Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Ключи от Лёрраха

admin  — 31.08.10, 11:33 pm

новости
сохранить пьесу скачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

 
 
 

КЛЮЧИ ОТ ЛЁРРАХА
Пьеса в двух действиях

 
 

Действующие лица:

ЛЮБА

МАРГО

АНДРЕЙ

МАКСИМ

МАРИНА

КИКИ

Дача под Москвой.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ


Первая картина

Сон. Со-о-он. СОН. СССОООН. Стеклянная стена. Все, что за нею, размыто, неясно, серо. Там - миленькая женщина стоит, подросток (а, это она, помню, “Дюймовочка”, нет, он говорил неправильно “Дю-юмоч-ка”, маленькая, дюйм). Она, как и тогда, в черном бархатном, обтягивающем тело платье; и шляпка миниатюрная вдобавок ко всей красоте ее, на голове шляпка с черной вуалью; туфли-шпильки; красивая и нелепая: на маскарад, на “бал уродов” будто собралась - пьяная и испуганная.
Сон. Это был сон. Сон продолжается.
Слегка касаясь пальцами стеклянной стены, женщина осторожно идет вдоль нее, бесконечной, уходящей в туман, в серое осеннее утро, всматривается в полумрак, который за стеной. Не видит ничего. Прилипая ладонями к стеклу, оставляя на нем маленькие, мгновенно исчезающие отпечатки дыхания, она, женщина, шепотом повторяет одно и тоже бессмысленное слово: “Тер-р-рка… Тер-р-рка… Тер-р-р-рка… Т-е-о-о-рка-а-а…” Склонила шею, зажала ухо рукой от пронзительного звука: огромная птица ископаемое, доисторический змей кричит, пролетая, накрывая тенью женщину, дом, сад, стену из стеклянных кирпичей…
Сон. Это сон.
Сон продолжается. Мама приехала в Москву, и мы идем на Красную площадь. Это сон, этого не будет и не может быть никогда и только во сне: я веду ее на
Красную площадь, улыбаюсь, показываю синюю брусчатку, голубые ели, красную кирпичную стену и разноцветный Собор. Мама идет по Красной площади в синем платочке.
Сон. Снова сон: стена из стеклянных кирпичей, женщина в черном платье и рядом мама идет в платочке.
Первая картина
Огромная, похожая на средневековый замок, подмосковная дача. На стенах старинное оружие, клинки, сабли, иконы, картины, изображающие всадников и всадниц. Рядом картинки попроще: с бугорками и березками, с речками и покосившимися домиками. По углам гостиной бронзовые напольные подсвечники. Кресла и стулья с высокими спинками покрыты чехлами цвета пыли. И вся остальная мебель тоже в чехлах кое-где угол или ножка виднеется. В центре комнаты старинный стол, рядом кресло-качалка. Камин, возле него рояль (тоже в чехле), шкафы. На полу мягкий ковер. Над камином угадывается лестница, ведущая в полумрак второго этажа. На окнах жалюзи. Одна стена (та, что выходит в сад), сплошь стеклянная, сложена из стеклянных кирпичей и потому чем-то похожа на решетку. В саду сквозь стену видим деревья. Дверь на террасу из мозаичного разноцветного стекла. У потолка беспрерывно и надоедливо гудит вентилятор с длинными лопастями. К нему привязан воздушный змей у змея глупая улыбающаяся рожа. У камина две клетки с вялыми птичками, на столе аквариум с рыбками снизу подсвечен. Еще на столе ваза, из которой торчат стебельки высушенной японской травки, которая подожжена и клубится змеистым дымом.
Расстроенное пианино на втором этаже бормочет не очень веселую бессвязную мелодию.
Дверь с кухни отворилась. Идет Марина: со свечкой в руках, в халате, поверх которого накинута черная шаль. Марина рыхлая, неопрятная женщина. Прошла по лестнице к чердаку, стучит в дверь. Пианино на втором этаже продолжает играть. Марина вздохнула, пошла вниз. Достала из шкафа еще одну вазу, вставила в нее травку, подожгла, потушенную спичку бросила на пол. У ножки стула портрет с траурной черной каемкой. На портрете мужчина с колючими глазами. Марина подняла портрет, поставила его на стол слева и справа по вазе. Всхлипнула, ушла в комнату, что налево. Тишина.
Со стороны сада кто-то подошел к стеклянной стене, трогает ее руками.
Через секунду дверь на террасу резко, как от порыва ветра, распахнулась. В освещенном солнцем проеме двери резко вычерченный силуэт маленькой худенькой женщины в белом, обтягивающем тело платье. Женщина стоит, не двигаясь, потом поправляет широкополую красную с зеленой вуалью шляпу, смотрит в полумрак комнаты и негромко, нерешительно смеется. Женщина эта - ЛЮБА.

ЛЮБА. (Идет по комнате, вокруг стола; подвернула ногу - шпилька утонула в ковре, хохочет). А я только и знаю по-иностранному, что “Окы, окы, жене окы!”, это по-казахскому слова Ленина “Учиться, учиться и еще раз учиться”, у нас на школе в Усть-Каменогорске было написано, а меня за границей все принимали за иностранку, англичанку, что ли, прям так и спрашивали и спрашивали всю дорогу что-то по английскому, а он, гад, только один раз, еще жена живая была, в Болгарию свозил, но даже в Болгарии они все со мной по-иностранному, когда я спрашивала: “А сколько вот это стоит?” они мне прям все исключительно по-английскому отвечали: “Фифти фри!” или “Фри фифити!”, а я не просекаю, я только там поняла, что я языком никак не владею, Марго, а только и могу что “Окы, окы, жене окы!”, а больше не петрю, научишь меня? (Долго хохочет.)
В комнату следом за Любой входит и останавливается в проеме еще одна женщина: такая же миниатюрная, платье, обувь копия, как у Любы, только парик на голове синего цвета. Это Марго.

МАРГО. (Прижимает к себе сумочку.) Умереть и не встать, отдаться и не жить, Любочка! Ай, ай!

ЛЮБА. Он говорил, что я дура, ботинком в меня кидал, а вот он сдох, подох, а я буду жить еще, богатая, богатая! (Нашла на полу моток ниток.) Тут тоже мои клубочки, год назад последний раз
сюда была, оставила, забыла, нашлась потеря! (Смеётся.) Он пусть гниет, разваливается, разлагается, воняет, на три метра в землю его, а я буду всем тут владеть, царствовать! (Плачет.) Мамка
моя милая, мамулька, почему ты меня не видишь, богатую, царицу не видишь, как хорошо твоей дочке не видишь, почему умерла ты, мамулька моя?!

МАРГО. Тут рай, тишина, без булды, Любочка, какая тишина тут такая!

ЛЮБА. (Хохочет.) Он сдох, сдох, сука, чудо-юдо, рыба-кит, рыба правду говорит, сдох, так тебе и надо, сдохни, гадина, змеина подколодная проклятая! (Достала сигарету из сумочки,
прикурила от зажигалки, руки трясутся. Помахала зажигалкой в воздухе, словно пытаясь потушить ее: обычно так тушат спички.) Маргуля, скажи мне на вопрос, у меня есть. Есть такая анкета
Карла Маркса, знаменитая очень, там такой один знаменитый вопрос, Маргуля: “Ваш счастливейший день в вашей жизни? ”, поняла?

МАРГО. Ты умная, какая ты умная, умная, умная!

ЛЮБА. (Ходит вокруг стола, сдерживает смех.) Теперь вот тебе такой же вопрос, как Карлу тоже спрашивали: “Твой счастливейший день, Марго? ” в твоей жизни, ну? Честно?

МАРГО. (Серьезно.) Мой? Честно, без булды? Когда началась перестройка и упал тоталитаризм!

ЛЮБА. (Хохочет, трогает мебель, заглядывает под чехлы.) Не ври, Маргуля, не ври, я знаю твой счастливейший день: когда в первый раз с мужиком трахнулась, а не тоталитаризм!

МАРГО. Умереть и не встать, как ты меня упрощаешь, право же!

Хохочут.

ЛЮБА. А вот мой самый счастливейший - сегодня, сегодня и только! Я поняла только сейчас, сейчас: он сдох, правда, сдох, оттянусь теперь! (Смотрит на портрет.) Вылупился, свинья. На!
(Кинула портрет в угол. Молчит.)

Хохочут.

Сдох. Сдох. Это она поставила, собака. (Села в кресло-качалку.) Везде волосы. Это волосы с покойника. Тут год никто не убирал. Свиньи проклятые!

МАРГО. Есть другая интерпретация факта: это пыль.

ЛЮБА. Молчи, интертрепация, трепешься. Сказала - волосы, значит - волосы. Блевать тянет. Такси где?

МАРГО. Стоит, стучит, стучит, Любочка!

ЛЮБА. Пусть стучит. Пусть стоит! А то убежит!

Хохочут.

Я плачу. Я богатая. Знаешь, да, теперь. Богатая. Мамка моя, почему ты не видишь всего этого, мамка моя? (Плачет.) Сегодня снова во сне видела, в сто пятый раз: я привезла ее в Москву, мы
идем на Красную площадь, выходим и видим красные стены, брусчатка голубая, елки голубые стоят и церковь - вся-вся разноцветная, и мамка моя такая счастливая, что в Москву приехала! Я
сто раз сон видела этот, сто раз, как мы плохо жили, Маргушенька, где ты, моя мамка, нету тебя… (Молчит.) Где Кики? Куда смылся?

МАРГО. В сад сразу, сад большой ему, он смешной, пьяный, шкодно так, Любочка.

ЛЮБА. У них был Карл Маркс, а у нас - Карла! Карла, поняла?

Хохочут. В углу что-то щелкнуло, раздался пронзительный писк и смолк. Люба и Марго замерли. МОЛЧАНИЕ.

(Вздохнула). Мышеловка. Тут их миллион всегда был. И мышей, и мышеловок.

МАРГО. Ай, я боюсь, без булды, Любочка, боюсь, пошли в сад, ну?

ЛЮБА. Пошли, пошли… (Молчит.) Я босиком хочу, я хочу снова на траве лечь.

МАРГО. Ай, ай!

ЛЮБА. Стой. Иди, иди, я тебе покажу что-то, вспомнила… (Шарит рукой по стене.) Да, да, да, я распродам все и уеду в Англию и там куплю себе замок и титул графини Помпадур. Денег у
меня теперь хватит хоть на атомную бомбу! Где же это? (Шарит рукой по стене.) У меня будет молодой муж, красивый, обязательно. Я сразу чувствую, когда вижу, что молодые люди были в
прошлой жизни котами — мне только такого надо! Найду себе такого, чтобы он в прошлой жизни был котом в Лондоне! Лон-дон, Лон-дон! Дон-дон-дон! Как звенит, лон-лон-лон, дон,
дон-дон, дон! Котом чтобы был, у него был раньше черный цвет, он сидел на крыше в Лон-доне, дон-лоне, они с кошками туманом дышали, сыростью, мариновали, солили, жарили мышей!
(Хохочет.) Я теперь даже ракету в космос могу купить! Он исключительно хорошо сделал, что помер! Нашла! Марго, готовься! (Открыла в стене дверцу.) Позабыт-позаброшен! Тут прячутся
мышастые змейки, змеистые мышки! Сейчас мы подожжем им хвостики и они будут вонько вонять и убегут в свои норки, фокус-покус, Сезам - откройся! (Потянула на себя рубильник,
запрятанный в стене.)

Как гром с ясного неба хрипло звучат начальные аккорды Первого концерта для фортепиано с оркестром Чайковского. Люстра у потолка вспыхнула ярко, поехала вниз, потом снова вверх.
Шторы на окнах поплыли к потолку, открывая вид в сад. В камине сам собою вспыхнул огонь. Огромные часы принялись гудеть надрывно и тяжко, выбивая непонятно какое время: фигурки из часов выскакивают одна за другой; одна из стен раздвинулась и открыла спальню, в которой стоит кровать под балдахином. Вентилятор перестал вертеться, змей шмякнулся на пол к ногам Любы.
Люба хохочет, глядя на этот бред.
Марго, стоя в дверях на террасу, восторженно машет руками, натягивает съезжающий с головы парик. Люба схватила змея, тащит его по комнате, кричит:
Он сдох, сдох, сдох! Сказка моя! Все мое! Огня, денег, шампанского, свобода, ура, ура, ура, ура!!!
Марина вышла из своей комнаты. Из-за ее спины выглядывает Максим. Люба проходит к окнам и, толкая их от себя, одно за другим распахивает в сад. Там - деревья желтые. В дом сразу же полетел пух каких-то отцветающих растений. Вся обстановка - пыльная и громоздкая - как-то потускнела от солнца, утратила таинственность. Птицы ожили в клетке, защебетали, и даже рыбки, кажется, стали плавать в аквариуме быстрее.

МАРГО. (визжит, из-под платья у нее видна комбинация с оборками). Отдаться и не жить, умереть и не встать, без булды говорю, это ж знакомый мотив из рекламы, ну, где про колготки!

ЛЮБА. Дура ты, Маргуля, это же первый концерт для пианина с оркестром Чайковского, не знает, дура, а он знал, говорил мне! (Хохочет.)

