый слоник? Я сказал: упали, шакалы, вонючки!

ЦИНИЙ (смеется). Цезарь, слон не может, ему мешает хобот!

КАЛИГУЛА (заглядывает под маску). А, это ты, Циний? Зайди ко мне после в спальню, я посмотрю на твой хобот. Или, может, стоит его отрубить прямо сейчас, чтобы не мешался?

ЦИНИЙ (смеется). Нет, не надо! Я зайду!

КАЛИГУЛА. И вот этих двух девочек-мышек забери с собой! Я хочу проверить: сможет ли слон облизать хоботом спинку мышки? (Смеется). А, лживая лисичка! Ты кто?

ПАРИЙ. Я Парий, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Парий? Ты еще жив? Я еще не приказал тебя убить? Странно. Забывчивость! Давай, хвали меня. Кто похвалит меня лучше всех, тот получит золотую монету!

ПАРИЙ. Ты всемогущий, Цезарь. Ты лучше всех. Ты прекрасен.

КАЛИГУЛА. Безрадостно, невесело что-то. Почему так лениво? Иди сюда, Свинья, ближе, ну? Ну-ка, ты похвали, Свинья? (Агриппа в костюме Свиньи подходит).

АГРИППА. Я не Свинья, я - Кабан, Цезарь! По твоей воле.

КАЛИГУЛА. А, это ты, Агриппа, я узнал твой голос! Ты для меня - свинья!

АГРИППА. Хорошо, Цезарь. Хрю-хрю!

КАЛИГУЛА. Хвали меня, ну же, ты, хрю-хрю!

АГРИППА. Я всегда хвалил тебя больше всех, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Ты же знаешь: запоминается только плохое. Оно липнет, а хорошее - нет.

АГРИППА. Мне поругать тебя?

КАЛИГУЛА. Можешь? Давай!

АГРИППА (помолчал). Ты в женском платье, Цезарь. Стыд! Такие, как ты, кинеды разрушают наш мир, наш великий Рим! Сдохни, проклятый урод! Членосос! Фелликула!

КАЛИГУЛА. О, отлично! Пусть Зевс даст тебе жену с тремя грудями! Но не прилипает пока твоё! Говори еще! Хвали теперь!

АГРИППА (плачет). Ты самый красивый, самый веселый, самый прекрасный, самый умный, самый добрый из всех Цезарей, которое знало мое свинское стадо!

КАЛИГУЛА. Свинья, ты думаешь, это смешная шутка?

АГРИППА. Думаю, да, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Думаешь, если я прикажу отрезать голову свинье - смешно это будет?

АГРИППА. Какой свинье?

КАЛИГУЛА. Вот этой свинье, что стоит передо мной. Или кабану. Или Агриппе, как хочешь, назови.

АГРИППА. Не надо, император, прошу. Я не умею шутить …

КАЛИГУЛА. Ну, тогда не берись.

АГРИППА. Я боюсь тебя, у меня немеет язык перед тобой.

КАЛИГУЛА. Главное - чтобы боялись, это хорошо. Иди вон. Теперь Жираф, иди сюда.

Человек в маске снимает голову Жирафа, это Луций. Он смеется, смотрит на Калигулу, это веселый молодой парень.

Ты Луций? Я знаю тебя. Поцелуй меня на прощание.

ЛУЦИЙ. Утром ты сказал, что мы вечно будем вместе, а сейчас прощаешься?

КАЛИГУЛА. Ты провел ночь в моей спальне. Это не повод для знакомства. Я один.

ЛУЦИЙ. Ты никогда не будешь один.

КАЛИГУЛА (молчит). Ты что-то сказал, полосатенький Жирафчик с упругой фуфу?

ЛУЦИЙ. Нет, Цезарь, я просто почесал за ухом …

КАЛИГУЛА. Да? Думаю, надо укоротить твою шею. Длинновата. А потом - почему жирафы в Риме? Они должны быть в Африке, в Египте. Надо их туда!

ЛУЦИЙ. Я переоденусь в тигра?

КАЛИГУЛА. Нельзя быдлу изображать царственных зверей. Знаешь такое длинное слово: «длинношеее животное»? Укоротить шею приказывает Бог Богов. Тимпан, громче! Делай молнию, ну? Тимпан, барабаны, ну?!

Калигула подошел к Луцию, поцеловал его, потом вынул кинжал, воткнул кинжал в живот Луцию. Луций падает на Калигулу, пачкая его кровью.

О, сколько крови! Милый. Нет тебя. И осталась одна радость: ты ушел к Богам с красивой фразой на устах.

ЛУЦИЙ. Калигула …

КАЛИГУЛА. Ты сказал напоследок: «Калигула никогда не будет один». Я запомню. Убивайте всех. Врагов и друзей. Убивайте. Боги опознают своих. Что? Уберите это. Коза, осел, свинья – быстро, унесите жирафа, бросьте в Тибр. Стойте. Еще раз поцеловать его.

Встал на колени, целует Луция.

Красивый какой. Нет, не жалко. Пусть уходит. Я всегда просил: нельзя приближаться к огню. Очень привязался к нему, а это плохо. Нельзя привязываться ни к кому. Унесите, сказал! Всем наука. Танцевать, быстро!

Все танцуют, кричат: «Да здравствует наш Цезарь!».

Ну вот, уже лучше.

КЛИНИЯ. Ты плачешь?

КАЛИГУЛА. Зевнул. Скучно. Очень скучно. Идем.

Калигула, Клиния и несколько человек с ним уходят.

Остальные попрыгали и остановились, сдернули с себя маски.

СЕНИЙ. Я больше не могу. Чудовище. И с каждым днем становится всё злее.

ПАРИЙ. Мы быдло. Мы челядь. Мы нищеброды. Он сходит с ума. Он делает статуи, изображающие его, из золота. Он называет фламинго и павлинов в свою честь. Он раздает солдатам вместо денег ракушки. Он запретил говорить слово «козел». Он сумасшедший.

СЕНИЙ. Потому что он сам и есть козел.

КАССИЙ. Молчи. Он власть. Мы должны терпеть. Вся власть от Богов.

СЕНИЙ. Козел!

КАССИЙ. Тихо. У стен есть уши. Ему всё доносят, молчите и терпите. Пошли веселиться. Пусть провалится, будем терпеть.

Уходят все, танцуют и вопят.

Четвёртая картина

Калигуле 28 лет. Пустой амфитеатр. Несколько человек в масках и в карнавальных костюмах вносят Калигулу и Корнелию на носилках, украшенных цветами. Калигула в костюме Юпитера.

КАЛИГУЛА. Всем на пол! Сидеть! Музыка! Дайте музыку! Где музыканты? Мои слова должны звучать вместе со струнами! Громче, кифара, громче, тимпан! Громче, сказал! На сцене Цезарь, а не захудалый актеришко! Я буду Юпитером! Принесите мне молнию!

Слуга прибегает, приносит картонную молнию.

Парик? Где парик?

Слуги бегут и подают Калигуле парик.

Какой парик! Как я люблю, когда в театре актеры играют, играют, а потом срывают парики и начинают лупить ими друг друга! Публика так любит это! Они так смеются! Почему смешно? Снять волосы с головы и лупить ими другого - почему это смешно? Ведь это так глупо? А, я понимаю! Ты снимаешь парик и все зрители видят - ты был только что красивый и молодой, лучше тех, кто смотрел на тебя, но вот ты лысый, без парика, ты старый – ты хуже тех, кто смотрит на тебя. И значит - я, сидящий в зале, лучше тебя! Вот что пакостно. Каждый думает о себе, что он лучше. Всё гниль, всё вранье, всё ненависть к другому человеку. Нет любви на свете. Только злоба, предательство, ложь, ненависть, зависть – вот чем переполнен нынешний человек. Только этим. Ненавижу всех. К несчастью, я такой же, как все, ведь они заразили меня этим. А ну, смейтесь! Я надеваю парик, и вот - снимаю парик! Смейтесь! Ну?!

Все смеются.

Какой парик! Я сделал его из волос Тиберия. Уже после его смерти я приказал обрить Тиберия, всего обрить, всё тело его было в волосах, и заставил рабынь связать мне эти замечательные косички! Нет, не пахнет этой старой сволочью, я надушил парик духами из лилий, ирисов, нарциссов, майорана, пестумских и фазелийских роз. Я так люблю духи. Мне так нравится, когда в театре перед представлением воздух освежают благовониями из шафрана и корицы. Какой прекрасный парик у Юпитера! Да?

КЛАВДИЙ. Я сейчас буду блевать. Парик из волос Тиберия …

Слуги стучат в тимпаны. Калигула выходит на возвышение в центре амфитеатра.

КАЛИГУЛА. Я - Бог Богов. Вы - грязные скоты …

АГРИППА. Остановись, Цезарь! Хватит унижать всех! Чем ты гордишься? Победив гордость, человек становится приятным. Поборов гнев, он становится веселым.

КАЛИГУЛА. Что-то умное. Я что-то не понял, но продолжай.

АГРИППА. Боги не думают так о людях. Боги любят людей. Мы сыты, обуты, благодаря Богам. Боги заботятся о нас.

КАЛИГУЛА. Ты кто?

АГРИППА. Я сенатор Агриппа. Нельзя, Калигула. Мы все равны перед Богами.

КАЛИГУЛА. И дальше? Если боишься - не говори, если сказал - не бойся.

АГРИППА. Ты унижаешь всех с первого дня правления. Ты показываешь самые худшие человеческие качества, а говоришь, что человек - быдло. Ты сам уподобляешься быдлу.

КАЛИГУЛА. Вот что, я буду кататься на тебе по амфитеатру!

АГРИППА. Нет, Калигула, лучше умереть.

КАЛИГУЛА. Тогда умри. Вниз головой, в Тибр! На корм рыбам, фелликула! Уберите!

Агриппу схватили слуги, утащили.

Ну, я так не могу. Мне не дают сыграть роль. Так, Юпитера в отставку. Дайте костюм Нептуна. Быстро трезубец мне и сеть! Нет! Проклятое барахло, я запутался, нет, не хочу Нептуна! Дайте мне Плутона! Жезл в руки! Нет, нет, не хочу! Костюм Венеры мне, быстро!

КЛАВДИЙ. Нельзя, Цезарь. Ты мужчина. Ты всё время носишь женскую одежду.

КАЛИГУЛА. Молчать! Еще один захотел туда же, еще один захотел в Тибр? Хочу быть Венерой! Парик дайте, не этот, а длинные волосы Венеры дайте мне, ну?!

Слуги бегут и несут платье Венеры. Он надевает парик с длинными волосами, смеется.

Ну? Я не слышу ваших аплодисментов. Ну? Дайте музыку! Я Венера! Что? Вам Венера тоже не нравится? А ну прочь все. Вон отсюда! Представление закончено! Прочь, сказал.

Все уходят. Остается Кассий. Калигула ложится на помост.

Немушка, расскажи последние сплетни в Риме, ну?

Немушка машет руками, мычит. Что-то долго показывает.

Кассий, ты понимаешь его?

КАССИЙ. Да. Он говорит, что все простолюдины Рима любят тебя, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Какой противный у тебя голос. Правильно. А что думают обо мне сенаторы?

КАССИЙ. Немушка говорит, что ты унижаешь их, ты подкладываешь им репей на стулья, ты заставил рабов мазать дерьмом ручки твоего дворца, а потом зовешь сенаторов, они все вывозились в этом дерьме …

КАЛИГУЛА. Ну, это же смешно, Кассий?

КАССИЙ. Они старые. Они не понимают твоих шуток.

КАЛИГУЛА. Ну, и пусть идут к козе в трещину, надоели. Немушка, еще расскажи. Не переводи, Кассий! Я знаю, что он говорит. Он говорит, что все судачат о Калигуле, что он перестал бояться смерти. Да. Когда я вдруг вчера увидел на площади, сколько людей -тысячи! - меня любят, я понял, что я бессмертен. Это так просто - стать бессмертным. Вдруг увидеть, что тебя любит толпа. Много народу. Я так много сделал для них. Я дал им свободу.

КАССИЙ. Ты просто бросил в толпу мешки золотых монет.

КАЛИГУЛА. Да. Но деньги - это свобода. Я так освободил их. Я накормил и напоил их. Я сделал всё, чтобы они отдыхали и развлекались. Пусть работают рабы. Римляне должны отдыхать. И потому они меня любят. Ну, да, я многих казнил по жизни, но так нужно было. Они слишком приближались ко мне. А мне надо быть одиноким.

Встал, смотрит в небо.

Какой великой силой наградили меня Боги. Видеть всё не так, как видят все другие вокруг. Видеть суть вещей. Видеть сквозь стены, сквозь камни, сквозь время. Видеть людей насквозь. Увидеть на улице Рима нищую старуху и с одного взгляда понять, какой у нее дом, как стоит мебель в доме, что она ест и пьет по утрам, о чем думает и как ворочается ночью, не может спать, потому что мысли как воши ее кусают … (Смеется). Видеть насквозь человека так приятно, но чаще – противно становиться частицей его крови, понимать все его хотения и желания, видеть его кишки, видеть даже дерьмо, которое переваривается в его животе и движется к выходу, к заднему проходу. И презирать человека, что он сродни животному. Люди и есть животные. Презирать за тупость и глупость, за раболепие и страх, за жадность и зависть, за злобу и ненасытность желаний. Они все боятся одного: власти. Им надо встать на горло башмаком – о, меня в детстве звали легионеры «Башмачок»! – встать на горло и передавить сонную артерию. Какое удовольствие владеть людьми, убивать людей.
Молчание.

Все боятся власти. Они понимают только окрик и натиск. Они не понимают людского, человеческого языка. Пугливые куры. Я главный петух над ними. Ну, что ж. Если нельзя достигнуть всего, не следует отказываться даже от маленькой части.

Молчание. Калигула смеется.

Я похож на глупого артиста резонера из дурной пьесы. Что-то я начал говорить пустое, это я стал стареть, да? Только старики болтают всякую глупость, считая мудростью свой маразм, болтают без остановки. Я стар. Мне 28 лет. Так много. Немушка, займемся делом. Иди ко мне. Иди сюда, на помост. Мы будем ближе к звездам. Иди, слева ложись, Кассий – ложись внизу. Будем смотреть на звезды и луну, и думать о Богах. Корнелия, а ты иди и ложись справа. Поцелуйте меня оба. Вот так. Корнелия, не ревнуй. Я тебя люблю как женщину, а его - как мужчину. Ведь я Бог Богов и во мне соединилось мужское и женское.

КОРНЕЛИЯ. Почему твой Немушка такой прыщавый, будто мордой его окунули в свеклу?

КАЛИГУЛА. Избыток мужской силы. Мужская сила давит на мозги и рвется прыщами на теле. (Смеется). Он понимает речь, но не может говорить.

КОРНЕЛИЯ. Как собака. Он, правда, не умеет говорить?

КАЛИГУЛА. Молчи, тараторишь. Два года назад была Клиния. Наступила ногой на разбитую чашку, кровь вскипела и она умерла. Теперь ты моя жена, Корнелия. А я помню Юлию. Берег реки, ласточки, кошки. (Молчит). Нет, идем отсюда, тут холодно. Немушка, возьми меня на руки, ты же сильный. Неси меня, а ее тащи за ногу. В спальню ко мне тащи.

КОРНЕЛИЯ. Мне будет больно.

КАЛИГУЛА. Брось, весело. Ну, ложись на ковер. Он одной рукой будет держать меня, а другой потащит ковер. Ты же сможешь, Немушка, ну, кивни? Вот, кивает и смеется!

КОРНЕЛИЯ. Он тебе нравится?

КАЛИГУЛА. Потому что молчит. И ты заткнись.

КОРНЕЛИЯ. Умная женщина добавляет сахар во всё, что она говорит мужчине, и убирает соль из всего, что мужчина говорит ей. Так меня учили.

КАЛИГУЛА. Молчи давай, сахар, соль. Дура. Немушка, если утащишь нас двоих - останешься жив. Нет - велю заколоть тебя или сам заколю и отдам твое мясо немое собакам. Ну? Я хочу обвить руками твою сильную шею. Держи меня и неси. Будто я маленький у мамы на руках. Тащи её. Неси нас. Пошли.

Немушка несет одной рукой Калигулу, другой рукой тащит за собой ковер. Калигула смеется, Корнелия вытирает слезы. Кассий молчит, смотрит на них.

Тащи, добычу свою тащи, тигр, тащи в нашу нору на берегу реки, туда, где кошки ползают, где ласточки летают! Швальбе! Швальбе! … Уносите гвозди, ласточки!

КОРНЕЛИЯ. Стой! Калигула! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Не уходи! Стой, любимый!

Ночь тихая, слышно только, как поют цикады.
Кассий молчит, смотрит в  небо, вытирает слезы.

КАССИЙ. Тьма. Тьма. Что ж, пусть пока будет тьма. Сплошные солнечные дни порождают пустыню. Спокойной ночи, Цезарь.



Пятая картина

Калигуле 29 лет. Калигула сидит на кровати. Немушка рядом, на полу.

Окно раскрыто, ночь, луна на небе, ветер гуляет по комнате, шевелит занавески.

КАЛИГУЛА (читает). «… Эти мгновения смертной жизни лишь прелюдия для другой, лучшей и более долгой жизни. Подобно тому, как утроба матери хранит нас девять месяцев и подготовляет нас не для себя, а для другого мира, куда мы появляемся, приспособленные дышать и жить свободно, точно также в промежуток между младенчеством и старостью мы созреваем для нового рождения. Нас ожидает новое рождение, новое положение вещей. Мы можем видеть небо еще только на расстоянии. Поэтому ожидай бестрепетно того решительного часа, смерти, - он будет последним для тела, не для души. Все вещи вокруг себя рассматривай как багаж в гостинице: придется переехать. Природа обнажает входящего и выходящего, нельзя унести больше, чем ты принес с собой. Более того, даже из того, что ты принес в жизнь, многое придется оставить: с тебя будет снят облекающий тебя последний покров - кожа; совлекут мясо и разлитую, циркулирующую по всему телу кровь, отнимут кости и жилы - опору и сосуды для жидких и мягких частей тела. Но этот день, которого ты страшишься как последнего, день рождения в вечность …»

Молчание. Закрыл книгу.