МАРГО. Ты умная, какая ты умная, умная!

ЛЮБА. (кричит в сад). Кики, сокровище мое, сюда. Карла чертова, где ты там, за что плачу тебе, развлекай хозяйку в ее дворце, сюда, ну?!

В дом из сада влетел лилипут в шутовском наряде, в колпаке - пьян. Прыгает по комнате, визжит, плюет на стены, кувыркается, разбивает что-то, падает под стол, храпит.

В механизме музыкальной шкатулки заело, и одна и та же строчка повторяется много раз.

Марина прошла к стене, потянула рубильник на себя, музыка смолкла.

МАРИНА. Здравствуй, мама.

КИКИ. (из-под стола, визгливо). Драстуй, мама!

ЛЮБА. Здравствуй, деточка. (Достала из сумочки пудреницу, смотрит в зеркало.) Здравствуй, детулька моя.

КИКИ. (из-под стола). Детулька моя!

Люба снова закурила, машет зажигалкой в воздухе - руки трясутся.

МАРИНА. Мама!!!

КИКИ. Мама!!!!

Марина кинулась Любе на шею. Люба слегка отстранилась, держа на вытянутых руках сумочку и сигарету.

МАРИНА. (плачет). Я должна записать, записать: героиня от радости и восторга делает нелепое движение и целует человека, которого она обожает. в ухо! В ухо! Не рассчитала, от восторга,
элементарно от счастья, как хорошо, как хорошо!

МАРГО. В ухо, в ухо!

КИКИ. В ухо ее, в ухо ее!

ЛЮБА. Кого это вы обожаете, деточка?

МАРИНА. Тебя, мама, тебя!!! Кики. Тебя, мама!!!

ЛЮБА. (после паузы). Деточка моя, я ваша бывшая домработница.

КИКИ. Я ваша домработница!

МОЛЧАНИЕ.

МАРИНА. Мама, прольем нежность.

ЛЮБА. Успеете еще себя продать, деточка. Пока нечего. Было бы чего, а покупатели всегда найдутся. (Медленно идет вокруг стола.) Хорошо, что я вас нашла тут. Впрочем, я знала, что вы тут,
деточка. От разговора из Москвы не сбежите. Перестройка в моем государстве, рекогносцировка. Так надо. Марго, по-иностранному? Во-от! (Открыла клетку с птицами, те вмиг выпорхнули,
улетели в сад; хохочет.) На волю, на волю! Марго, мы возьмем сейчас аквариум и отнесем рыбок в речку, пусть живут на свободе, в речке-говнотечке, но на свободе, на свободе!

МАРГО. Умереть и не встать.

ЛЮБА. Дело ясное и быстрое: вместе мы жить не будем. Вы за мамкину, как вы меня называете, юбку держаться не будете. Мамина мини-юбка! (Смеется.) Я люблю мини, Марго! По
завещанию папочки все мое тут. Вам - шиш. Нулик без палочки. Сваливайте отсюда. Маргошенька, зачерпни в ладошки водичку из аквариума, из аквариума, залей это говно на столе, оно
дымит и капает мне на нервы.

МАРИНА. Это энергия очищения. Папа любил это, не надо, его дух еще тут…

ЛЮБА. Сто лет подряд я нюхала этот горелый навоз. Энергия. Дух. Ваша с папочкой энергия пахнет вокзальным туалетом. Залей, сказала?!

Марго быстро и усердно выполнила приказание.

МАРГО. (Смеётся.) Шипит! Шипит, как змея! Ш-ш-ш-ш!

КИКИ. (под столом). Ш-ш-ш-ш!!!

ЛЮБА. Пыль, пыль, пыль. Перестроить, проложить через дом железную дорогу. Маргошенька, иди в сад, сорви букет, мы уезжаем… Кикуля, Карла моя личная преданная, помоги ей, сделай
подарок своей королеве и едем назад… Вон. Вон все.

МАРГО. Отдаться и не жить! Царица, царица!

КИКИ. Уа-уа-уа-уа!!!!

Марго хватает Кики, тащит его в сад. Слышны их крики среди деревьев. Люба молчит, смотрит на Марину.

ЛЮБА. Сегодня съездила на кладбище. Чтобы проверить. Проверить: правда ли он подох. Подошла, поправила на могилке цветочек, и могила вся вдруг на полметра осела. Вся, по периметру,
по кругу по всему. (Торжествующе.) Вся! Вся!

МАРИНА. Чудовищно! Папа хочет мне элементарно оттуда сказать! Примета! Что-то важное сказать хочет! Чудовищно! Папа!

ЛЮБА. (помолчала, улыбнулась). И я поняла: правда. Подох. И за четыре дня сгнил. Могила провалилась. Четыре дня и - труха, пыль. (Смотрит на Максима.) Что за памятник? Сторож?
(Молчит.) Чересчур молодой. Вон отсюда. Я включу сигнализацию. Никаких тут сторожей. Не надо мне. Сдать оружие! Вон все. Вон!

МАКСИМ. Я с соседней дачи. Я там сторож. А здесь - просто, потому что…

ЛЮБА. Потому что - что? Клуб? Дискотека? Притон? Любовник ее? Вон сказала. Все вон. Все мое. (Смотрит на стены.) Это все - в огонь, березки его. Чтоб ничего не напоминало. Тут
телеграмм посмертных пришло еще много. Все прям так нервничают, что он подох. (Смеётся.) Много - три штуки вот. Одна от Союза художников. Художники от слова “худо”. Сдадите потом
в архив. (Кинула телеграммы на стол, достав их из сумочки.) Еще штук пять бандеролей пришло на ваше имя, деточка, я выкинула в мусоропровод. Не намерена держать в доме эту вашу гадость. Ишь Лев Толстой, писательница выискалась. Вон, вон, вон! Можно ждать много лет, чтобы получить такую награду, награду, конец гаду! (Хохочет, потягивается.)

МАРИНА. Гляжу как безумный на черную шаль и хладную душу терзает печаль.

ЛЮБА. Я не по-русски? Ну, тогда по-иностранному: “Окы, окы, жене окы!” То есть колбаской по Малой Спасской! (Смотрит на Максима.) Памятник. Памятник Гоголю. (Кричит в сад.)
Красных побольше сорви, красных, я люблю красные! Сорви и едем!

У камина стоит кресло с высокой спинкой, скрывает сидящего там человека. Там Андрей. Вдруг он поднялся, повернулся, улыбается Любе.

АНДРЕЙ. Вы лежали на траве, и ваше белое платье испачкалось. У вас спина зеленая.

ЛЮБА. (повернула голову). Спина?

Пауза.

АНДРЕЙ. За год, что я тут сторожу вашу дачу, камин ни разу не загорался. Я даже и не знал, что он так вот устроен. Спасибо - показали. Напоследок. Красиво, правда?

МАРИНА. Молчи, молчи, умоляю, чудовищно!

ЛЮБА. А?

АНДРЕЙ. Приятно смотреть на камин, когда в нем горит огонь. Я сразу же почему-то вспоминаю “Снежную королеву”. Помните? Кай и Герда, розовый куст, ледяное сердце. Любовь и
Вечность… Вас зовут Любовь?

МОЛЧАНИЕ.

ЛЮБА. Сигарета тухнет и тухнет. Кто-то страдает, значит… (Снова прикурила, снова кричит в сад.) Маргоша! Я передумала, не рви, мы тут останемся, ночевать, слышишь? Будем тут
любоваться цветочками, живые они - красивше все ж таки. Красивее, то есть. Я хочу переночевать на своей дачке. У меня впереди много времени - вся жизнь еще. Вся! (Смеется.) Тут
найдется постель для мамочки? (Молчит.) Тут есть постель для мамочки. Тут везде мамочкины клубочки… Много места, он сдох, я одна, он все мне оставил, а сам сгнил!

МАРИНА. Мама, не будь так жестока, пролей элементарную нежность!

ЛЮБА. (тихо). Я тебе не мама. Я тебе не мама! Молчать. Молчать. Молчать, свинья! Вошебойка! Гнусавка! Молчать, молчать, молчать, молчать!!! Я тут хозяйка!!!

Схватила портрет, с размаху кинула его в камин. Сжимает кулаки, смотрит на Марину. В саду дикий вопль. В комнату влетела Марго, визжит. Следом Кики - вцепился в платье Любы.

МАРГО. (захлебываясь). Там… там… я видела! Змея! В кустах сидит змея! Большая! Умереть и не встать! Ай, ай, ай, я боюсь, змея, змея!!!

Люба хохочет. Смотрит на Андрея. Огонь в камине вспыхнул с силой, горит портрет.

МОЛЧАНИЕ.

Щелкнула в углу мышеловка.

Темнота.

Вторая картина

Через несколько часов. Марина, все в том же одеянии, идет к столу с сумкой, укладывает вещи как-то нерешительно и вяло. Следом Максим, у него сапоги в руках.

МАКСИМ. Я пойду тогда?

МАРИНА. (негромко). Не распространяйся, что я тебе говорю и говорила. Пожалуйста, не распространяйся. Видишь? Приехала. Царица банановой республики. Я говорила: приедет. И вот.

На чердаке по-прежнему звучит расстроенное пианино.

МАКСИМ. Дает корова молока. Корова молока дает. Пойду.

Марина прошла к двери на террасу, посмотрела в сад. Встала у стеклянной стены, хлопает ладонями по ней. Прижала к стеклу нос, смотрит в сад. Из сада слышны возгласы: там Люба, Кики и
Марго.

МАРИНА. Стой. (Накручивает и раскручивает кисти шали на палец.) Я вижу прям: я стою, вся в черном, обязательно в черном, облитая бензином, вот - черканула спичкой и - сгорю, как
мотылек! Перед ихними дверями это я сделаю, но ты об этом - никому пока не распространяйся!

МОЛЧАНИЕ.

МАКСИМ. (сел, по-прежнему держит в руках сапоги). Корова молока дает.

МАРИНА. Но никто, ни один собак, да, собак, не выйдет, я знаю, посмотреть: ни один! Никто не умеет пролить нежность! А я для них сожгла, спалила, прожгла, пятнадцать лет жизни
пожертвовала! (Говорит: “фызни”.) Зачем папа устроил меня к этим крокодилам в издательство работать? Им все равно, как и что я сгораю. Вся в черном буду! Пятнадцать лет, тысяча книг,
выправленных, улучшенных - да, улучшенных мною! Улучшала навоз, элементарно! Писатели, грамотеи, “барабан” через “а”, “корова” через “о”, “жи-ши” пишется с буквой “и”, отвечает на
вопрос “что делать” - мягкий знак, на вопрос “что делает” - без! Грамотеи, ведь элементарно!

МАКСИМ. Электрокорректор, слышал я, компьютер есть на Западе уже…

МАРИНА. Боже, Боже, на что ушла жизнь?! Они печатали кого угодно, но только не меня! Я молчала, корректируя лабуду! “Гнать, держать, смотреть и видеть, слышать, дышать и обидеть,
ненавидеть и терпеть, не зависеть и вертеть! ” И не единой строчки моей, моей, не увидело белый свет, только черный, строчки, выстраданной здесь, в этом месте, где должно быть сердце, -
не уговаривай меня, его у меня теперь нет уже четыре дня, убили, сгорело, папа, зачем, зачем, сгорю вот, тогда они напечатают меня, и обязательно вся буду в черном: носки, рубашка, платье
тоже - вся! И сгорю потом. Только ты ему об этом не распространяйся, пожалуйста. (Рыдает.)

МАКСИМ. Злой. Всегда злой.

МАРИНА. Запугал всех и вся! Все боятся! Но - кончилось теперь! Не сторож, а директор дачи был, прямо! Конец. Элементарно. (Вскрикнула.)

МАКСИМ. Что?

МАРИНА. По всему дому клубки шерсти, как мыши! Она любительница повязать в свободное время! Раскидала, разбросала! После моего самосожжения в седьмом томе моего полного
собрания сочинений они напишут в примечаниях: Андрей, фамилия неизвестна, мимолетное знакомство великой русской писательницы Марины Боборыкиной в конце века во время расцвета
ее творчества! Все Марины в литературе были гениальны! Стало быть, и я тоже! Обязанность имени! Прольют нежность, но поздно! (Рыдает.) И будут говорить: ах, ах, пропустили, и будут
говорить: да, да, да, но - поздно, поздно. Умерла уже. Я взяла отпуск до октября. У меня все сломано, надо строить, элементарно строить.

МОЛЧАНИЕ. В саду смех, возгласы.

МАКСИМ. Первое сентября. Дети в школу, немцы в Польшу. Бабье лето.

МАРИНА. Четыре дня и ночи, четыре дней и ночей он лежит в земле…

МАКСИМ. (вежливо). Четверо.

МАРИНА. Что?

МАКСИМ. Четверо дней и ночей.

МАРИНА. Да, четверо, это же элементарно, четверо, он лежит в кладбищенской яме, в темноте, в тесноте, на такой дикой, такой чудовищной глубине - вода забирается в гроб! Бедный папа,
лежит и лежит! Все забыли, никто не придет. Осень! Осень жизни! Закат, закат. Боже мой, как жутко. Поставь ты свои сапоги на пол, что ты ее боишься, не замараешь!