Невозможно понять время без движения. Сенека, ты дурак. Нет другой жизни. И души нет. Это всё – художественный свист. (Бросил книгу, молчит). Мне 29 лет. Вчера снова был припадок. Я упал, мне всунули ложку в рот, чтобы я не прикусил себе язык, я долго бился в судорогах. Так мне рассказали потом. Ложку мне всунул в рот Немушка, только он меня любит,  он стоял на коленях передо мной и успокаивал, гладил. А остальные стояли и смотрели, и ждали, и думали - я сдохну. Я очнулся, Немушка держит меня за руки, я увидел его немые глаза, полные слез. Как он любит меня. Какое-то время меня не было тут, на земле. Все думают, я был в беспамятстве. Нет. Эпилепсия - болезнь Богов. Я был там.

Молчание.

Всё забывается и проходит. Когда я стоял у мертвого тела Юлии, мне казалось, что я так много понял всего в жизни. Она была первая у меня и я первый у нее. А прошло время, слезы высохли, и я не помню ничего, что думал тогда, возле мертвой. Я думал, что не смогу жить без нее. Но выжил. Немушка, ты видел когда-нибудь снег? У нас нет снега, только на севере в Германии, там бывает холодно. Снег тает в руках. Это вода в кристаллах. Снег и на нем  кровь. В моем сне несли тело Юлии и кровь капала на снег. Я увидел это ясно, так ясно.

Молчание. Калигула встал, смотрит в окно.

Я был не здесь. Тело было здесь. Я был в другом месте. Я был там. С Богом Богов. Его имени не знает никто на земле. Я знаю, но не назову никому. Я с ним на равных. Он Бог над всеми Богами, как и я. Над всеми людьми. Как и я. Он открыт только мне, избранному. Я шел по саду, он вышел мне навстречу. Одежда его была из пурпурного шелка. Но это был не тот земной шелк, не тот пурпур, а шелк и пурпур божественный. Глаза раздирало. Я встал на колени, и он сказал мне: «Когда ты родился, я подошел к тебе тихо. Никто не видел этого, все вышли, ушли. Ты лежал один в колыбели. Я подошел к тебе и поцеловал в висок. Я до сих пор помню запах новорожденных твоих мягких завитков на лбу. Тебя в золотых пеленках я помню. Я поцеловал тебя и так плакал. Плакал от счастья, что ты теперь будешь на земле и что я смогу видеть тебя с неба и умиляться тобой». Так он сказал мне. Я слышал это. Ты слушаешь меня?

Немушка ест яблоки, улыбается, смотрит на Калигулу, встает на четвереньки, Калигула садится на него, они едут, смеются оба.

Ты похож на добрую собаку.

Немушка ложится рядом, гладит его по голове, целует. Калигула смотрит на себя в зеркало.

Ты так же целуешь меня в мои седые волосы, как Бог Богов целовал меня. Мне 29 лет. Я седой. Отчего, знаешь? От солнца. Да, от солнца. Только от солнца. Вытри мне слезы.

Молчание.

В слезах есть что-то от наслаждения. У тебя такие нежные добрые руки. Почему я не дал тебе имени? Ты столько лет рядом со мной, а я зову тебя только «Эй, ты!». Почему, не знаешь? И я не знаю. Я вижу, я знаю, что ты меня любишь. Ты не можешь сказать - за что. Каждую ночь я ложусь в пустую постель и кто бы там ни был - там нет никого, там только ты и я. Ты - мечта моя. Ты - всегда рядом. Ты - молчишь. Ты - как призрак. Немой призрак. Любят не за что-то, а просто так - так говорится, верно?

Молчание.

Какое молчание. Оно всегда, когда ты рядом. А с кем я говорю? Кто меня слышит? Никто. Очень всё странно в жизни. Казалось бы, я Бог Богов, и меня не должны обуревать людские страсти, чувства. Но вот – странно! – вся моя жизнь: любовь. И всех, кого я убивал сам – а я убил много! – или кого я приказывал убить – всех я любил. Очень сильно.

Молчание.

Молчишь, стрекозяблик? Я снова как старый артист-резонер, играющий в плохой пьесе. Волосы седые. Я не жил, а уже старик. Какая-то немыслимая печаль и тоска в душе. Прощание с жизнью, когда так не хочется прощаться? Нет. Чушь. Стрекозяблик. Немушка, ты знаешь такое чудовище? Оно приходит по ночам. В детстве ко мне всегда приходил ночью стрекозяблик. Садился возле постели и молчал.

Молчание.

Нельзя приближать к себе никого. Чтобы избавить себя от муки в будущем, я убивал сам или приказывал убить. Так говорил мне голос главного отца. Мне всегда голос говорит что-то. Ты тоже слышишь голос?

Молчание.

Мне приснился сегодня отец, Германик. Никогда мне не снились после их смерти ни отец, ни мать Агриппина. А тут – отец приснился. Будто мы едем от моря в Рим, зачем, почему – я не знаю. Едем с ним в повозке, и нашу повозку тащат рабы. Рабы и лошади. И такая грязь, просто море грязи. Мы будто плывем по грязи, она слева и справа от повозки. И вот повозка совсем застряла. Рабы тонут и лошади барахтаются, и так страшно, мне никогда не было так страшно. Отец вытаскивает меня из повозки, пересаживает на коня, чтобы я ехал верхом. Он делает всё молча, я знаю, что это мой отец, он молчит, не говорит ни слова. Грубо взял меня, вытащил и посадил на коня. Спас от грязи. Он отец, но он какой-то чужой, потому что молчит. Я говорю ему «Вы». Я всегда ему говорил при его жизни «Вы». Так принято было в нашей семье. В этом было уважение. Все мои сверстники смеялись, почему я так говорю с отцом и матерью, они говорили мне: «Как ты можешь так говорить им? Ведь мать и отец – лучшие подружки, им надо «ты» говорить!». Уроды. Мои друзья были все уроды. Их нет уже никого на белом свете, все умерли. От болезней, пьянства, повесились, провалились в болото и утонули, или просто сдохли от злости. Люди от злости могут сдохнуть. От зависти и злости. Хотя зависть стимулирует людей к развитию. Но не всех. Те, кто покрывается злобной корочкой от зависти, корочкой грязи – те: сдыхают.

Молчание.

Уроды. Они не знали, что я стану Цезарем, они боялись меня, потому что я мог кусаться, царапаться, я был злобный маленький котенок, который хочет выжить, вылезть, спастись и жить. Потом я велел убить многих из моего детства, и их мясо отдал собакам и смотрел, как собаки жрут, давятся и пожирают их тела, будто съедают мое злобное детство.

Молчание.

И вот - сон, отец посадил меня на коня, конь, проваливаясь в грязь, двигается вперед, я сижу на коне, а отец впереди. Он тоже вместе с конем проваливается в грязь. Медленно, но мы как-то двигаемся вперед. И вот мы едем, он впереди, я сзади. Грязи всё больше и больше, по брюхо лошади, лошади грязь хватают мордой и задыхаются, хрипят. А слева и справа горят поля, горят какие-то костры в ночи, кто-то сжигает дома, лес, все сжигают, небо покрыто красным, дым везде и треск стоит от сучьев, что-то лопается и взрывается. Ночь, красное небо. И я говорю отцу: «Зачем они это делают, зачем они жгут поле, лес, зачем сжигают дома?!». Я плачу, я кричу ему, а он не оборачивается, темным пятном едет впереди, не оборачивается. И так страшно. Так страшно. Так и вижу: колея грязной дороги и стена огня справа и слева. И черное пятно впереди: отец на лошади. И вот грязь по брюхо лошадям, лошади хрипят, не двигаются, и я думаю: «Мы застряли, мы погибнем, мы утонем в грязи, мы не выедем, мы не выберемся! Куда он тащит меня, куда он двигается, зачем?!».

Молчание.

А дом моей бабушки или тот дом, куда мы едем с отцом, он где-то в лесу, к нему надо иначе добираться, не по этой дороге. Почему он по этой дороге везет меня? Я чувствую, что он, этот дом, еще не сгорел, он где-то там сзади или сбоку стоит в темноте, старенький, накренился и к нему через эту грязь не пробраться. А отец лупит и лупит лошадь кнутом, она хрипит и вдруг она выбирается на сухое, ближе к огню, а я кричу ему: «Отец, меня не забудьте, вытащите меня, прошу, отец!». Он протягивает мне руку и выдергивает из грязи.

Молчание.

И вот мы едем дальше и дальше, теперь уже грязи нет, будто Германия, снег лежит везде, холодно, снова колея и замерзшие колдобины грязи. Мы едем к дому моей бабки. И видим, что дома нет, он сгорел. Я говорю отцу: «Сожгли всё-таки!». Едем от дома до своротки, а дальше – сплошной снег, нетронутый, нет дороги, сзади кричит кто-то: «Не надо туда ехать, не ходите туда!». Но отец угрюмо и упорно едет вперед по этой нетронутой земле, по этому снегу, а я за ним. Говорю ему: «Отец, дальше не проехать, все это говорят, остановимся или вернемся!», я слезаю с коня, а он все так же по снегу, и его лошадь в снегу оставляет копытами следы … И потом он вдруг поворачивается и я вижу …

Калигула падет на пол возле кровати, его трясет, у него припадок.  Немушка бросился к дверям, мычит, стучит в двери. Вбегает Кассий, с ним еще люди, они бросаются к Калигуле.