Дверь в сад распахивается. Марго сидит на Кики - он играет в “лошадку”, ползет в дом, следом - Люба прутиком в руках, “подстегивает” Кики, хохочут.

ЛЮБА. Жеву му… Же ве зе…

МАРГО. (хохочет). Ол райт! Ол райт!

КИКИ. Тре бьен! Тре бьен!

ЛЮБА. Же ву зе ме ку… Же ме зе ке ву… Ол райт! Апре де му зе…

КИКИ. Ме зе дре пе ву…

МАРГО. Гут! Гут! Гут!

Хором орут что-то, “объехали” вокруг стола, направляются к двери на террасу.

Знаешь, Любочка, несколько месяцев назад я встречалась с инопланетянами, они пришли ко мне. Но не уговаривай даже, я тебе ничего не могу рассказать об их посещении, потому что они
вели себя очень не корректно!

ЛЮБА. (хохочет). Я сказала: ни слова по-нашему! Ну?!

МАРГО. Ол райт! Зэр гут! Тре бьен!

ЛЮБА. Же ве зе му! Му зе ве же!

КИКИ. Мэ-мэ-мэ-мэ-мэ-мэ!!!

Исчезли на террасе, дверь захлопнули. Хохочут. Марина и Максим не двигаются.

МАРИНА. Во сне было, что у меня в голове живет пять дохлых тощих рыбок. Как килька такие пузатые, только с глистами. Я их взяла и изо лба выдавила, они были скользкие и вонючие,
выскочили легко из кожи, будто прыщи. Значит, пять дурных мыслей выйдет сегодня из головы. Я верю в сновидения. Только ты ему об этом не распространяйся. (Записывает что-то на
листочке бумаги.)

МАКСИМ. Куда же он уедет. Куда ты тоже. Надо говорить с ней. Она нарочно.

МАРИНА. Все вон! Вон! Кончилось. (Пишет.) Я как умирающий профессор Павлов: он умирал и диктовал ученикам свои ощущения от надвигающейся смерти. Так и я: каждую секунду моего
потрясения жизненного записываю, чтобы потом не забыть и где-нибудь описать. На клочках, на клочках бумаги вся моя жизнь! О, люди! Пролейте нежность! Я положила свою жизнь на
горнило литературы, все отдала, рукописи мои нельзя открыть, в них огонь горит, он просит, просит огонь этот: возьми меня, открой, прочти боль души человека, соратника и так далее,
элементарно, элементарно! Чудовищно! (Рыдает, сморкается.)

МАКСИМ. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо.

МАРИНА. Да, я не веду дневников, как некоторые, я делаю руду, потому что в литературе на мне кто-то вырастает, произрастает, так сказать, пусть! Что ж. Я писучая. Я еще напишу, пусть не
думают. Папа всегда говорил: “Запечатывай заново присылаемые рукописи и высылай в следующее издательство или журнал по телефонной книге и так до бесконечности, пока не получится!”
Он так верил в мои силы, талант, он лил нежность на меня, не жалея! Ах, как хочется написать элементарно большое и чистое…

МАКСИМ. Как у слона.

МАРИНА. Большое, большое, чистое! Мы, писатели, должны работать ежедневно. Почитай дневники Толстого. Какая работоспособность. Чудовищно.

МАКСИМ. Зачем писать. Все у тебя есть. Было. С детства все имела.

МАРИНА. (идет по комнате, провела пальцем по книжной полке, вытерла пыль с пальца о халат). В доме и на даче море книг. Книги для мебели. Важно, что корешки золотые. И посуда: море.
Чашки, чашечки, ложки, ложечки, соусники, соуснички, вилки, вилочки, тарелки, тарелочки, зачем, зачем?! Я не помню, чтобы к нам приходили гости, чтобы накрывали стол. За свое
богатство мы заплатили одиночеством. Кто это сказал? Нет, это я сама придумала. Надо записать, замечательно сказано. Книги, мебель, бронза, на даче летом никто никогда не жил, а только
сторож, но сигнализация есть, сейчас включу и заорет на всю округу - зачем, зачем, бред, бред, все - черный день будет, черный день, папа, вот, вот - черный день! От вентилятора в доме
холодно!

МАКСИМ. Тут всегда холодно. Сто километров от Москвы, а холодно. В Москве всегда тепло.

МАРИНА. Хорошая фраза: “У нас в провинции всегда холодно, а в Москве тепло”, героиня говорит, что-то из провинциальной жизни, про народ, героиня говорит, она идет по Москве,
приехала из глубинки, ей жмут новые туфли, она элементарно хочет быть красивой, потому что рядом любимый человек, ее ноги в мясо, в кровь, в кровь, кровь хлюпает в туфлях, а она
улыбается, а ей хочется плакать, и она говорит: “В провинции всегда холодно, а в Москве тепло”, и подтекст, подтекст будет такой, чтоб все поняли, что она, что она, что она… Как я
несчастная, как я несчастна!!! (Рыдает.)

МОЛЧАНИЕ. В саду смех, разговоры, возгласы.

МАКСИМ. (бормочет). Я скажу ему: пусть переедет на мою дачу. В смысле… Хозяева приезжают не часто, так что… Я и тебе мог бы предложить, но… Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман
кремнистый путь лежит. Ночь тиха, пустыня внемлет Богу. И душа с душою говорит. Я люблю Лермонтова. Я - Максим Максимович. Все будет хорошо, все…

МАРИНА. (рыдает). Звезда с звездою! Звезда! Он так любил этот романс! И вообще другие тоже, тонкая душа! Папа! Какая дикость! И кто будет теперь тут?! Зачем ты умер?!

В углу щелчок, мышиный писк. Марина подпрыгнула на стуле.

Изверг! Он поставил по углам двадцать мышеловок! Элементарно ему доставляет радость, что мыши попадаются в капкан! Изверг! Садист! Папа, зачем ты умер?!! (Машет в воздухе руками.)

Увидела Андрея, который давно уже стоит на площадке второго этажа, улыбаясь. Марина убегает в свою комнату, налево, подхватив сумку. Андрей идет вниз, смеется. Он в черной футболке,
кроссовках, в старых драных джинсах - сквозь дыры на джинсах видно белое не загорелое тело. Андрей черноволос, худ, лицо желтое, как у человека давно болеющего или редко выходящего
на свежий воздух, но Андрей не похож на смертельно больного: он резок, подвижен, не вял.

АНДРЕЙ. Еще живая. Надо будет потом добить.

МАКСИМ. Добей сейчас.

АНДРЕЙ. Пусть помучается. Пусть думает на том свете, как плохо быть мышью, и в следующий раз рождается кошкой. Где-то тут я оставил свои ключи.

МАКСИМ. Пожар. Отступление. Захват врагом территории. Никого она не выгонит. Пугает просто.

АНДРЕЙ. (свистит). Собирайте кости, собираясь в гости. (Снова свистит.)

Брелок, привязанный к ключам, которые лежат в кресле, отзывается пронзительным писком. Андрей берет ключи, смеется.

Хороший подарок. Ключи я ей отдам, а брелок заберу. Свистну, он отзовется, и я тебя вспомню.

МАКСИМ. Ты и без брелка меня вспомнишь.

АНДРЕЙ. Чему ты улыбаешься?

МАКСИМ. Мне грустно от того, что весело тебе. То есть, наоборот. Может, ты переедешь ко мне, хозяева бывают редко…

АНДРЕЙ. Иди к черту. У меня другие планы.

МАКСИМ. Она не выгонит.

АНДРЕЙ. Рюкзак и велосипед готовы. Хоть сейчас - сел и еду.

МАКСИМ. Куда?

АНДРЕЙ. На улицу Труда. На Кудыкину гору. Куда надо.

МАКСИМ. Прощаться пришел. Прощай. Пойду.

АНДРЕЙ. Стой. Что она тебе тут говорила? Говорила: “Ты ему не распространяйся, что я говорю?” (Смеется, свистит, вертит брелок в руках, брелок отзывается писком.) Это значит: расскажи
ему про мои страдания обязательно! Так?

МАКСИМ. Всегда злой. Прощай.

АНДРЕЙ. Стой. У меня две подружки. Ты и она.

МАКСИМ. Прощай. Мне надо…

АНДРЕЙ. (Смеётся.) Почему это я злой? О ком мне надо говорить хорошо? О ней? Почему? Потому что мы с ней пару-двойку раз переспали? Я много с кем переспал. Ну и?

МАКСИМ. Переспал.

АНДРЕЙ. Коню понятно - переспал. (Смеётся.) Ревнуешь? Поздно, Соня, пить боржом, если почка отвалилась. Нет некрасивых женщин, есть мало водки. Пай-мальчик. Пай. Пай. (Погладил
Максима по щеке, Максим дернулся.)

МАКСИМ. Мне надо идти. Не трогай.

АНДРЕЙ. Учитесь властвовать собою. Хороший брелок. Только ключей нету. Пока. Уже. Сядь! (Идет вокруг стола.) Ну, что она, исполнила песню “А тому ли я дала? ”, что в переводе на
русский обозначает “Сомнения”? Сомнения ее верны, дала она не тому, я не герой ее романа. (Читает листочки, которые оставила на столе Марина.) Дура. Эти свои листочки она называет
“кролики”. Шизики. Играет в великую писательницу. Мол, показывать никому нельзя это, но разбрасывает специально по всему дому. Читать нельзя потому, что, мол, есть примета: если
родившихся маленьких кроликов посмотреть и погладить, то крольчиха не станет их кормить, откажется от них. А я всегда читаю, может, оттого у нее ничего и не выходит! “Кроликов” ее
читаю! Хотя нет - не выходит потому, что все на пердячем паре. Кролики. Шизики.

МАКСИМ. Почему ты меня так ненавидишь?

АНДРЕЙ. (молчит, что-то рисует на листочке бумаги). Дурак. Дурак ты.

МОЛЧАНИЕ. Максим достал из кармана колпачок от флакона с одеколоном, надел колпачок на большой палец, показал его Андрею, потом быстро спрятал руку за спину, через секунду
показывает палец без колпачка, улыбается.

МАКСИМ. Ну?

АНДРЕЙ. Что?

МАКСИМ. Куда я дел колпачок?

АНДРЕЙ. Садись, пять, завтра мамку приведешь. Тебе сколько лет-то?

МАКСИМ. Ну, куда?

Максим несколько раз повторил “фокус”, молчат.

АНДРЕЙ. Всегда улыбается. Не хватает у него, что ли?

МАКСИМ. Ты меня ненавидишь. Ненавидишь.

АНДРЕЙ. У меня разламывается, болит голова.

МАКСИМ. У тебя всегда болит голова.

АНДРЕЙ. Да, да, да!

МАКСИМ. Андрей…

АНДРЕЙ. Что?

МАКСИМ. Андрей…

АНДРЕЙ. Ну, чего тебе?!

МАКСИМ. Все будет хорошо, Андрей, все будет…

Делает движение к Андрею, дверь распахивается, в комнату снова “въезжают” на Кики Люба и Марго.

МАРГО. Знаешь, Любочка, мы с Петриком вышли прогуляться, а во дворе бегает какая-то породистая собака…

ЛЮБА. А кто Петрик? (Хохочет, погоняет Кики.)

КИКИ. Иа-иа-иа-иа!

МАРГО. Петрик, Петрик! Мой песик, беспородный, но славненький! Мы вышли, а тут эта породистая собака. Хозяев нету, не видно. Я и не заметила, как Петрик пристроился к этой собачке и
она не возражала и они мгновенно сделали это дело!

ЛЮБА. Какое дело? (Хохочет.) Не говори, ты меня возбуждаешь!

МАРГО. Петрик сделал свое мужское дело, мгновенно! И тут выходят хозяева, два таких здоровых бугая, схватили меня, буквально, без булды, схватили и говорят: “За то, что ты нашу породу
испортила - плати две тысячи долларов!”

ЛЮБА. (хохочет). Две?!

МАРГО. Две, две! Умереть и не встать! Я говорю: “Я не портила, я не виновата!”, а они не отстают, они на собаке зарабатывают, понимаешь? И теперь каждый день стучат в окно, а я на
первом живу, и спрашивают: “Где деньги, гадина?!” Представляешь, какая жуть, я уже Петрика даже побила, не знаю, что делать, Любочка…

ЛЮБА. Заплачу! Я куплю у них всю эту беспородную псарню, двортерьеров от Петрика!

МАРГО. Шутишь, Любочка, без булды?

ЛЮБА. Ни слова по-русски, хватит! И-и-и! Ол райт! Тре бьен! Жевезуме!

КИКИ. Жевезуме.

ЛЮБА. Зэр гут! Окы, окы, жене окы!

МАРГО. Требьен! Тре бьен!

Хохочут, снова “уезжают” в сад. Дверь закрылась. Максим и Андрей не двигаются.

АНДРЕЙ. (хмыкнул). Он и ахнуть не успел, как на него медведь насел…

МАКСИМ. Переходи ко мне, переходи на мою дачу, прошу тебя, переходи…

АНДРЕЙ. (встал у стеклянной стены, смотрит в сад). Спрятаться, сбежать… Я хочу жить в какой-нибудь тихой заводи, в тине, в болоте, да, в болоте, где тепло и тихо, где мир, покой, радость и
счастье от маленьких, ничтожных, ничтожнейших событий, но прекрасных в своей ничтожности. Я видел на карте один такой городок, на юге Германии, райцентр, Мухосранск такой, деревня
- очень удачно расположенный: между Швейцарией и Францией - все в двух шагах, и называется райцентр этот: Лёр-рах… Прыгают, перекатываются, переливаются в горле два “эр”, р-р-р-р,
рядом с ним крохотный швейцарский Обервиль, Виль-Бер, Обер, вил-ль, еще ближе еще одна граница и там Франция и французский среди гор Сан-Луи, Са-а-ан-Луи, Лю-и-и, два шага - ты
во Франции и потом ты снова в Лёр-р-рахе, ходи-броди туда сюда целыми днями, ничего не делай. В самом Лёррахе достопримечательностей нету никаких, кроме, может быть,
общественного туалета, рядом с которым памятник какой-нибудь Козе-Дерезе, спасшей Лёррах от врагов тысячу лет назад, как гуси Рим спасли когда-то, да, да - козе памятник: она заблеяла
среди ночи, разбуженная шагами древнего германского, или римского, или вообще другого каковского воина, заблеяла, заслышала, всех разбудила, всех спасла и потому ей памятник и более
ничего, ничегошеньки в Лёррахе примечательно-замечательного нетути, только по воскресеньям в Лёррахе базар: блошиный рынок, должно быть, есть, и вот я, если бы жил там в Лёррахе, то
продавал бы на рынке, вырастая, свои старые детские игрушки и покупал мороженое - с маком, с ванилью, с клубничным вареньем, детям в Лёррахе разрешается продавать на рынке старую
дребедень, и вот я так жил бы, жил и ничего не видел бы, потому что нету там никаких писателей и тем более уж писательниц в Лёррахе, никаких корректоров, никаких художников, богатых
старых наследниц, сторожей с соседних дач, которые смотрят на меня, как удав на кролика, и никто там в Лёррахе моем не самовыражовывался бы на бумаге, не играл бы на нервах своим
близким и знакомым, упаси Бог, никогда в жизни, потому что нету в природе в Лёррахе писателей, потому что все грамотеи и все писать умеют, но знают все тоже, что были Шиллер и Гете и
лучше их, хоть лопни, не напишешь, и потому они все - лёррахцы, лёррахчане - живут спокойно, едят, пьют, смотрят телевизор, живут тихо и мирно, и никто никого за глотку не берет, потому
что все есть, а много ли человеку надо, - и вот, и вот, и вот, жить в Лёррахе, иметь брата врача, сестру инженера, папу-маму немцев, и на улице немцы, и в доме немцы, и все говорят
по-немецки и ни слова по-русски я бы никогда не услышал, ни одной русской рожи, кроме как в новостях по телевизору, да, не увидел бы, и умер бы спокойно, спокойнехонько, спокойненько,
с сознанием выполненного долга: я познал счастье, я жил в тишине, в мире, в Лёррахе, в Лёр-рахе, не зная этого вашего вонючего русского самоедства, разговоров, грязи вашей, придирок
бессмысленных, глубокомысленных подтекстов, когда говорят одно, а делают другое, а думают третье, не знал бы вашего планетарного мышления и умер бы, умер бы спокойнехонько и мне
написали бы на могиле: “У него был ключ от Лёрраха, он жил счастливо”.

Стоит у стены, смотрит в сад. Повернулся.

Максим не двигается. Андрей звякнул ключами, свистнул. Брелок отзывается, пищит.

Иди. Я приду вечером.

Максим быстро и неловко выходит в сад через террасу. В саду смех, разговоры.

Андрей смотрит сквозь стену в сад. Свистит. Брелок визгливо отзывается. Вошла Марина.

(Кричит.) Не трогайте меня! Не трогайте меня! Сдохните вы все! Сдохните! Не трогайте меня! Оставьте в покое! Сдохните!!!

Убегает по лестнице на второй этаж.

Марина всхлипывает, зажигает в вазе стебельки травы.

Темнота.

Третья картина

В камине горит огонь. Ветер гуляет по комнате - открыты на улицу - в сад, в темноту - окна, в саду шумят желтой листвой деревья. В комнате беспорядок: все нарочито разбросано, чехлы со стульев сняты, брошены тут же на пол. Возле стола сидят Марго и Люба. Обе в длинных ночных рубашках, перед ними на столе фужеры с красным вином. Марго раскладывает на столе карты, ворожит.

ЛЮБА. (Сматывает клубок шерсти). Мне очень нравится, когда у молодых людей тонкие губы, большой длинный такой рот и чтоб редкие зубы. Один артист есть такой, на “гэ” фамилия, я забыла, как его - так я прям обмираю от ящика, когда его вижу. Вот это - мой вкус. Аполлонисто сложен.

МАРГО. На “гэ”? Какой это - на “гэ”? (Молчит.) Ах этот, на “гэ”, ну, ну, вспомнила. Мандолинист, верняк! Не верь, обманет! Сунул-вышел и пошел - это из этой серии, такого счастья нам не
надо! Мне другой, Штирлиц который, нравится - умереть и не встать, бесподобный мужчина!

ЛЮБА. Крыша поехала. Он - давно пройденный вариант, вспомнила.

МАРГО. (хлопает в ладоши). Сошлось! Умереть и не встать, везет же людям!

ЛЮБА. Вспомнила бабушка первую ночку. Мне молодые нравятся, но не сильно чтобы. Особенно американские, они все говорят по-английскому, представляешь, какой ужас?! (Хохочет.)
Молодые, много! Тонкие такие губки, редкие зубки, большой рот, ямочка на подбородке и когда смешливые: не по делу чтоб хохотали все время.

МАРГО. Зубки, зубки. У меня был один врач стоматолог знакомый, он всегда, про людей когда рассказывал, перво-наперво говорил, какие у них зубки: зубки-зубки, как про лошадей. Любочка,
пойми: редкие зубы - врун, обманет. Тонкие губы - целоваться не умеет. Жадный к тому же. Ямочка на подбородке - дурак, естественный процесс. Боится щекотки, смеется? Ревнивый, к
столбу приревнует, убьет. Ой, Любочка. Я через это бюро знакомств научилась людей насквозь видеть, Насмотрелась я там, жизнь увидела, узнала, человеческие судьбы и характеры - знаешь,
умереть и не встать. Я там каждый день появляюсь, без булды - каждый день, как на работу, и сама смотрю: пришли на мое объявление письма или нет, лично проверяю, как часовой на посту.
Этим бабам, что там сидят в бюро, - не верю, потому что они там работают, потому что все неженатые. И сколько раз на мужиках обжигалась на этих, а все хожу, счастье ищу, потому что у
меня только Петрик - и что я его сюда не взяла, тут бы он косточки размял, а то сидит у соседки, я ей денег дала даже, Петрик мой, Петрик - он спасает, Любочка, он есть - так я встаю утром,
иду еду готовить, ему готовить, стираю, убираю, а его не было бы - так и лежала бы целый день, а зачем вставать? Слушай, а она горбатая?

ЛЮБА. Кто?

МАРГО. Марина-блядина эта. Смотрит змеем, будто я ей сто рублей должна, год. И храмлет, храмлет. Ею полгода посуду мыли, точно, без булды.

ЛЮБА. Наверное. Горбатая. Горбатая, точно, да, горбатая! (Смеётся.) Синий чулок, никому не нужна, так и надо!

МАРГО. У таких одно всегда - замуж выскочить, главное только. Ей сколько?

ЛЮБА. Знать не хочу. Пусть смотрит. Зубов-то теперь нету! (Смеётся.) Свинья такая. Знаешь, как помыкала раньше? Принеси, убери, вымой. Сука. Я им теперь всем отомщу. Ей - в первую
очередь. На улицу ее! (Молчит.) Пусть переночует, мне не жалко, и на улицу завтра.

МАРГО. Таких надо было - сразу.

ЛЮБА. Помолчи.

Марго молчит. Люба надела на руки Марго моток шерсти, сматывает его.

И всем остальным тоже попадет. Тоже! Я себе пальто свяжу. Модное-премодное! Модняцкое! (Пауза.) Везде волосы, слушай, я не могу, а? Миазмами воняет какими-то, на столе, на креслах
волосы, на зубах, да что такое? Грязнуля чертова, засранка, всегда няньку надо, никогда не уберет. Вся в маму. Та была тоже подарок, все болела, хворала, кусок грязи. Ишачила я на них, как
бригада коммунистического труда, вместе взятая. Одна. Сколько я за ними попоубирала, попочистила, попомыла. (Бросила шерсть на стол, идет по комнате, раскинув руки в стороны,
смеется.) Куда пойти, куда податься, кого найти, кому отдаться!

МАРГО. (хохочет). Как шкодно ты, не могу я!

ЛЮБА. (бросилась к Марго, обнимает ее). Знаешь, ты на кого похожа? Знаешь, ты кто? Анджела Дэвис ты! Такая же красавица!

МАРГО. Ну уж, прямо, без булды…

ЛЮБА. Да, да, Анджела Дэвис ты! Ты моя лучшая подружка, Маргошенька! Наилучшая! Знаешь, он запрещал мне встречаться. Ну, с тобой, в смысле. Ты запрещенный человек! Про тебя он
говорил всегда, этот, что ты дура, кличку дал тебе - Мудила Фюнес.

МАРГО. Какой Фюнес?! Как?! Фюнес?

ЛЮБА. Мудила который. Не знаю, что такое, короче. Говорил: “Опять эта звонила, приходила, гони ее!” Не вру, зачем. А я - все равно. (Обнимает Марго.)

МАРГО. (рыдает). Мандолинист, умереть и не встать!

ЛЮБА. Не плачь, ну, а то я тоже буду, мамку сейчас вспомню и все, все!

Рыдают обе, воют. Смеются.

Марго, я так голодная! Полсвиньи и булочку сожрала бы! Иди на кухню, сделай, давай - пир, шампанское, свечи, розы, белые перчатки, лошади, белые тоже…

МАРГО. А лошади зачем? Откуда?

ЛЮБА. Ай, как в кино чтобы, отпразднуем, а то что мы такие грустные, надо радоваться, чтоб красиво было, исключительно люблю, когда красиво, а то что-то дрожит тут и будто придет кто и
скажет - вон, вон, вон!.

В углу щелчок и мышиный писк.

МАРГО. Ай!

Молчат.

Я живу на первом этаже и там есть тоже, наверное, мыши, они скребутся, Петрик их пугает и мне не страшно. Говорят, что собака или кошка за жизнь свою съедает бриллиантовое кольцо. Ну
и пусть Петрик съест бриллиантовое кольцо, зато - он Петрик мой. Я живу на первом, на “стояке моя квартира, весь кал с дома сливается в мой “стояк” и пахнет, пахнет так - умереть и не
встать, Любочка, вот приди, понюхай, как пахнет, вся жизнь загублена! А тут - нет. Я дома покупаю яблоки и раскладываю везде, чтобы пахло антоновкой. Я все так каламбурно. Ты
понимаешь? Ай! Ай!

ЛЮБА. Не привыкла? Мыши ловятся. Пусть. (Ест яблоко.) А то сгрызут мою дачку, мое богатство - куда я потом, бедная?

МАРГО. У меня пуговка на бюстгальтере расстегнулась. Я маленький размер покупаю, хочу выглядеть, как надо, и вот - постоянно, постоянно…

ЛЮБА. А ты бери на липучке, “акулий зуб” называется.

МАРГО. И на липучке всю дорогу расстегивается, без булды говорю.

ЛЮБА. А ты ходи тогда без - как я, видишь? (Распахнула рубашку.)

Марго машет руками, хохочут.

У меня груди маленькие, как у девочки-подростка. Я еще совсем молодая. Мне надо дорогие кремы использовать теперь, самые дорогие- дорогущие шампуни, может, даже нос переделать,
пластическую операцию, что ли, затянуться, подтянуться, массаж-говняж…

МАРГО. (Хохочет.) Как шкодно, Любочка! Веришь? Веришь?

ЛЮБА. Нет. (Смеётся.) Нет!

МАРГО. У меня зимой в квартире руки замерзают. Пахнет и руки замерзают. Вся жизнь загублена. Ящики на кухне я сама прибивала и всегда хожу, даже в гостях, даже у тебя тут, и всегда
думаю: сейчас они, ящики эти, на меня упадут и убьют, я буду мертвая и Петрик будет неделю мною питаться. Ты такая красивая! (Плачет.)

ЛЮБА. Тихо ты, сглазишь еще меня!

МАРГО. Нет, нет, Любочка, я не глазливая, не бойся, тьфу, тьфу, тьфу!

ЛЮБА. (молчит, гладит свои руки). У меня на пальцах, на фалангах - как шишки будто. Как старческие шишки. Или это от работы? Нет? Скажи?