КАССИЙ. Ложку, ложку ему в рот, он язык прикусит!

КАЛИГУЛА. Стрекозяблик пришел … Стрекозяблик …

Вчетвером они зажимают Калигулу. Долго молчат. Калигула открывает глаза.

КАССИЙ. Цезарь?

КАЛИГУЛА. Отец, вы? Я думал, что я никогда не увижу вас … Это вы? Отец? Вы тут? Вы пришли? А мама где? Она не с вами? Отец? Что вы делаете там? Вы вместе?

КАССИЙ. Цезарь, ты споткнулся, упал, тебе надо пройти к кровати, совсем немного, пару шагов, пойдем …

КАЛИГУЛА. Почему ты мне говоришь «Ты»? Ты кто такой?

КАССИЙ. Простите, Цезарь. Я испугался.

КАЛИГУЛА. Чего? Отец, это вы?

КАССИЙ. Это я, да.

КАЛИГУЛА. Отец, возьмите меня на ручки и отнесите на постель.

КАССИЙ. Конечно. Конечно. Я возьму тебя на ручки. То есть, я возьму вас на ручки. Детей надо носить на ручках. И качать на ручках. Правильно, Цезарь?

КАТУЛЛ. Да, и качать на ручках … Детей …

Немушка мычит, отталкивает Кассия, берет Калигулу, несет на постель.
Все ложитесь рядом, мне будет теплее.
Все ложатся возле постели. Немушка прижимает Цезаря к себе.
Калигула спит. Кассий, Клавдий, Катулл и Юлий встали у постели.

ЮЛИЙ. Ты видел?

КЛАВДИЙ. Сколько терпеть. Рим – великая помойная яма. При согласии малые государства растут, при раздорах великие разрушаются. Нельзя, сумасшедший у власти. Меньше года он правил Римом и империей так, как ни один император. И все были счастливы. А потом – блуд, ор, крики, сумасшедшие приказы.

КАТУЛЛ. Он приказал всем богатым патрициям Рима написать завещание в его пользу. И всех, кто написал завещания, он стал убивать. Потому что в казне нет денег. Всё ушло на его гульбища.

ЮЛИЙ. Его надо убить. Или он превратит империю в пепел. Надо поговорить с сенаторами.

КАССИЙ. Они лживые и жадные трусы. Они могут только пользоваться тем, что для них делают. Мы сделаем это сами во имя Рима и империи.

КЛАВДИЙ. Сколько тебе заплатить? Я найду деньги.

КАССИЙ. Кто его убьет?

ЮЛИЙ. Ты.

КАТУЛЛ. Не открывай дверь, которую ты не в силах закрыть.

ЮЛИЙ. Ты убьешь его. Сколько?

КАССИЙ. Мне ничего не надо. Я за идею. Все боятся сделать первый шаг, один шаг. Все боятся натиска и атаки. Храбрых нет на свете. Я один сделаю это. Я храбрый.

ЮЛИЙ. Ты храбрый, храбрый. Голосок подкачал, но ты храбрый. Давай, давай.

Сенаторы уходят. Калигула спит.
Немушка встал, смотрит вслед сенаторам, потом на Калигулу.

Темнота.
Занавес
Конец первого действия.



ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Шестая картина

Все тот же амфитеатр. Калигуле 29 лет.

КАЛИГУЛА. Вечером играем спектакль. Чья пьеса?

КАТУЛЛ. Ведь ты читал ее сегодня, Цезарь.

КАЛИГУЛА. А, да. Твоя, Катулл, да. Почему ты такой прыщавый? Как мой Немушка. Будто мордой в свекольный салат. Вас надо вместе поставить, рядом, и показывать, двух чудищ!

КАТУЛЛ. Это от избытка в теле мужской силы, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Да, твоя мужская сила лезет гноем на лицо. Ты бредишь. Надо больше фильдюкукаться. А ты всё боишься, жмешься по углам. Смотри на моё лицо! (Хохочет).

КАТУЛЛ. Сделаю, как скажешь.

КАЛИГУЛА. Скажу, скажу. Нет, сегодня будет представлена не твоя пьеса, Катулл.

КАТУЛЛ. Почему?

КАЛИГУЛА. Ты бездарь. Абсолютная бездарь, нуль и ничтожество. Неутомимый творческий зуд бездарности - это про тебя, Катулл. Пишешь и пишешь, не остановить.

КАТУЛЛ. За что, Цезарь?

КАЛИГУЛА. Иногда я думаю, жаль, что все сенаторы, поэты, все римляне – короче говоря, вся эта шваль – иногда мне жаль, что вся эта шваль, которая меня окружает, жаль, что все они умеют говорить. Лучше бы молчали. Как Немушка. Он лучше всех. Он столько лет со мной и всё время молчит, ни слова не сказал. Всего пару раз у меня было желание отрезать ему голову, хотя я люблю его, а всех, кого я люблю – я убил, всех посадил на нож.

КАТУЛЛ. Ты повторяешься, Цезарь. Цезарь, говорят, что ты носишь лавровый венок, чтобы прикрыть свою лысину, что она бесит тебя?

КАЛИГУЛА. Нет. Я должен выделиться среди вас и потому я в венке. Катулл, как можно было тебе прожить всю жизнь в придуманном мире? Искусство в умении скрыть искусство.

КАТУЛЛ. В смысле?

КАЛИГУЛА. В таком смысле. Ты живешь в иллюзии. Думаю, тебе было бы лучше один раз встретиться с грозящим отовсюду коварством, чем в вечной тревоге его избегать. Ведь это так страшно. Ты всю жизнь охаешь и ахаешь, расписывая любовь-распролюбовь и везде запрятано, что любовь эта, мягко говоря, другая. Не любовь к Цезарю или к женщине, а как бы это сказать …

КАТУЛЛ. Ты сам не гнушаешься этой любви.

КАЛИГУЛА (смеется). Один раз – не чпонькабас.

КАТУЛЛ. Насколько я знаю, не один раз - чпонькабас. Придумает ведь слова …

КАЛИГУЛА. Когда ты говоришь, Катулл, слова твои должны быть лучше молчания. Попридержи язык для выливания своего дерьма на бумагу: ох, ах, розы, слезы, любовь, морковь. Всю жизнь ты врешь и врешь. В Риме во всех общественных туалетах одна подтирка на всех – почему ты про это не пишешь? Или что в туалетах вонючий газ взрывается, потому что копятся нечистоты – ты не пишешь про это?

КАТУЛЛ. Государство должно заботиться о чистоте туалетов в Риме, не поэты.

КАЛИГУЛА. Да? Я терплю и сам не знаю, почему я терплю твою злобу и твои речи.

КАТУЛЛ. Поэты всегда были не в чести в Риме. Только они говорят правду.

КАЛИГУЛА. Боги, сколько пафоса. Ну, говори, говори, у тебя грязь изо рта льется. Слушаю, ну? (Смеется). «Несчастный! Пора прекратить этот бред!  Ты всё потерял невозвратно. В сиянии солнечном был ты согрет! Его теплотой благодатной …»

КАТУЛЛ. Ты помнишь мои стихи наизусть?

КАЛИГУЛА. Конечно! «Она уж не хочет, она холодна… Смири же, бессильный, желанья …

КАТУЛЛ. … За ней не иди, пусть уходит она! Несчастье сноси без роптанья. Прощай. Ты ушла и забыла меня! Я также тебя позабуду.

КАЛИГУЛА. Но будет печальною участь твоя: Тебя умолять я не буду!

КАТУЛЛ. О, горе презренной! Как станешь ты жить? Кого увлечёшь красотою? К кому приласкаться? Кого полюбить?

КАЛИГУЛА. Катулл, ты обязан её позабыть! Будь твёрд и не падай душою …»

Калигула смеется. Молчание.

Просто цирк на конной тяге. (Смеется). Что ты разнуздал своё бимбале? Неужели тебе не надоедят эти ахи и охи? А кому ты посвящаешь эти стихи? Кто возлюбленная? Лесбия? Кажется, она любит что-то другое? Ну и парочка – гусь да гагарочка.

КАТУЛЛ. Стихи лишены смерти. Это стихи для Клодии, сестре трибуна  Клодия  Пульхра.

КАЛИГУЛА. Ее зовут Лесбия.

КАТУЛЛ. И что?

КАЛИГУЛА. Умный поймет, если подмигнуть, а дурак – если толкнуть. А это кому посвящается? (Читает громко). «Если б в сладостном безумии, Ювенций, Твои глаза ласкал устами я по праву! Я б триста тысяч поцелуев дал от сердца! Но и тогда б мне страсти нежной было мало… Гораздо больше, чем в полях колосьев ржи! Дано с тобой нам поцелуев для души …» (Смеется). Кто этот счастливец, этот Ювенций?

КАТУЛЛ. Ювенций - Юность. Это образ. Это образ Юности. Просто образ Юности.