МАРГО. Брось, шкодно! Тоже мне, рассказывает “Сказки Андрисена”. Маникюр сделать и вперед. Сказанула: шишки. Все у тебя - отдаться и не жить, умереть и не встать.

ЛЮБА. (Молчит.) У нее день рождения двадцатого апреля. Понимаешь?

МАРГО. У этой?

ЛЮБА. Ну да. Это очень много говорит о человеке. У нее и у Гитлера день рождения двадцатого апреля. Понимаешь? Слушай, я все эти четыре дня себя щупаю: постарела я, вроде. Как-то
тяжело исключительно себя ощущаю, нет?

МАРГО. Тыщу раз уже: обсоси гвоздок ты! На щеке вот родинка у тебя. А это, чтоб ты знала, к счастью.

ЛЮБА. (смотрит в зеркало). Мама говорила: родинки разрастаются и в них потом живет и начинается рак.

МАРГО. Много твоя мама знала! Рак! Срак! Я сказала - к счастью, счастье, счастье! Нос вот чешется - к выпивке! А ты приметам не веришь! Пошла! (Хихикает. Схватила тарелки со стола, идет
на кухню, открывает дверь задом.)

Люба одна. Не двигается, молчит. В углу снова щелчок и писк. Люба прошла к стеклянной стене, смотрит в серый сад, притрагиваясь кончиками пальцев к стеклу. Раскинула руки, как крылья,
словно обнимает кого-то.

ЛЮБА. Мамка моя… Я бы тебе Красную площадь показала… Мамка моя… Ты бы меня прижала, обрадовалась, пожалела бы, мамка моя… Ты старая, в синем платке, я тебя под ручку и Красную
площадь показала бы… Мамка моя…

Пошла по лестнице вверх, без стука открыла дверь, смотрит на Андрея, который сидит у фортепиано, стучит пальцем в клавиши.

Чердак. Здрасьте.

АНДРЕЙ. Здрасьте. Виделись. Чердак.

ЛЮБА. Окы, окы, жене окы. Можно?

АНДРЕЙ. Что ж спрашивать, если уж вошли. Можно, если осторожно. Мне надо выметываться? Вы зачем?

ЛЮБА. Чердак. Свечка горит - нехорошо. Спалите мне мою дачу. Почему выметываться. Живите. Я добрая. Пока. Пожалуйста. Естественный процесс. Надо же, чердак…

АНДРЕЙ. А вы по-домашнему - в рубашечке.

ЛЮБА. А я по-домашнему - в рубашечке. Я дома. Хожу, как хочу. Исключительно просто. И плитка у вас. Кипит чай. Я тоже выпью с вами. Вы меня разорить, спалить хотите. (Смеётся.)

АНДРЕЙ. Надо же, по-домашнему. (Сел у стола, что-то рисует на листе бумаги.)

ЛЮБА. Мне надо очки заказать с простыми стеклами. У меня зрение хорошее, но я хочу в очках быть. Так осанистее, и по телевизору вон все. Исключительно просто - важность сразу находит.
Что ж вы в обиду? Я же для проформы, ее попугать, себя хозяйкой почувствовать. Надо же, чердак. Мы там спали, тут ни разу не была я. Там, где стенка расходится, балдахин. Давно, с год, что
ли, назад. Надо же, чердак.

АНДРЕЙ. Никто и не обижается. И правда - пора ехать. Засиделся на одном месте. Ехать. Велосипед, рюкзак, крючок звонка нажмешь - звенит, фара жужжит - дорогу освещает, хорошо. Рюкзак
и велосипед - свободен.

ЛЮБА. Смешно. Хотя бы комнатешку или еще что надо, чтобы была, а?

АНДРЕЙ. Комнатешку. Это значит: стенка, стенка, четыре стенки, снизу стенка пол, сверху стенка потолок, застенок. Зачем это, а? Не было бы, хотя бы, скажем, потолка, можно бы было бы
лечь и смотреть на звезды и мечтать. Представьте себе: все человечество ложится и смотрит на звезды и мечтает. Миллионы, миллиарды людей, а? Здорово. Только что придумал. Люблю
поговорить, извините.

ЛЮБА. А вдруг дождь? Промокнут, застынут, простынут, вот и звезды вам. Поумирают все.

МОЛЧАНИЕ.

АНДРЕЙ. Действительно. Поумирают все. Без потолка нельзя.

Распахнул окно в сад, сел на подоконник, курит.

Люба села за фортепиано, простучала по клавишам “Собачий вальс”.

ЛЮБА. (Смеётся.) Вот как я умею! Марго научила! Собачки будто скачут, скачут! Забыла, а знала хорошо! Нравится? Вы с ней дружите?

АНДРЕЙ. С Мариной? С ней? Почему?

ЛЮБА. Верю - нет. Охмуряет? Такого красивого, да уж. Знаете, что красавец? Знаете. Губы тонкие… У вас магнит, тайна тянет… Только у вас, знаю, настоящей женщины не было еще никогда,
не раскрыли вам все, вы еще мертвый…

АНДРЕЙ. (прикурил от свечки). Неужели?

ЛЮБА. От свечки прикуривать нельзя. Моряк умирает. Если прикуришь.

АНДРЕЙ. Виноват. Виноват в смерти моряка. Но поздно: прикурил уже. Умер уже.

ЛЮБА. Пусть умирает. Все помрем. Не от перенаселения планеты, от одиночества.

АНДРЕЙ. Эту фразочку вы Марине скажите. Она обязательно ее в свой новый роман вставит. Она обожает такое искусство. Где вычитали?

ЛЮБА. Я всегда думала, что “искусство” с одним “сэ” в середине надо писать, а вчера вот книжку вдруг взяла почитать, а там - два стоит. Два “сэ”.

АНДРЕЙ. Вчера узнали? Как хорошо.

ЛЮБА. (прикурила). Опять тухнет. Кто-то страдает. На улице сыро, прохладно. Погода - дурак родился. Или милиционер. Так, да?

АНДРЕЙ. Моряк. Милиционер. Прекрасная погода. Обожаю такую.

ЛЮБА. Обожаю такую… (Смеётся.) Искусство с двумя “сэ”…

АНДРЕЙ. Обожаю, да, да, что ж тут такого?

ЛЮБА. Красиво говорите. Конечно, ничего. Вы ведь в Англии были котом, а там туманы, сыро и вам нравится, так?

АНДРЕЙ. Не был я котом.

ЛЮБА. На похороны почему не приехали?

АНДРЕЙ. Сторожил. Да и кто он мне. Я его пять раз в жизни видел: пост принял, оружие сдал. Кстати, пистолет вот - можете взять.

ЛЮБА. Богатый он был, а на похоронах шесть человек. Четыре телеграммы. Он в гробу лежал, я подошла и его за руку ущипнула со всей силой.

АНДРЕЙ. Что?

ЛЮБА. Дур напал, думаешь? Не дур. Нет, не дур. (Смеётся.) Дур. Проверила: правда умер или нет. Он ведь мог бы и притвориться, вы его не знали. Вы думали, он художник был? Нет, ворюга
был. Торгаш, спекулянт. Людей за горло брал, а потом руки от крови вымоет и рисует - березки, Родина моя, пригорки, церкви. У него в последнее время кожа разлагалась. Богатый, а
вылечиться не мог, экзема, или что, куски мяса прям, гнил. Слезало. Все равно меня с ним спать заставлял. Окы, окы, жене окы. Привязалось. Заставлял гладить, говорил: легче от моих рук.
Теперь я могу лягушку, жабу, змею в руки взять, не стошнит от бугристой вонючей кожи. (Смеётся.) Он и эти вазочки везде ставил с японской травой, исключительно чтобы пахло не его
миазмами, разложением, а Японией будто. Говорил мне: “Я нюхаю эту травку и представляю, что я у горы Фудзияма, что ли, сижу, рядом яблоня цветет”. Вот тебе и Фудзияма - иди в яму.
Тошно мне, а она зажигает и зажигает. (Смотрит на руки.) До сих пор руки мою по сто раз в день. Гной на пальцах чувствую. И спину его в коричневых пятнышках вижу. У вас штаны рваные
и тело видно. Нехорошо. Купите себе штаны. А то видно, что вы не загорелый. Белый как сметана. Купите. Дать денег?

АНДРЕЙ. Благодарю вас.

ЛЮБА. Что вы сказали?

АНДРЕЙ. Нет, ничего.

ЛЮБА. Мне страшно становится, что у меня слух сел. Говорите громче, вы всегда так тихо себе под нос произносите, говорите, я слух напрягаю. У меня дрожемент в душе какой-то. Чердак
действует. (Смеётся.) Он меня в дом привел домработницей, нашел, жена у него была больная, рыхлая - да больше приставлялась, чем болела, а он со мной сразу начал открыто жить, и все
знали. Мытарили меня, мытарили. Ждала награду. Верила. И вот. Окы, окы, жене окы. Ну, прилипло ведь, пристало ведь, а? (Смеётся.) Он ворюга был, но считал себя интеллигенцией,
рисовал. Мне говорил: ты дура, недоразвитая, но красивая и глаза, говорил, у тебя, главное, с волокитой…

АНДРЕЙ. С поволокой.

ЛЮБА. Правда ведь, да, есть маленько? (Смеётся.) Глаза мои. Говорил: дура, дура, а вот он сдох, и я всем богатством теперь буду пользоваться. Ботинком кидал сколько раз. Но я все ж таки для
него лучше, чем его дочка оказалась, мне оставил это. И чердак тоже. Да, я медленно разговариваю. Куда торопиться. Вся жизнь впереди. Да что же это на меня такой дрожемент нашел. Что вы
сказали?

АНДРЕЙ. Ничего.

ЛЮБА. Говорите громче, а то я опять боюсь, что у меня слух сел. Кто там в саду кричит?

АНДРЕЙ. Никто не кричит. (Свистнул, брелок отзывается.)

ЛЮБА. А дымом что пахнет? Дача моя горит?

АНДРЕЙ. Сторож-сосед жжет листья на своем участке.

ЛЮБА. А, этот.

Из сада свист, брелок отзывается.

Да что это там пикает, мыши тут?

АНДРЕЙ. Игрушка такая. (Чиркнул спичкой, прикурил.)

ЛЮБА. Я вся такая в тонусе, в напряжении. Меня даже трение возбуждает.

АНДРЕЙ. Какое трение?

ЛЮБА. Вот это, спички. То, что вы руками тело трете. Всё время.

АНДРЕЙ. Не тру я.

ЛЮБА. Спалит мне дачу. (Подошла вплотную к Андрею.) Листья жгет, тоже мне. Высокие мужчины, молодые, в смысле, люди, к старости становятся исключительно с животами,
естественный процесс. Закон это уж. Сам худой будете, а живот вперед, как у беременной бабы. Давно заметила за мужчинами это. Осторожней будьте. На ночь много не наедайтесь.
(Молчит.) Троньте меня за руку.

АНДРЕЙ. Зачем?

ЛЮБА. Мне нужно, исключительно просто.

АНДРЕЙ. Зачем нужно? (Рисует что-то на листочке бумаги.)

ЛЮБА. Я хочу проверить - живая я или нет.

АНДРЕЙ. Не волнуйтесь, живая. Живая. Очень живая. Живенькая, даже я бы сказал. Вы выпили много. Идите вниз, наверное, а, нет? Мне надо вещи дособирывать, утром - еду…

ЛЮБА. Никуда. Никуда. Никуда. За руку, ну? Троньте? Тронь. Да, тронь. Говори мне “ты”, а то что как со старухой… Тронь меня. Я после него на людей как на скотов гляжу. После уроков его.
Знаешь, как учил меня? “Наша жизнь, Любочка, говорил, скучные кусочки между сексом”, он на этом сдвинутый, шарахнутый был, кассеты все мне ставил свои, его заводило: бабы, мужики,
все вповалку, мясной магазин, все вместе там, а потом то же самое меня заставлял с ним делать… Я после уроков его на всех гляжу и раздеваю, вижу, как они в грязи, в крови, по-скотски
могут, только, по-скотски, не могут любить… Понимаешь? Я и тебя вижу, тронь за руку, у меня уже умерло все, да, умерло, проверить хочу, тронь, ну, за руку, ну? Ну?!

В саду свист. Брелок отзывается. Люба дернулась, Андрей схватил ее за руки. Молчат, не двигаются.

Вот так… Так… Держи. Прижаться и гладить, чистую кожу гладить, обнимать и знать, что палец в гной не провалится, гладить, обнимать, мужчину сильного, молодого гладить, обнимать,
гладить, обнимать, целовать, гладить, обнимать, гладить, обнимать, целовать, гладить, обнимать, гладить…

МОЛЧАНИЕ.

АНДРЕЙ. Замечательная мысль. Обнимать, гладить, целовать молодого мужчину. Как это, наверное, приятно. Крутые плечи, мускулы железные, прижиматься, прятаться на его груди,
обнимать, гладить, целовать…

ЛЮБА. Обнимать, гладить, целовать…

АНДРЕЙ. Даже завидую вам, женщинам.