КАЛИГУЛА. Ясно. Поешь мотивно, а голос противный. Какое-то сплошное блядство, а не стихи. Ну, всё, хватит, попридержи своё бимбале, сказал. Хватит, стрекозяблик.

КАТУЛЛ. Я написал и многое другое. Тебе не донесли стихи Катулла о Цезаре? Слушай: «Беспутный Ромул, видишь все и терпишь ты! А тот теперь и в гордости и в роскоши! Пойдет ходить по всем постелям по чужим! Как славный белый голубок или Адонис! Беспутный Ромул, видишь все и терпишь ты! Ведь ты бесстыдник, и распутник, и игрок…»

КАЛИГУЛА. Хватит! Надоел со своими завываниями. Надоел! Начинаем репетицию.

КАТУЛЛ. Но ты не сказал, что за пьеса будет представлена. У меня есть пьеса, вот она …

КАЛИГУЛА. У этих бездарей всегда в котомке рукопись. Наготове. (Передразнивает). «А возьмите мое? Продается! Надо?». Нет! Спасибо, не покупается! Было бы что продать, а покупатель найдется, знаешь ты это? Вам торговать-то нечем. Вот мы сейчас на ходу сочиним пьесу и похлеще твоей. Покажите-ка этому великому поэту всех времен и народов, что сочинять пьесы для театра так просто: слева – кто говорит, справа – что говорят, и – вперед!

Вбежал на постамент.

Пустой амфитеатр. Как я всегда любил театр. Какая красота. Никого нет. Какой воздух. Весна. Цвет яблонь лежит на всех дорогах Рима и даже здесь, на ступеньках амфитеатра. Такое чувство, словно я пять дней беспробудно пьянствовал, валялся где-то, а потом очнулся, выпил воды холодной и вышел на улицу из дома …

Молчит, улыбается. Смотрит то налево, то направо. Ласточки летят низко.

Ласточки! Красавицы мои! Низко летят! Дождь будет, наверное. Ласточки, вы как счастье, которое ждешь, что явится снова, вы ведь тоже возвращаетесь второй раз в старое гнездо. Вдали горы, облака кучерявые. А ты, Калигула стоишь, и всё цветёт вокруг, всё поёт и ликует. Ты стоишь над всем живым, как на облаках! И смотришь на землю, смотришь, оглушенный после запоя, словно ты один в мире, нет никого, ты оглядываешься, ты новорожденный, будто только что Бог спустился и поцеловал тебя в завитки на висках. Ты стоишь у белой оштукатуренной стены дома, а на тебя падают с яблони белые лепестки …

Молчание. Калигула вытер слезы.

Проклятье. Мне так хочется плакать. Отчего, Катулл?

КАТУЛЛ. Мы начнем пьесу с этого?

КАЛИГУЛА. Заткнись. Если ты сегодня был у меня в спальне одну ночь, это не повод хамить и разговаривать со мной как с кинедом. Это ты кинед, а не я. Свинья, урод, выродок. Понимаешь?

КАТУЛЛ. Понимаю. Да я и не помню ничего, мы были пьяные.

КАЛИГУЛА. Я помню всё прекрасно. Я не пью.

КАТУЛЛ. Не ревнуй.

КАЛИГУЛА. К кому?

КАТУЛЛ. К Ювенцию. Это же только образ юности, я же сказал тебе, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Ты идиот. С чего ты взял, что я кого-то к кому-то ревную?

КАТУЛЛ. Я чувствую. Бей своих, чтоб чужие боялись. А еще: слова придумали люди, чтобы скрывать свои чувства. Это же твои слова?

КАЛИГУЛА. Чувствует он. У меня нет чувств. Что говорю, то думаю. Я говорю не так, как в театре. Я говорю с вами без второго дна и без подтекста. А ты запиши это, красивые слова. Через века люди будут говорить это и скажут: «О, это Катулл, который возражал самому Гаю Юлию Цезарю, открывал рот при нем и не только рот, но и свои булки! Какой он был смелый!». (Смеется). Но помнить тебя будут как плохого поэта эпохи Калигулы, понимаешь? Помнить будут только меня, понимаешь?

КАТУЛЛ. Понимаю. Ты сердишься. (Смеется). Юпитер, ты сердишься, значит - ты неправ.

КАЛИГУЛА. Заткнись. Я не Юпитер, я Гай Юлий Цезарь по прозвищу Калигула. Вы мне все безразличны. Вы не стоите того, чтобы я тратил свои нервы на вас на всех, мохнатые потные зверьки.

КАТУЛЛ. Мохнатые зверьки не потеют.

КАЛИГУЛА. Заткнись! На каждое мое слово у него десять. Вы все мне безразличны, да. Да. Итак, я стою после жуткого запоя у белой оштукатуренной стены дома! Хотя я не пью и не знаю, что это такое. Ну, да ладно – сыграем. Стена белая. Побеленная. Вот вижу ее и всё! Привязалась! Штукатурка обшарпалась, я стою, с крыши капает, я плачу, и вокруг меня под ногами белые лепестки яблонь, лепестки в лужах, словно звездочки блестят, только внизу эти звездочки, под ногами, не наверху, не на небе.

КАТУЛЛ. Мой Цезарь, я всегда любил и буду любить тебя.

КАЛИГУЛА. Не мешай мне творить! Надоели. Одно и то же каждый день. Шакалы, вы всегда будете меня бояться.

КАТУЛЛ. Ты повторяешься. Это мы слышим каждый день. Конечно, мы боимся тебя. Ведь в руках у тебя заслонка от запруды, которая отделяет Тибр от Рима, еще секунда, ты рванешь её, и всё погибнет в воде.

КАЛИГУЛА. Вы боитесь меня, потому что я Бог Богов.

КАТУЛЛ. Нет.

КАЛИГУЛА. Я – Бог Богов!

КАТУЛЛ. Да кто против? Да пожалуйста. Только, согласись, ты сам живешь в иллюзии.

КАЛИГУЛА (молчит). Всё проходит. Всё идет прахом. А что противостоит смерти? Любовь. Нет. Неправда. Мир отвратен. Нет никакой любви на свете. Есть дерьмо одно. Круговорот дерьма в природе. Мухи едят дерьмо, лягушки едят мух, птицы едят лягушек, люди едят птиц. Стало быть: люди едят свое дерьмо. Как просто. И, стало быть – они дерьмо. Ведь говорят же, что человек есть то, что он ест. Дерьмо побеждает любовь. И её нет и никогда не было в мире. Поэты придумали её.

Молчание.

КАТУЛЛ. Весь Рим ликует. Все будут сегодня в театре. Все узнали, что Калигула играет в спектакле и все хотят видеть своего Цезаря. Никто из правителей не делал этого до сих пор.

КАЛИГУЛА. Да, будут все. И что, думаешь, они прибегут, чтобы порадоваться за своего хозяина? Нет, они идут и думают одно: пойдем, посмотрим, какой он плохой артист и поржём. Они только и ждут, чтобы я споткнулся,  они с радостью пнут меня под жопу, чтобы я летел, пердел и радовался. Так? Так. Сколько бы они не били в ладоши при моем появлении, они всегда ненавидели и боятся меня …

КАТУЛЛ. А что тогда ты идешь на сцену?

КАЛИГУЛА. Для себя. Для Бога Богов. Итак! Дайте мне гром барабанов! Быстрее! Громче! Ну? Теперь вон оттуда выедет колесница, надо запрячь в нее шесть лошадей. Нет, двенадцать! Я люблю число двенадцать! Итак, двенадцать лошадей!

КАТУЛЛ. Как скажешь.

КАЛИГУЛА. Да, вы сделаете всё, как я скажу, я построю вам тут всё, я всё поставлю! Надо, чтобы всё было дорого-богато! Деньгами засыпать места для зрителей! Декорацию, костюмы, танцы, музыку – всё сделаю только один я! Что вы без меня? Громче, уроды!

Слуги стучат в барабаны.

Итак, колесница. Я буду стоять в колеснице. Надо, чтобы возница не хлестал лошадей, чтобы они шли ровно и прямо, чтобы я не упал! Я не должен упасть! Я не могу упасть! Я не упаду!

КАТУЛЛ. Ты упадешь.

КАЛИГУЛА. Не упаду! Итак, я стою в колеснице, у меня в руках факел и тут я буду …

КАТУЛЛ. Что?

КАЛИГУЛА. Тут я буду говорить с Юпитером.

КАТУЛЛ. Он ответит тебе?

КАЛИГУЛА. Конечно! Кто он такой, чтобы не ответить Богу Богов?

КАТУЛЛ. Громом и молнией?

КАЛИГУЛА. Нет, милая ласточка моя, ласковым проливным дождем!

КАТУЛЛ. Как романтично.

КАЛИГУЛА. Ну, как твои стихи про розы-мимозы, любовь-морковь.

КАТУЛЛ. Он ответит тебе пеньем соловьев.

КАЛИГУЛА. Еще отвратительнее. О, какая графоманская мерзость! О, пенье соловьев в тишине звездной ночи, при луне, с цикадами и наядами, для Бога Богов!

КАТУЛЛ. Осторожнее. Кругом уши.

КАЛИГУЛА. Кого мне бояться?

КАТУЛЛ. Богов.