ЛЮБА. Обнимать, гладить, целовать…

АНДРЕЙ. Впрочем, приятнее обнимать, гладить, целовать женщину, вы правы. (Молчит, убрал руки.) Нет. Не так. Честно если, совсем начистоту: противно и то, и другое. И мужчину, и
женщину. Отвратительно гнусно и гадко. Все хотят одного: трахаться. Все, все. Обнимать, гладить, целовать, трахаться, трахаться!

ЛЮБА. Обнимать, гладить, целовать…

АНДРЕЙ. Гадость! У вас шарики за ролики, крыша едет, не надо. Посмотрите на себя: лицо у вас, как печеное яблоко, и это гладить, и это целовать, руки - холодные, волосы рыжие, а корни
волос белые, седые, не закрасились и это - любить, я не герой вашего романа про богатую наследницу и бедного молодого человека…

ЛЮБА. Обнимать, гладить, целовать…

АНДРЕЙ. Хватит! В штопор вошла! Руки! Руки, сказал! Старуха, посмотри на себя в зеркало! Хватит!

Молчат, смотрят друг на друга.

Извините. Я схожу, подышу воздухом. Мне уже, то есть…

Быстро пробежал по лестнице вниз, выскочил на террасу, сел на ступеньки, курит, молчит.

Люба постояла минутку, улыбаясь. Села за фортепиано, одним пальцем стучит “Собачий вальс”.

Марина идет из своей комнаты. В руках у нее ваза. Ищет на столе спички, пошла на кухню, охнула, увидев у плиты Марго.

МАРИНА. Элементарно же…. Элементарно! Уважение же к другим! В исподнем, а тут все посторонние, мужчины даже! Интеллигентно донельзя. Конгениально! Привидение, ей-богу…

МАРГО. Нет, не горбатая, я поняла…

МАРИНА. Какие-то люди, какие-то запахи, гарью вот пахнет, дикость, чудовищно, папа, папа, где мои вещи…

МАРГО. Наши вещи - щипцы да клещи. Если вдруг потеряли что-то, надо к ножкам стала веревку привязать. И сразу пройдет. То есть, в смысле, сразу найдется. Понятно мне. Ясно.

МАРИНА. Вчерашний день я потеряла, вчерашний день, ясно вам? Где вот спички, ну? Как коммуналка, какие-то люди, что им всем надо, люди вот…

МАРГО. Даже шкодно мне. Как я не распознала. Без булды. Вот такие вот - самые опасные, как вы. Самые! Я давно в бюро это поняла.

МАРИНА. Что вы так смотрите? Чего? Элементарно отстаньте.

МАРГО. Вот которые только для того мужиков нужно им, чтобы ребенка сделал - и все, сваливай, потому что мужики с ними жить не будут, они как германская война страшные потому что, и
они это знают, красотки, и вот они лягут на один раз - эти самые опасные, потому что они мужиков развращают и мужики думают, что все бабы суки - мужики думают.

МАРИНА. Лекция. Лекция! Что вам надо? Дикость, чудовищно…

МАРГО. (поправила парик). Вам надо теперь. Не мне. Мне не надо. Вы все были одна несчастная, а теперь вы вдвоем будете несчастные, с ним. С ребенком.

МАРИНА. С каким ребенком еще?

МАРГО. Вы беременная. Не знаете? Нет? Ну так вот - идите. И подумайте, почему я таких, как вы, - не люблю! Вот так вот, такушки вот.

МАРГО. (помолчала). Где это свистит? В ушах?

МАРГО. Чайничек уже.

МАРИНА. Нет, это, вроде, в ушах, кажется. Какой чайничек?

МАРГО. Этот чайничек. У него свисток есть. Не в ушах, у меня - нет.

МАРИНА. У него свисток есть?

МАРГО. У него свисток есть.

МАРИНА. Записать надо. Сорок один - ем один. Сорок восемь - половинку просим. Я вас люблю и уважаю - беру за хвост и провожаю. Я думала - паровоз мимо где-то проехал, может. Как
вас зовут, я забыла?

МОЛЧАНИЕ.

МАРГО. Марго. А что я такого сказала?

МАРИНА. Марго. Маргарита, значит. Три “а”, “рэ” - два. У Булгакова была и в “Фаусте”. Мар-га-ри-та. А-а-и-а. Ослы кричат: а-а-аи-а.

МАРГО. Ну да. И в “Фаусте”. Я, правда, никогда не сопоставляла. Шкодно. Но в принципе - и в “Фаусте”. Да, и в “Фаусте”. А что?

МАРИНА. Гляжу как безумный…

Пошла в гостиную, привязывает веревку от воздушного змея к ножкам стола.

Люба вышла из комнаты Андрея.

ЛЮБА. Кто? Что?

МАРИНА. Чайник гудит. У него свисток. Гляжу как безумный. Спички потеряла. Надо привязать, зажечь вазу с японской травой, энергия, папа любил… (Идет в свою комнату.) Папа, папа…
Мама, мамочка моя… Моя мамочка… Только много и много напомнит эта темно-вишневая шаль… (По дороге в свою комнату потеряла шаль, уронила на пол.)

Люба спустилась вниз, встала у стеклянной стены, смотрит в свое отражение, щупает тело, гладит волосы, молчит, в камине горит огонь.

Андрей сидит на ступеньках террасы. Свист, брелок отзывается. Вышел из темноты Максим - он в сапогах и дождевике - сел рядом, молчат. Максим достал из кармана колпачок, надел на
большой палец.

МАКСИМ. И раз, и два, и три…

АНДРЕЙ. По-русски молодец, а по-польски засранец. Кто это кричит?

МАКСИМ. Птицы.

АНДРЕЙ. Что?

МАКСИМ. Перелетные птицы, на юг. В теплые страны. Осень.

АНДРЕЙ. Фокус-покус. Птицы в теплый Леррах летят. Там сидеть будут в лужах или теплых бассейнах, в голубых фонтанах купаться будут. Там фонтаны на каждом шагу. Гейзеры с чистой
водой.

МАКСИМ. Через полгода они назад вернутся.

АНДРЕЙ. Нет. Сказали они мне: не вернутся больше. Сегодня сказали: тут делать нечего, надоело тут, скучно, противно до отвращения - не приедем больше. Убери руки.

Люба стоит у стеклянной стены. Отступила на шаг, кричит вдруг.

ЛЮБА. Марго! Сюда! Иди!

Марго бежит с кухни, в руках у нее тарелка.

МАРГО. Любаня, я тут! Все готово! Сейчас дадим, обсоси гвоздок будет! Я спать там в этой балдахинине лягу, да? Или ты там? Там красиво как! Я еще хлебушка, а то всухомятку, вина, вина,
шампанеи…

ЛЮБА. Иди сюда, Марго, посмотри, Марго…

МАРГО. (пятится). Нет, Любочка, чуть-чуть подгорело, выветрится дух, не пугай… (Села в кресло, взвизгнула.) Ай!

ЛЮБА. Смотри, Марго…

МАРГО. Кики, пьяный, заснул тут, я на него села…

ЛЮБА. Марго, стоит там кто-то, видела… Пришел…

МАРГО. Нету, Любочка, никого…

ЛЮБА. Он пришел. Марго, задушить хочет меня, с собой в могилу утащить, гнилушка, он говорил, что фараонов клали в гроб с женами, живых закапывали, он хотел, чтобы и меня с ним, надо
сжечь, бензином сжечь его, дотла, бензином, керосином, углем, Марго, дай, дай, скорей!!!

Кинулась на кухню, схватила ведро с водой, вбегает в гостиную, поливает стены, пол водой. Перевернула аквариум, чиркает спичками, ломает их.

Сжечь! Змею сжечь! Сжечь!

Марго бегает за Любой, хватает ее за рубашку, рыдает.

МАРГО. Поешь, Любочка, сядь, не надо!

На шум вбегают Андрей, Максим, Марина.

ЛЮБА. Сжечь! Сжечь! Змея! Сжечь!

МАКСИМ. Ей скорую, психбольницу, дурдом ей! Сдвинулась от богатства!

Марго схватила в руки Любу, села на пол, прижимает ее к себе, успокаивает.

МАРГО. Любочка, Любочка, подружка моя…

МАКСИМ. Вызвать?

МАРГО. Пошел вон, свинья.

АНДРЕЙ. Ты сказала что-то, дурочка?

МАРГО. Вон. Или я вас всех урою!!!

Молчат. Максим вышел в сад, осторожно закрыл дверь, Андрей побежал по лестнице вверх, Марина не двигается, смотрит на Любу и Марго.

ЛЮБА. (шепчет). Марго, дай мне крему какого-нибудь, Марго, скорее, у меня тело разлагается, я чувствую, мне скорее надо намазаться, Марго, скорее дай!

МАРГО. (прижимает Любу к себе, качает). Ну, ну, тихо, тихо, ничего, тихо, хлебца вот съешь… (Кутает Любу в шаль, которую потеряла Марина.) Тихо… Тихо, моя хорошая… Никто из нас не
разлагается…

Молчат. Люба плачет.

Тихо… Ты не старая, ты молодая у меня, ты себе найдешь таких, что все ахнут, упадут от зависти, я поищу тебе через бюро знакомств, найду, найдем, Любочка, найдем, должны найти…
(Плачет.) У меня есть любовник один. Был, ушел теперь. Уйдет, а я подушку нюхаю - им пахнет. И до сих пор пахнет, хоть давно ушел. Фамилия была плохая - Чуркин, мне не нравилось, что
Чур-р-кин, Чуркин, как-то не то, а звали его… я звала его, Любочка, Гамлет Хачату-рович, Гамлет, да… Он по ночам во сне говорил непонятное. Он армянин. Экстрасенс к тому же. Одна
певица из Большого театра, не скажу фамилию, чтоб не навредить карьере, кушай хлебушек, кушай, она должна была ехать в Австралию, и заболела, Гамлет Хачатурович ее лечил, голос ее,
разрешил ей туда ехать, но они договорились, что в такие-то дни, в такие-то часы будут выходить на связь, и он будет на расстоянии ее лечить. И вот, и вот. В один день Гамлет Хачатурович
не вышел на связь, ведь разница во времени огромная, он уснул просто, уснул, и вот эта певица знаменитая приезжает назад из Австралии и сразу же ему звонит, кушай, Любочка, кушай, и
спрашивает: “Гамлет Хачатурович, почему же вы в такой-то день, в такой-то час не вышли на связь?! ” Понимаешь, какой он великий был?! Как я его любила и уважала. Но потом мы с ним
шли по улице и он взял и наступил на дождевого червя, наступил, не случайно, а нарочно наступил, Любочка, кушай, и во мне умерло уважение - я вас люблю и уважаю, беру за хвост и
провожаю - и когда он снова вышел на связь с этой певицей из Большого театра, вышел мысленно, но что-то там щелкнуло, поломалось в связи этой, и он честно мне сказал, что должен
всегда жить с певицей этой, потому что замыкание было, то я не стала возражать и не стала бить по морде эту певицу - пусть, пусть он живет дальше как экстрасенс с нею, и я разрешила. Тем
более фамилия у него была - Чуркин, тем более - на червяка бедного он наступил - пусть…

Марина, не двигаясь, смотрит на обнявшихся Марго и Любу.

Но я найду еще. И ты найдешь. Другого. Помнишь, как мы с тобой в очереди за капустой познакомились на улице? И ты сказала: “Приходите, я знаю казахское блюдо бешбармак, вас научу”,
помнишь? И я пришла, и мы дружим. Мы найдем. Мне вот Кики нравится очень тоже, хоть и пьяница, я тоже как лилипутка маленькая, мы бы с ним да с Петриком моим гуляли бы, и в цирке
по проволоке ходили бы вдвоем, я бы ради него научилась, а Петрик мой ему понравится, слышишь, Кики, нет, нет, нет, нет, спит… Все прошло, ешь, Любочка, ешь…

МОЛЧАНИЕ. Люба поднялась, кутается в шаль. Осматривает комнату, лихорадочно жует хлеб. Шатаясь, пошла к окну.

Краешек луны светит в окошко. В темном проеме окна появилась морда лошади, машет головой. Люба не испугалась, протянула лошади хлеб, кормит ее с руки, улыбается. Прошла к стене,
трогает стекло кончиками пальцев, молчит.

ЛЮБА. Мамка моя… Где же ты, мамка моя… В синем платочке, на Красную площадь идешь, мамка моя… Мамка моя…

На чердаке выстрел.

Темнота.



ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ


Четвертая картина

Под утро. Все на своих местах. Стол празднично накрыт: со свечами и шампанским, с букетом красных цветов в центре. Люба у камина, закуталась в шаль. Марго ест, ковыряет вилкой в тарелке. Кики спит на полу в куче тряпок, которые Люба вывалила из шифоньера. Часы бьют четыре раза. Молчат Люба и Марго, храпит Кики.

ЛЮБА. Надо было водкой жечь. Тут водки много. Куда ее. Надо было водкой жечь. Исключительно просто. А я водой. Как синица. Хвалилась синица море зажечь. Водой не зажгешь. Море
зажечь. Сжечь.

МАРГО. Тихо, Любочка, тихо.

ЛЮБА. Надо было водкой…

МАРГО. Тут холодно и страшно, как в сказке какой. Зачем мы остались? Может, я там все ж таки лягу?