КАЛИГУЛА. По возможному ещё не следует заключать о действительном.

КАТУЛЛ. Что?

КАЛИГУЛА. Помолчи! Так, как ты, я могу сочинять милями, квадрантами, да! Вот послушай, сходу, с лёту! Слушай, что я скажу торжественно и пафосно твоему Юпитеру! «Ты, Бог! Ты создал нас по своему подобью! Ты на земле нас выжить научил! Средь хищных птиц, зверей и прочего отродья! Ты человека в Риме поселил!…»

КАТУЛЛ. Слишком длинно.

КАЛИГУЛА. Я отправлю тебя на скотобойню! Слушай дальше! «Ты думал – сдохнем, сдохнем, сдохнем! Землей, навозом станем на Земле! Ты думал мы от криков злобных тут оглохнем! Ты думал: захлебнемся мы в дерьме!».

Молчание. Калигула замолчал, смеется.

Ну, как, здорово, да? На ходу сочиняю, а?

КАТУЛЛ. Поэзия – высокая нота звучания. Ее подобрать надо.

КАЛИГУЛА. О, да, крючкотвор. Ты прав. И потому я продолжаю прозой! Где дождь?!

Молчание.
Калигула стоит на помосте и смотрит в небо. Пошел дождь, заморосил, бежит капельками по телу Калигулы. Немушка жмется к помосту. 

Я же говорил тебе, что Юпитер услышит меня.

Молчание.

Юпитер, зачем ты нас создал? Для чего из семени мужчины ты заставил нас переходить жидкостью в лоно женщины, а потом мучиться в её животе девять месяцев, а потом без ума и памяти жить в младенчестве, вырастать, взрослеть, снова жидкостью семени своего прорастать в её животе и снова делать себе подобного? Зачем? Для чего ты это делаешь? Кто позволил тебе забирать каждого из нас отсюда, из места, где счастье, уют и покой – забирать на тысячелетнее молчание куда-то, откуда никто не возвращается и не возвращался и не рассказал, что там? Куда ты забираешь нас? И зачем тогда была эта нитка, эта комета тут на земле для нас? Нет, для меня – я не хочу за всех спрашивать. Зачем я здесь? Почему уйду?

КАТУЛЛ. Цезарь, неловко вмешиваться, но, согласись, если бы кто иной стал так говорить с Богами, так нагло – согласись, что ты первый бы приструнил его, а может, что в твоем характере – убил бы его сразу. Перестань, стыдно слушать тебя. Это наглость и хамство.

КАЛИГУЛА. Одинаково почётны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных. Следую этому римскому правилу. По-моему, наглость и хамство – так говорить с Цезарем. Ты, как кошка, которая скребет и скребет и наскребает потом на свою голову. Почему я всё не решаюсь отдать приказание, чтобы тебе отрезали голову, ласточка моя, швальбе?

КАТУЛЛ. Я шут и клоун, а клоунам прощается всё. Шуты всегда говорили и будут говорить правителям правду.

КАЛИГУЛА. Ясно с тобой всё. Где актеры? Где эти шуты? Ко мне!

На помост выходит четверо актеров, испуганно улыбаются, стоят кучкой, смотрят на Калигулу.

Что вы там жметесь? Сюда, ко мне. Сегодня вам дается честь – вы сыграете пьесу под названием «Юность Цезаря». Понимаете? Это тряпье напяльте на себя …

1 АКТЕР. Да, Цезарь. Но мы не можем без текста.

КАЛИГУЛА. Сценические игры - не служение Богам, автор получает деньги за пьесу, а значит - он ремесленник, такой же, как продавец сладостей. Актеры бесчестны. Так! Я сказал, что надо усыпать весь театр цветами, окропить ароматными жидкостями. Не жалейте золота на это, слышите? Над зрителями надо натянуть пурпурный покров и усеять его звездами, с моим изображением на колеснице. Сделать это к вечеру!

2 АКТЕР. А как же текст?

КАЛИГУЛА. «Как я счастлив вам писать! Вам стихи хочу создать! Пойте и ликуйте! Но прошу: не блюйте!». (Хохочет). Говорите, что придется. Надо в эту пьесу впихнуть невпихуемое! Как в жизни: в каждой ситуации люди говорят то, о чем секунду назад они и не помышляли. Итак, представьте себе, что юный Цезарь сидит на берегу реки и кидает в воду камешки. Цезарь, конечно же, это - я. А вы - его товарищи, мальчишки. Тоже сидите рядом и тоже пытаетесь сделать, как он. А он может кинуть камешек в воду, и камешек пролетит восемь раз, чиркнув по поверхности воды, и только потом – чпуньк! – утонет.

3 АКТЕР. Тут нет воды.

КАЛИГУЛА. Унылые реалисты. Главное, представить: у него восемь, а у них шесть! И они дико злятся на него. Немушка, иди ко мне. Сядь сюда, на этот постамент, а вы вокруг. Немушка, ты будешь Цезарем, будущим императором. Сиди тут, а ты, Катулл, рядом. Так, а вы, актеры, все четверо – сидите внизу. Надо, чтобы издалека было видно, кто тут главный. Так, красиво получается. Но не хватает любви. Публика любит смотреть, когда любовь. Правда, ее нет на свете, всё выдумка, ну, да ладно – пусть они порадуются и думают, что она есть. Итак, Катулл, целуй Немушку. Без любви пьесу сделать нельзя. И говорите, что попало.

4 АКТЕР. Что говорить?

КАЛИГУЛА. Я же рассказал вам ситуацию? Он – восемь, а вы – шесть. Чпуньк, чпуньк, ну?

Актеры начинают говорить громко.

1 АКТЕР. О, у тебя получается восемь? А у меня только шесть!

2 АКТЕР. И у меня! И у меня!

3 АКТЕР. Ты такой молодец, так здорово, так замечательно, так красиво, что у тебя восемь.

4 АКТЕР. Ведь у нас только шесть.

Молчание.

1 АКТЕР. Правильно, Цезарь? Это надо говорить?

Катулл обнял Немушку, смотрит на Калигулу, улыбается.

КАТУЛЛ. Калигула, ты прекрасен.

КАЛИГУЛА. Нет там таких слов. Женщина нужна на сцене. Вот что, Немушка, ты будешь в женском платье, а я буду играть самого себя.

КАТУЛЛ. Дак о чем вы там говорили тогда, на берегу реки?

Молчание.

КАЛИГУЛА. О чем?

КАТУЛЛ. Не помнишь?

КАЛИГУЛА. В детстве я так любил сидеть на берегу реки и смотреть вдаль - на степь, на повозки с людьми, на небо. Смотреть и мечтать. Там шли полки легионеров, они шли завоевывать новые земли. Я так мечтал идти в пыли и в грязи с ними …

3 АКТЕР. Нам это говорить или о чем говорить?

КАЛИГУЛА (молчит). Там тогда была Юлия … Она умерла потом. Кажется, мы говорили с ней о закате. Ну? Говорите о закате?

Молчание. Актеры говорят громко.

1 АКТЕР. Какой закат. Вечный закат.

2 АКТЕР. Пройдет тысяча лет и закат будет таким же.

3 АКТЕР. Никто не вспомнит нас.

4 АКТЕР. Мы будем погребены под пеплом собственных родителей, собственных детей, замков, животных, мы станем пылью.

1 АКТЕР. Мы станем трухой и землей, а закат будет таким же.

2 АКТЕР. Неужели всё станет трухой?

3 АКТЕР. И Цезарь умрет?

4 АКТЕР. И Цезарь умрет.

1 АКТЕР. И Цезарь умрет. Тело умрет. Но легенда о нем будет жива. И он снова и снова будет выходить на сцену сквозь пламя вечности, красивый и вечный как вечность.

Молчание.

КАЛИГУЛА. Это что за чушь? Кто написал эти слова? Ты, Катулл?

КАТУЛЛ. Нет. Я – только стихи про розы и соловьев, как ты говоришь …

КАЛИГУЛА. Почему они тогда это произносят?

КАТУЛЛ. Ты сам сказал им: говорите, что на ум придет в ситуации. Вот и говорят. Как говорится в театре: о чем говорить, когда говорить нечего.

КАЛИГУЛА. Но они говорят от имени Цезаря! Они в своем уме?

КАТУЛЛ. Актеры – божьи птички. Ласточки. Те самые, которые уносят гвозди, когда раба распинают. А воробьи находят их и несут назад.

КАЛИГУЛА. Что ты бредишь?

КАТУЛЛ. Ты же сам вчера велел распять на кресте раба за воровство. Ты же любишь эту казнь, она мучительна и тебе доставляет удовольствие.

КАЛИГУЛА. Всё выходит из-под контроля. Говорите о камешках, я сказал!

КАТУЛЛ. Актеры говорят то, что им Боги подсказывают, ты же знаешь.

КАЛИГУЛА. О камешках, сказал!

1 АКТЕР. Мы уже сказали.

КАЛИГУЛА. Еще раз!

1 АКТЕР. Я могу восемь раз, а вы только шесть.

2 АКТЕР. Ты можешь восемь раз, а мы только шесть.

3 АКТЕР. Только шесть мы можем и всё!

1 АКТЕР. А я могу восемь!