ЛЮБА. Надо было водкой жечь.

МАРГО. Пойду, лягу…

ЛЮБА. Нет, там занято. Там заколдовано. Там нельзя. Там мое. Водкой надо было…

МАРГО. Ну хватит, Любочка, хватит, не пугай меня, без булды говорю, уже не шкодно это все и я и так напугалась за тебя сильно, ешь вот, это вот и это вкусное…

ЛЮБА. Ты знаешь, как водка горит? Смотри, горит.

Выплеснула на полированную поверхность рояля стакан водки, чиркнула спичкой. Вспыхнуло синее пламя, взметнулось и опало. Марго ахнула, кинулась, принялась ладошками хлопать,
руками машет, плачет.

МАРГО. Ну, не надо больше, Любочка, не надо, не сходи с ума, хватит, ты же в памяти, без булды, родненькая, ну, говорю тебе?!

ЛЮБА. (молчит, улыбается). Как вспыхнуло, а? Видала? Вспыхнуло прямо. Прямо засияло синим, а?

МАРГО. Видела, Любочка, не надо, сядь иди, ешь… Да где это такси распропроклятое, умереть и не встать уже ждать его…

ЛЮБА. А как засияло сильно, синим, синим…

МОЛЧАНИЕ.

Гнилые розы в синем пламени…

МАРГО. Не надо, Любочка…

ЛЮБА. Мамка стоит, не уходит. У нас роза стояла в домике в нашем в Усть-Каменогорске. Как дерево большая, пол-комнаты занимала. Мать берегла ее. Розовый куст такой. Листья широкие,
зеленые, а цветы крупные, красные, как мокрые будто. Отцветут, на пол отвалятся, я внизу под розой ползаю, гнилые эти бутоны собираю… А потом напилась мать один раз и выкинула
кадушку с розой на снег, на улицу. Сказала, полдома занимает, не надо нам ее. Утром плакали все, а поздно - погибла роза. Три сестры нас было, мамка наша - бабье царство, все нагулянные…
Так и валялась кадушка полгода у дверей, сухая палка, ствол гнилой розы торчит…

МАРГО. Тихо, Любочка…

ЛЮБА. Там за городом степь была, метель в феврале такая сильная, злая, нас с крышей заносило, домик деревянный, нет, вру, саманный домик, холодный. Зимой мать самогонку варила, денег
мало было, хоть работала, варила и торговала, мужики к матери ходили, с нею пили и спали с нею… Сделает она браги две бочки, на плиту поставь г, рядом бак такой ржавый, в нем змеевик,
в него снегу положим - мы помогали мамке, и вот кипит брага, булькает, пахнет, через змеевик бежит, снегом стынет и капает в баночку. Возьмет мать ложку самогонки, на стул линет, чтоб проверить, крепкая или нет получается самогонка, линет, чиркнет спичкой, подожгет. Синим-синим вспыхнет, синим пламенем. Раз горит - крепкая. Синим горит… Мамка моя. В платочке
синем. На Красной площади идет… Не будет этого. Нету мамки. Умерла когда-то. Нету. Продала самогонки и мне платье купила, синенькое, штапельное или ситцевое, что ли, синенькое, с
белыми цветочками, на Красной площади брусчатка синяя-синяя, стена красная…

МАРГО. Ну не надо, не надо, Любочка, без булды, не надо!

ЛЮБА. Вот я водку подожгла и увидела сейчас мамкумок. глаза ее черные, сестер моих голодных, домик наш, метель, степь, край города… Я на нищенок в метро не смотрю, боюсь глазами с
ними столкнусь, они все на мою мамку похожи, скорчились, стоят, просят, а я думаю, что это мамка моя просит: “Доченька, помоги мне, мне кушать нечего… ” Мамка, мамка, увидела бы ты
меня сейчас, увидела бы ты меня, царицу, тут, видела бы, мы бы с тобой обнялись, я бы прижала тебя к себе, мамка моя, я бы тебе водки налила, вспомнила бы тебе, как ты самогонку гнала,
мы бы посмеялись и забыли, я áû тебе водки чистой налила, мамка, хорошей водки, дорогой, я бы накормила тебя, хоть раз в жизни наелась бы она, наелась бы хорошо, я бы ей даже коньяку
бы налила бы, если бы она захотела бы, мамка, мамка… Не хоронила я ее, мертвой не видела, беспамятная, так и будет она вокруг меня ходить да летать, так и будет в метро стоять милостыню у меня просить в синеньком платочке, всю жизнь, всю жизнь… Так и будет живой тут где-то, тут, тут… Мамка моя, она бы меня пожалела бы сейчас, она была бы, она бы меня успокоила, прижала бы, сказала: “Доченька моя, доченька моя, доченька моя…”

МАРГО. Любочка, я тебя пожалею, я тебя, я тебя…

ЛЮБА. (Молчит.) Дурочка. Дурочка с ïåðåóëî÷êà. Перед кем открывалась. Водкой хотела поджечь. Водой ли. И этот видел, главное - стыдно.

МАРГО. Не стыдно, Любочка, ничего!

ЛЮБА. Зачем он стрелял?

МАРГО. Озоровал. Гусарил. Случайно. Объяснял ведь… Не нервничай, Любочка, не думай, перенапряглась ты, перенервничала, больные дни такие, да и по радио и в газете говорили, что
вчера и сегодня - бури…

ЛЮБА. Озоровал. Гусарил. Бури. Какие бури тебе.

МАРГО. Бури. Для здоровья никуда это. Успокойся, съешь, выпей. Главное, думай о том, что сдох этот, сдох твой…

ЛЮБА. Кто сдох?

МАРГО. Ну, этот твой… Фюнес-то.

МОЛЧАНИЕ.

ЛЮБА. А твое какое дело, дура ты такая?

МАРГО. Мое какое дело, да, Любочка. Ты же сама так говорила, я думала - шкодно, смешно и я думала…

ЛЮБА. Думала ты. Петух думал да в суп попал. Много думаешь ты. Молчать!!!

МОЛЧАНИЕ.

Надо шторы опустить, чехлы одеть. Пыль. Волосы везде, набьются в ткань на обшивке волосы, грязь, пыль, потом эти кресла никто не купит, а этэ все мое богатство, мое, мое богатство, мне
следить за ним надо, убирать, чистить потом, прислугу нанимать, ну, зачем ты чехлы сляла, зачем ты всю мебель вот завозёкала, кто просил, ну, ну, ну?!

МАРГО. Да ты сама сняла, Любочка…

ЛЮБА. И что это я, дура, распродавать собралась все? Сдурела? Сдурела. Сжигать все собралась? Сдурела. Это æå недвижимость живая. Живые деньги. Деньги недвижные, недвижимые,
большущие. Меня теперь кто любить-то просто так будет, без денег без этих, кому надо, кто захочет… Я только и смогу теперь, что купить, а больше никто и никак… Дура, сдурела я. Пьяная
стала. Надо еще мышеловок поставить, надо кошку завести, надо какого-то животного, которое змей ест, чтобы ни мышей тут, ни змей никаких не было бы. Развели тут заразы всякой,
микробов, везде хлеб кидают, не доедают, зажирели, спички на пол кидают, сжечь меня хотят! (Молчит.) Как оно называется, это животное? Ну?

МАРГО. Какое, Ëþáî÷êà?

ЛЮБА. Которое мышей ест, ну?

МАРГО. Кошка, Любочка. Кошка! Или кот. Котик!

ЛЮБА. Сама кошка, дура. Животное, которое мышей и змей сразу вместе ест, ну? Лангуста? Мангуста? Надо в зоопарк съездить, купить. Финансы поют романсы, а я деньгами раскидываюсь,
разбрасываюсь на вас, столы вот накрываю, на таксях с вами езжу, бал уродов этот оплачиваю, ну?!

МОЛЧАНИЕ.

Вот. Вот. Во-о-от. Дали ему год. Год ему дали. Вот. Вот. Вот.

МОЛЧАНИЕ.

Вон всех. Камин потушить надо. Газ это, за него платить, а он дорожает и с каждым днем дороже будет, за газ платят у нас, платят тут, тут не сказка какая-нибудь, не “Снежная королева” тебе,
чтоб само по себе просто так горело бы, нет, платят, у меня не загорит, если не заплачу, смотри-ка ты, умный какой, розы, розы, гнилые розы в кадушке, розы, розы ему, розы, молчать,
молчать, сказала! Молчать!!!

МАРГО. Да я молчу, Любочка, у тебя опять началось, стой, Любочка…

ЛЮБА. Вот и молчи. Не началось. И не кончалось. Молчи! Уйди отсюда, уйди, не желаю видеть твою морду плаксивую, уйди с глаз!

МАРГО. Любочка, сейчас придет такси, я вызвала, а на улице холодно и страшно мне, темно, кто-то свистит там в саду, и змеи, я тут в уголку посижу, Любочка, где Петрик мой, зачем я…

ЛЮБА. На кухню, на кухню, на кухню уйди, только с глаз моих, дура, надоела!!!

Марго испуганно пятится к двери на кухню, выходит.

Люба долго сидит, не двигаясь. Встала, прошла к нише, где стоит кровать под балдахином. Потрогала заплесневелые стены. Села на кровать, нашла моток шерсти, бросила его к столу. Гладит
подушку.

По тестнице идет Андрей, с рюкзаком за плечами, в фуражке. Встретился глазами с Любой. Молчат.

Принципиальные все. Весь в принципе. (Смеётся.)

АНДРЕЙ. При чем тут принципиальные. Сказал - уйду, значит - уйду.

ЛЮБА. Вот, вот, дали ему год…

ЛЮБА. Принципиальные. Исключительно принципиальность свою показывают все. Она вся в принципах, Марина ваша, вся такая, а на шею кухарке бросается, готова лечь, чтобы через нее
шагали и ноги вытирали, дружок ваш тоже - весь в принципах, а глаза, как у собаки передо мной побитой. Марго - то же самое, Кики вот даже проснется, права начнёт качать, где зарплата,
скажет, моя, а сам в блевотине сейчас спит. А я вот без принципов.

АНДРЕЙ. К чему вы?

ЛЮБА. Не понял, так поймешь. Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева. Вали отсюда.

АНДРЕЙ. Ну, зачем же. И так иду. Без пинка в зад. Успокойтесь.

ЛЮБА. Сдать оружие! Ключи, пу?!

Андрей положил на стол пистолет, пошел к двери Марины.

Куда?!

АНДРЕЙ. Там - велосипед стоит… Мой. Он - мой!

ЛЮБА. Ключи, сказала?!

АНДРЕЙ. (Торопливо отрывает ключи от брелка, руки трясутся, кидает на стол.) Да нате, нате, кто их возьмет, кому надо, нате!

ЛЮБА. Назад! (Молчит.) Возьмите, как следует, подайте в руки. Эй, слуга, кому сказано?! Ну?!

Андрей взял ключи, медленно идёт к Любе. Протянул связку.

АНДРЕЙ. Пожалуйста.

ЛЮБА. (улыбается). Какой вежливый.

АНДРЕЙ. Я сто раз попросил прощения.

ЛЮБА. Правда? За что? Попросил?

АНДРЕЙ. За то, что испугал вас.

ЛЮБА. Ты испугал меня?

АНДРЕЙ. На полу лежали подтяжки, я подумал, что змея, и выстрелил.

ЛЮБА. Подтяжки носит. Как старик. (Смеётся.) Пугливый какой. Трус.

АНДРЕЙ. Не трус. Простите. Еще раз - простите. И еще, и еще раз.

ЛЮБА. Я не испугалось. Было бы даже приятно, если бы вы застрелились. Развлечение. Я бы всем рассказывала - из-за страстной любви ко мне. Любил не мое богатство, а меня, и доказал.
Доказал! (Хохочет.)

АНДРЕЙ. Простите. Простите. Простите!

ЛЮБА. Какой вежливый. А я говорил - старуха, а говорил - яблоко, а не лицо, а говорит - седая старая перечница…

АНДРЕЙ. Не говорил я так. Простите.

МОЛЧАНИЕ.

ЛЮБА. Ну, идите, что же вы стоите? Не держу.

АНДРЕЙ. Я хотел сказать вам…

ЛЮБА. Хотели? Ну, скажите. А я послушаю. Ну, ну?

АНДРЕЙ. Зачем вы привезли с собой этого урода? Так стыдно.

ЛЮБА. (Смеётся.) Я же говорила - принципиальные все. Я плачу уродам. Всем. Они передо мной пляшут за это. Я - Снежная Королева. Сижу вот под балдахином, в гроте любви. Тут.
(Хлопает по кровати руками.) Мой муж, царство ему небесное, тут меня в первый раз взял. Мемориальная комната. Приятственно тут сидеть, вспоминать первую с ним ночку. (Легла на
кровать, улыбается.) Ну, что же вы не идете?

АНДРЕЙ. К вам?

ЛЮБА. Куда хотите. Можете и ко мне. Сядьте на уголок этой исторической кровати.

Андрей прошел в нишу, сел на кровать, не двигается.

АНДРЕЙ. Тут красиво.