4 АКТЕР. Ты восемь, а мы только шесть!

КАЛИГУЛА. Хватит! Пошли вон, твари. Молчать. Твари. Снимите костюмы! Вон!

Актеры снимают костюмы, бросают их к помосту, убегают.

Какая пошлость. Плохие артисты. Где сенаторы? Зови их сюда. Пусть войдут.

Входят сенаторы.

КЛАВДИЙ. Мы тут, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Вы подслушивали?

ЮЛИЙ. Нет, Цезарь, мы просто слушали. Ты так громко говорил с актерами, на весь амфитеатр и мы всё слышали.

КАЛИГУЛА. Ну и прекрасно. Значит, вы знаете, что мне нужно сыграть на сцене в пьесе «Юность Цезаря»? Вот костюмы, залезайте в них, и сыграйте мне то, что я просил этих идиотов. Вы тоже идиоты, но постарше. Вперед, ну?

ЮЛИЙ. Мы не сможем. Цезарь, мы не актеры. Мы сенаторы.

КАЛИГУЛА. Какие вы сенаторы? Давно ли задницу соломой подтирали? А теперь – смотри на них! – сенаторы!

КЛАВДИЙ. Нет, мы не сможем. Мы не актеры.

КАЛИГУЛА. А что сложного?

КЛАВДИЙ. Мы не учились актерству.

КАЛИГУЛА. А, чертова старая перхоть, сыплющаяся по дорогам Рима, как вы все мне надоели! Разве вы не умеете лгать? Умеете. Вы кого угодно еще и научите. Актеры – лгуны, врут, плачут и страдают, изображают что-то, врут – но вы умеете лучше.

ЮЛИЙ. Нет, Цезарь. Не умеем.

КАЛИГУЛА. Понятно. Заговор? Заговор.

Молчит, ходит вокруг помоста.

Я тоже – не актер. Я император. Мало того, я Бог Богов. Вы должны почитать за счастье, что я говорю с вами. Вы будете внукам и правнукам своим рассказывать, что говорили со мной. Вы бегом-бегом должны исполнять то, что я прошу, как бы не безумны были мои желания. И что? Мне не зазорно выходить на сцену. А вам, стало быть, совестно? Посмотрите, с какой грязью вы меня смешали. С головы до пят. Вы унижаете меня!

КЛАВДИЙ. Нет, мы даже и в мыслях не могли такого подумать, Цезарь!

КАЛИГУЛА. Вы унижаете меня! Молчать! Тогда позвольте и мне унизить вас.

ЮЛИЙ. Цезарь, у нас уже нет сил терпеть от тебя унижения.

КАЛИГУЛА. Кто это сказал? Ты? Надень быстро это платье. Оно воняет потом того актера, раба, но ничего. Я сказал – надень или тебе сейчас отрежут голову! Ну?

ЮЛИЙ. Как скажешь, Цезарь.

КАЛИГУЛА (музыкантам). Ты, ты и ты – играйте, дайте музыку, ну?! А вы все – быстро надели на себя это шмотьё. Я кому сказал?! И чем дурнее, тем лучше! И будете сейчас играть! Все штампы, какие есть в театрах, вы сейчас мне покажете!

КЛАВДИЙ. Мы не знаем этого ремесла. Цезарь.

КАЛИГУЛА. О, рыба саласа, по краям волоса! Узнаете еще, какие ваши годы! Нет ничего проще! Итак, я сказал, натянуть на себя это тряпьё, встаньте тут. Я в центре. А вы все вокруг, музыка, музыка, танцуйте, ну?! Дайте мне кнут! Лошадки не могут высоко прыгать! Прыгать, я сказал! Выше, ну? Катулл, присоединяйся, не стесняйся!

Музыканты дуют в дудки, стучат в тимпаны. Калигула схватил кнут, хлещет им по спинам сенаторов. Те стонут, падают.

Как хорошо! Как ты похож на моего коня, ты прекрасно скачешь, носишься, подскакиваешь, ржешь! Ты – конь! О, я понял! Пьеса будет называться «Конь в сенате»! Да, прекрасно! Если вместо вас посадить в сенат всю конюшню – ничего не изменится, никто и не заметит!

Все сели на помост, дышат тяжело, смотрят на Калигулу снизу вверх.

Слушайте меня. Теперь у меня монолог. Послушайте. Послушайте. Я всегда любил жизнь и её удовольствия. А сейчас устал. Перестаю любить жизнь и всё, что в ней есть. Я хочу зарыться в тряпки, в солому, и так лежать, не видя никого.

КАТУЛЛ. Цезарь, что мучает тебя, твой монолог бессвязен, скажи?

КАЛИГУЛА. Молчи. Юпитер, отец, ты думаешь обо мне? Ты где, отец? Вы, Отец, где? Где мама? Я перестал любить людей, отец.

ЮЛИЙ. Ты не умел их любить.

КАЛИГУЛА. Нет, любил. Любил по-своему, странно, не так, как вы любите. Что ваша любовь? Ах и ох, поцелуи, цветочки? Я любил по-своему. По-моему.

Молчание.

У меня было два любовника.

КЛАВДИЙ. О ком ты говоришь, Цезарь? Ведь ты был женат три раза на женщинах.

КАЛИГУЛА. Молчи. Я репетирую чью-то роль. Молчи. Итак. Их было больше, но эти запомнились больше всего. Оба страстно любили животных. Один кошечек обожал, другой - собачек. Собирали бездомных, плакали над ними, сломанные лапки им перевязывали, подкармливали, самое лучшее мясо подносили, и в кулечки собирали косточки со стола после празднования. Один всё выгуливал собачку на привязи и разрешал ей спать с ним рядом. И так слезы они лили над кошечками и собачками. И при этом так ненавидели людей. Только прятались за красивую фразу: «Чем дальше живу среди людей, тем больше люблю животных».

Молчание.

Впрочем, что я их вспомнил? Оба в геене огненной. И я им помог туда отправиться, к Оркусу, Богу Смерти. И собаки огненные, помощники Оркуса, жрут их тела. Откусывают куски мяса и глотают, давятся. А кошечки в костер подтаскивают хворост, подкладывают поближе к ногам, чтобы горячее было вариться их любимым хозяевам.

Молчание.

Ласточка убирает зло, воробей снова приносит его. А тут: и те, и другие – и кошки, и собаки - хозяев своих поджаривают.

Молчание.

Я стольких людей казнил. Я – убийца, да? Да. Нет, я убил самого себя раньше, чем вы это задумали и сделали. Ведь вы задумали убить меня?

КЛАВДИЙ. Нет, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Нет в значении «да». Всё как в театре: когда говорят «да» – означает: «нет». Когда говорят: «Я люблю тебя!» - означает: «Я тебя ненавижу». И наоборот.

Молчание.

Кошки лезут и прижимаются ко мне. Моя жизнь мне напоминает обо мне и возвращается ко мне совсем в другой ситуации. Я так долго искал тебя, где ты был? Я нашел тебя? Где ты был? Я был тут, я искал тебя тоже, не так искал, может быть. Иначе надо было, сильнее надо было, не знаю, не знаю. Жизнь кончается. А мы так и не нашли друг друга. И я знаю, что это. Это моя жизнь лентой раскручивается и возвращается ко мне. Так чувствуют себя все, кто готов умирать. Жизнь проматывается снова и снова передо мной. Те кошки с обрыва берега, которые ходили тогда вокруг меня и Юлии, вот они у меня снова перед глазами, вот они пришли ко мне снова. Юлия, как я любил тебя. Я никого более не любил. Мама учила меня и братьев так: любите Богов, любите мать и отца, а всё остальное – привязанность, любви нет никакой, не вздумайте верить. И я научился этому. Кошки любили меня. Кошки соскучились и жмутся ко мне. Их много, тысячи штук вокруг меня. Юлия, неужели я больше никогда не увижу тебя? Неужели никогда не увижу отца, мать? Почему? Где они? Ведь они  где-то рядом. Или они проросли цветком, деревом, солнечным лучом упали возле меня, я же чувствую их рядом, но я не вижу их.

КЛАВДИЙ. Цезарь, возьми себя в руки. Власть над собой – есть высшая власть. Цезарь, ты болен.

КАЛИГУЛА. Молчать.

ЮЛИЙ. Ты болен, нам жалко тебя.

КАЛИГУЛА. А мне вас не жалко.

КАТУЛЛ. Император, мы позовем врачей, мы напоим тебя кровью гладиаторов, чтобы ты выздоровел, сделаем, что хочешь, только перестань сходить с ума.

КАЛИГУЛА. Молчать. Катулл, ты ведь поэт?

КАТУЛЛ. Да, Цезарь.

КАЛИГУЛА. А теперь всё то, что я рассказал, ты сможешь облачить в поэтический строй? Давай, начинай, сочиняй, быстрее!

КАТУЛЛ. Пожалуйста. Хотя поэзия требует усидчивости и игры ума …

КАЛИГУЛА. Не пудри мне мозги! Давай! Сходу, ну?!

КАТУЛЛ. «Два друга были у меня! Один на кошечек запал! Другой собачек обожал! Беда лишь в том, что оба! Дошли теперь до гроба. Помог им цезарь на тот свет! Отправиться, чтоб на обед! Не приходили. Зачем? Они людей так сильно не любили …»

Молчание.

КАЛИГУЛА. Ну. Вот. Видишь? Нашлась потеря бабушки у дедушки в трусах. Да, ритм сбился. Но смысл хорош. Запиши это. И оставь на века. И не забудь в конце упомянуть про ласточек и воробьев …

КАТУЛЛ. Никому это не надо. Не стану записывать.

КАЛИГУЛА. Ну и отлично. Танцы! Все встали. Что вы так кряхтите? Тяжело?

КЛАВДИЙ. Тяжело.

КАЛИГУЛА. А кому сейчас легко?

ЮЛИЙ. Нам за тебя так тревожно, Цезарь. Жалко тебя.

КАЛИГУЛА. Жалко у пчелки, а пчелка на елке.

ЮЛИЙ. Нам тяжело, правда.

КАЛИГУЛА. Ну, а зачем пришли работать в театр, раз вам так тяжело?

КЛАВДИЙ. Мы сенаторы. Мы не актеры.

КАЛИГУЛА. Сегодня вы актеры. Вы жалкие пигмеи, рабы, скоморохи, глупцы, скопцы, челядь, нищеброды, уроды и дебилы. Танцевать, сказал! Громче, тимпаны!

Музыканты играют. Сенаторы не двигаются, смотрят на Калигулу. Медленно снимают маски, платья и толпой идут на Калигулу.

Что вы лезете? Куда вы лезете? Что вам нужно?

ЮЛИЙ. Вызвать врачей, Цезарь?

КАЛИГУЛА. Каких врачей? Не трогайте меня!

Взбегает на помост.

И снова сон. И снова кошки. Они бегут ко мне. Лезут и трутся. Они грязные. Я ненавижу кошек. К чему грязь снится, Клавдий?

КЛАВДИЙ. К деньгам.

КАЛИГУЛА. Черные кошки к чему?

ЮЛИЙ. К смерти.

КАЛИГУЛА. Нет, кошки к неприятностям.

ЮЛИЙ. Боюсь, Цезарь, у тебя сегодня будет много неприятностей.

КАЛИГУЛА. Я не понимаю твоих намеков.

КЛАВДИЙ. Мы зовем врачей.

КАЛИГУЛА. Что не излечивают лекарства, то лечит железо, что железо не излечивает, то лечит огонь. Что даже огонь не лечит, то следует признать неизлечимым.

ЮЛИЙ. Врачей.

КАЛИГУЛА. Нет! А к чему снятся зубы? Зубы с кровью?

ЮЛИЙ. Тоже к смерти. Только к смерти родственников.

КАЛИГУЛА. Кто умрет из моих родственников? Моя дочь? Ей восемь месяцев. У нее лучшие няньки, она не умрет.

КЛАВДИЙ. Мы найдем ей лучших нянек. Еще лучших.

Молчание.

КАЛИГУЛА. Я искал его, или их, или ее всю жизнь. Но так и не нашел. Не нашел того, с кем я хотел бы быть рядом.

Немушка мычит.

Да, да, ты рядом. Я забыл. Ты всегда со мной. Но если бы ты умел говорить.

КЛАВДИЙ. Позовите Юлию. Или он не узнает ее? Он сходит с ума.

Немушка убегает.

КАЛИГУЛА. Зачем я жил? Что искал? А может, он или она тоже искали меня всю жизнь, искали и найти не могли?

Входит Юлия с ребенком на руках. Следом Кассий, Немушка и все актеры.

ЮЛИЯ. Цезарь, я здесь. Что? Ты обо мне? Я искала тебя и не могла найти долго, но вот нашла. У нас с тобой ребенок. Вот он.

КАЛИГУЛА. Кошка в тряпках у тебя там?

ЮЛИЯ. Это не кошка, а ребенок, Цезарь.

КАЛИГУЛА. Да, ты думаешь?

ЮЛИЯ. А если ты искал его – вот он, Немушка, он же рядом. Посмотри внимательнее, протри глаза. И он, и я любим тебя. Зачем столько отчаяния? Почему ты сотрясаешь воздух проклятьями, кого ты ненавидишь? Тише, мой миленький, всё хорошо, не болей только …

КАЛИГУЛА. Ведь ты – не Юлия? Кто-то переоделся в твое платье?

Молчание.

Да. Ты не та Юлия. Ты Юлия, но не та. Та умерла.

ЮЛИЯ. Ты можешь делать, что хочешь. Люби, кого хочешь. Ты же знаешь, что я ревную тебя только к мужчинам. Немушка – не считается.

КАЛИГУЛА. Я знаю. Только к женщинам.

ЮЛИЙ. Разновидности безумия бесконечны.

КАССИЙ. Какой артист погибает. Он играет. Слезы эти притворные.

КАЛИГУЛА. Я сделаю вид, что не услышал ничего. Я стал беспомощным. Раньше за такие слова – немедленно в Тибр, распять, отрубить голову, а теперь нет сил и желания. Ты кто?

КАССИЙ. Я офицер Кассий Херей.

КАЛИГУЛА. Да. Я помню тебя из детства. Мы сидели на берегу. Ты говоришь всегда таким тонким, бабским голосом. Это так противно и смешно. Мой камешек летел восемь раз.

КАССИЙ. Да, Цезарь. Ты всю жизнь смеешься надо мной из-за моего голоса. И ты восемь раз мог скользнуть камешком по глади реки. Никто не мог этого, только ты. Ты всегда был сильным.

КАЛИГУЛА. Был? Я есть.

КАССИЙ. Да. Нет.

КАЛИГУЛА. Да или нет? Я так одинок, я придумываю себя всякое, что убрало бы, убило бы мое дикое, страшное, немыслимое одиночество. Это всё равно, как если бы я захотел завтра слетать на луну, в космос, и я стою на горе, тяну руки в небо, к луне и прошу, умоляю кого-то или что-то меня туда вознести, туда, к Богам.

КАССИЙ. Цезарь, ты совсем сошел с ума. Ты не можешь править империей.

КАЛИГУЛА. И когда до меня доходит, что этого не будет, что это невозможно, я начинаю рыдать от бессилия, от желания несбывшегося. Я всю жизнь говорил, что любви нет. И только сейчас понял, что я всю жизнь, всю жизнь тосковал по мертвой Юлии, я любил ее, и вся моя жизнь – была прощанием с ней, самой прекрасной на свете …

КЛАВДИЙ. Пора. Надо сделать это. Кассий сделает это. Где твой кинжал?

КАЛИГУЛА. Что? Я жив еще. Кто смеет выступать и прерывать мою речь? Ты, стрекозяблик? Ты кто? Я жив еще! Жив Цезарь!

ЮЛИЙ. Мы могли бы убить тебя во сне, когда ты спал. Так было бы проще. Но так недостойно умереть Цезарю, избранному народом. Цезарю надлежит умереть стоя. Ты должен принять смерть, как воин, глаза в глаза. Кассий, бей.

Кассий бьет Калигулу ножом. Калигула падает.

КАЛИГУЛА. Нет, нет, я жив еще. Я жив еще …

КЛАВДИЙ. Ты мертв, Калигула.

ЮЛИЙ. Бей, Кассий, и ее. Девке этой тоже дорога в геену.

Кассий бьет ножом Юлию.

КАЛИГУЛА. Ласточки, заберите эти гвозди, уносите … Прогоните воробьев … Они снова и снова несут гвозди сюда … Ласточки мои! Я жив еще …

КЛАВДИЙ. Прикончи семя дьявола.

КАССИЙ. Ребенок. Я не могу.

КЛАВДИЙ. Ну, я могу.

Берет завернутого в пеленки ребенка, ударяет его об камень. Кровь брызнула.

Всё, стёрто …

КАЛИГУЛА. Ласточки … Я жив еще …

ЮЛИЙ. Нет, Калигула, ступай на небо, Оркус ждет, всё стёрто с лица земли. Всё твоё стёрто. В памяти людей ты останешься, но всё твоё сейчас, тут - стёрто, будто и не было …

КАЛИГУЛА. Я жив еще …

КЛАВДИЙ. Добейте его, сказал!

Сенаторы забивают Калигулу ногами. Потом стоят, молчат, глядя на кучу кровавого тряпья. Немушка на коленях, гладит тело Калигулы.

КАССИЙ. Римские сенаторы! Всё кончено. Скажите слугам – сжечь всё это. Сжечь тайком его, ее и ребенка … Прах над Тибром развеять. Нет, и не было их. От пепла к пеплу. Нам нужен новый Цезарь.

КЛАВДИЙ. Я могу.

ЮЛИЙ. Идем. Убрать всё здесь - будто и не было.

КЛАВДИЙ. Я прослежу, чтобы, действительно, всё убрали. Чтобы не сделали из мертвых культ. Сюда всё, кладите это на носилки, и несите. Быстрее, быстрее! Я сказал! Сжечь, сжечь, чтоб не было в помине!

Немушка отталкивает Клавдия.

Берет Калигулу на руки и несет. Все смотрят на него, никто не двигается.

Немушка плачет.
Качает Калигулу на руках. Уносит.

Темнота
Занавес
Конец
20 июня 2019 года
город Москва