ЛЮБА. Не играйте, что вы тут в первый раз. Вы тут спали. С кем? С нею? Или с ним? Как все вас хотят, как тянутся, магнит, магнит. (Смеётся.) С кем?

АНДРЕЙ. Тут стены заплесневели. Тут не вентилируется. Тут воздух нехороший…

ЛЮБА. Тут змеи живут.

АНДРЕЙ. Не пугайте. Не надо. И так страшно.

ЛЮБА. То я вас пугаю, то вы меня, то снова я вас. Жизнь такая. Пугаем друг друга, зачем, зачем. Везде ваши листочки лежат.

АНДРЕЙ. Не мои. Это она пишет. “Кролики”. Ее “кролики”.

ЛЮБА. Не кролики, а змеи. Ваши листочки. Вы сидите и все что-то черкаете на листочке. Я видела. Змей рисуете. Разных драконистых змей.

АНДРЕЙ. Не знаю, не замечал.

ЛЮБА. Рисуете. Только это вы не змей рисуете, а страх свой рисуете. Страх. Страх. Такой ñ виду смелый, напористый, а трус.

АНДРЕЙ. Тут воздух сырой.

ЛЮБА. Он меня сюда привез, старую деву, нет, я была девочка, привез, зажал и изнасиловал. Тут. Я орала, а толку. Пьяная была, а орала. Хранила себя для принца все, на белом коне, думала,
въедет. А он приехал на черной “Волге”, и я легла, и только когда его холодная золотая цепочка стала меня по носу бить, холодом стукать, он на шее цепь золотую носил, обожгло холодом и я
заорала, да поздно - качалась цепочка, била меня по носу, качался надо мной труп разлагающийся и - все…

В саду свист, Андрей вздрогнул.

К нему на дачу пойдете жить?

АНДРЕЙ. Нет. Не знаю.

ЛЮБА. Вот кого бояться-то мне надо, а не ее.

АНДРЕЙ. Что?

ЛЮБА. Руки. Руки вверх. Хенде хох.

АНДРЕЙ. Почему?

ЛЮБА. Хоть какая польза напоследок от вас. Смотаем шерсть. Поможете. Ну?

Андрей поднял руки. Люба надела на них моток шерсти, сматывает нитки в клубок. Смеется.

За ниточку держу. Я свяжу вам потом носки. Мы ведь соседями будем. Бабушки всегда вяжут внучкам носки. Бабушки всегда были дураки. (Сматывает шерсть.) Как хорошо. Тихо. Рай, покой,
тишина.

АНДРЕЙ. Да, рай. Тишина.

ЛЮБА. Я нашла, что искала. Я меняла ему постель каждый день, чистое белье. Стирала и стирала за ним. Открою шкаф с бельем - и так вдруг чистотой запахнет, чистым бельем, и я глаза
закрою, нюхаю и думаю: я хотела бы жить тут, в шкафу, среди белья, лечь, уснуть, дышать чистым бельем, в темноте, никто не трогает, я тут живу, тут мое царство…

АНДРЕЙ. Наверное, хорошо жить в шкафу.

ЛЮБА. Утром проснусь завтра - начинается новая жизнь. Мне осталось лет двадцать жить. Встану завтра, как будто родилась только. Пахнет чистотой, тишиной, маем. Будто и не жила, все с
начала, заново. Так хорошо все будет в той жизни заново, с начала с самого. Я верю. Буду думать: “Я выжила, я победила тебя, Смерть! ” В детстве в мае была демонстрация, мы шли, пьяные,
веселые, махали флагами толстым, жирным, которые в фетровых шляпах на трибунах стояли, и орали что-то и думали: “Мы выжили, пришла весна, зима кончилась, выжили! ” Все руки у меня
были в клею от веточек, на которых зеленые были листочки - веточки недели за три до Первого мая мы ставили в банки с водой, они распускались, к ним привязывали, приматывали
золотистой желтой проволочкой бумажные цветы и шли на демонстрацию - мы выжили, выжили, выжили, орала музыка, шары отрывались и летели в небо, ура, ура, ура, выжили, будем
жить, теперь жить… (Бросила клубок на пол, встала, прошла к столу, налила вина, пьет.) Опустите руки, арестованный. Заговорила я вас? Держу? Интересно бабушкины сказки слушать? Что
молчите?

АНДРЕЙ. Что я должен сказать?

ЛЮБА. Вот именно, молчите, исключительно просто. Окы, окы, жене окы. Вот, вот дали ему год. Ну, идите к своему другу, что же вы. Он мне соперник, не она, чувствую. (Хохочет.)

АНДРЕЙ. Слушайте, что вы хотите? На что вы все намекаете, не понимаю? Как будто знаете что-то. Вы ничего ни про меня, ни про кого тут знать не можете, нет, не можете!

ЛЮБА. А мне и не надо. Снежной Королеве незачем знать про дела своих слуг. У нее и своих забот полно.

В саду свист. Брелок в кармане Андрея отзывается. Люба хохочет.

Красивый какой слуга… Прислужник… Красивый какой. Нервный, дергается… Слуга мой… Правда, я тоже хороша… Не разлагается… (Погасила верхний свет, зажгла свечу, кинула спичку на
пол. Сбросила с себя рубашку, идет к нише.) Спать надо… Я всегда сплю голая, скоро утро… Видишь, какая… И глаза, и тело… Завтра новая жизнь, все с начала… Иди сюда, нет между нами
смерти, как с ним, нет, нет…

Погасила свечу, тянет к себе Андрея.

Марина вышла из своей комнаты, смотрит в нишу, видит Андрея и Любу, молчит, плачет, зажимает рот. Бесшумно отворилась дверь â сад, вошел Максим. Видит Андрея и Любу, молчит.

Люба встала с кровати, смотрит на Марину, потом на Максима, повернулась, нажала кнопку на стене за шкафом, ниша закрылась.

Темнота.

Пятая картина

На крыльце сидят Максим и Марина. Утро, рассвет, туман в саду. Марина переоделась, сняла очки, волосы зачесала назад. Максим в свитере, а пиджак его на плечах у Марины. Рядом с Мариной стоит сумка.

МАРИНА. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

МАКСИМ. Нет, нет, нет, в лес он пошел, то есть, в лес, он рано утром всегда ходит в лес, он жаворонок, рано встанет, в лес, грибы собирать, я видел много раз, подсматривал, то есть, в
смысле, идет, палкой по деревьям стучит, змей разгоняет, тут много змей и откуда, он нервный, всего пугается, он за грибами…

МАРИНА. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился… Нет тут змей. Это ужи. Это не змеи.

МАКСИМ. Нет, нет, он скоро придет, ну, в смысле, подождать еще немного, он не уедет не попрощавшись, а, может, он и не уедет, а тут останется, у меня останется, он за грибами, он стучит
палкой по деревьям, там, слышишь, где-то там…

МАРИНА. А пистолет на столе лежал. Я взяла.

МАКСИМ. Зачем? Зачем? Не надо, зачем?

МАРИНА. (достала из кармана платья пистолет). Вот. Черненький. Можно убить.

МАКСИМ. Отдай. Мне отдай. Зачем?

МАРИНА. Пусть лежит, я не такая уж и дура, как ты думаешь, стрелять ни в кого не буду. В себя тем более. Просто - подержать и думать, что может быть…

МАКСИМ. Я не думаю. Просто - отдай.

МАРИНА. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился. Беллетристика в три листика. “Барабан” через “а”, “корова” через “о”… Нобелевская премия. Двадцать копеек с меня за юмор.

Молчат.

Максим…

МАКСИМ. Что? Что? Что?

МАРИНА. Послушай, год я тебя уже знаю, часто с тобой говорила - нет, не то, я с тобой монологом говорила, кажется, не слушала, только болтала, а тебя забыла спросить, смотрела в другую
сторону, забыла спросить: а ты кто и ты что. Как за этой стеклянной стеной, размытый. Теперь вот смотрю и вдруг - вижу. Ты кто?

МАКСИМ. Шутишь. Ты без очков. Я тебе сто раз рассказывал. Отдай пистолет или положи его, где взяла.

МАРИНА. Где-то там очки бросила. А виднее стало. Кто?

МАКСИМ. Рассказывал, рассказывал.

МАРИНА. А еще раз, ну, попробуй?

МАКСИМ. Нечего. Пока нечего. Потом будет вся биография. Скоро все начнется заново. Завтра, послезавтра, потом. Начнется. Путь к славе. Да, к славе. Потом, потом: выхожу один я на
дорогу, сквозь туман кремнистый путь лежит, потом… И так далее. Я стану, я обязательно стану кем-то большими значительным. Художником, например, писателем, артистом. Да,
художником. У меня будет большая мастерская в центре Москвы, я буду писать полотна, огромные полотна, невероятные. Мои картины будут в самых престижных залах выставочных, в
Лондоне, Копенгагене, в Париже, да, и там! Я напишу роман, напишу пьесу, еще и еще что-то. Да, да, напрасно ты мне не веришь…

МАРИНА. Верю. О чем?

МАКСИМ. Что о чем?

МАРИНА. О чем ты напишешь?

МАКСИМ. Обо всем. Обо всем на свете! О тебе, об этой даче, о нем, и о нем обязательно…

МАРИНА. А что напишешь о нем? Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился….

МАКСИМ. Он не застрелился.

МАРИНА. Застрелился.

МАКСИМ. Он в лесу, он сейчас, Он скоро, он за грибами…

МАРИНА. Знаменитым художником. Писателем. Поэтом.

МАКСИМ. Да, да, я объеду весь мир, увижу все, побываю везде-везде, всем докажу, докажу…

МАРИНА. Я так устала. Гляжу как безумный на черную шаль и хладную душу терзает печаль… Как я устала. Но теперь мы будем нести крест вдвоем, я не одна. Родится второе дыхание,
усталость уйдет…

МАКСИМ. Ты не одна, я рядом. Конечно, рядом. Ты тоже можешь, если хочешь, перейти на мою дачу, я не буду возражать…

МАРИНА. (Смеётся.) Кто это там кричит?

МАКСИМ. Птицы. Перелетные птицы. Летят в Леррах.

МАРИНА. Где это?

МАКСИМ. Есть. Есть такой маленький Леррах. Я туда тоже обязательно поеду, нет, нет, я там буду жить, у меня будет дом, я там буду, я найду его там, в смысле дом, мой дом и тишину…

МАРИНА. Холодно. Утро. Не плачь. Надо идти на тракт, поймать попутку…

МАКСИМ. Подождем, он скоро; он за грибами…

МАРИНА. Холодно. Не плачь.

МАКСИМ. Хочешь, фокус? Я знаю фокус, смотри, какой фокус…

Прячет и достает колпачок, плачет, уронил голову Марине на колени, Марина улыбается, гладит его.

Молчат. Бесшумно открылась ниша. Люба сидит на кровати, Андрей рядом. Люба улыбается.

ЛЮБА. Терка. Терка. Терка…

АНДРЕЙ. Сыро. Воздух тут… Плесень.

ЛЮБА. Какая-то терка, терка.

АНДРЕЙ. Что?

ЛЮБА. Заснул и говорил все: “Терка, терка…” Смешно, это же на кухне терка…

АНДРЕЙ. Терка?

ЛЮБА. (смеется негромко). Знаю! Ты боялся!

АНДРЕЙ. Боялся?

ЛЮБА. Не бойся, нет. Мне даже приятно. Исключительно приятно! (Хохочет.)

АНДРЕЙ. Что приятно?

ЛЮБА. Щетина твоя - как терка. Ты боялся, что меня потрешь, поцарапаешь, так, да? Натрешь меня? Не-е-ет! Приятно, приятно! Обнимать, целовать, гладить, обнимать, целовать, гладить,
обнимать, целовать, гладить, обнимать…

АНДРЕЙ. Обнимать, целовать, гладить, обнимать, целовать, гладить… Терка. Терка.

ЛЮБА. У тебя не щетина, у тебя маленькая поросль такая, волосы на бородке молоденького мужчины, не грубая, терка, терка, терочка! (Хохочет.) Я раскраснелась, да? От терки твоей
раскраснелась, нет? Хорошо, что ты ненадолочко уснул - я тебя рассмотрела, все рассмотрела, где у тебя прыщик, где родинка на спине - все знаю, все-все про тебя знаю! Все! (Смеётся.)
Обнимать, целовать, гладить…

АНДРЕЙ. Гладить…

ЛЮБА. Нет? Не оттого ты так говорил? А от того, что у меня руки такие не мягкие, жесткие, как терка, от работы, от посуды, от полов мытья, так, да? Самые дорогие теперь кремы, шампуни,
примазки, примочки…

АНДРЕЙ. Сон видел.

ЛЮБА. Сон? Сон? Как хорошо! Люблю, когда кто сон рассказывает и разгадывать, что означает! Расскажи сон! Андрейка ты? Буду звать тебя так, не Андреем, а то так грубо, а Андрейка -
мягко, исключительно хорошо и тепло, когда Андрейка! Сон? Сон?

АНДРЕЙ. Стеклянную стену. Женщина в черном платье стоит у стены, смотрит туда, вдаль, будто пытается что-то увидеть, а увидеть там ничего невозможно, только серое марево, нет ничего,
иногда - змейки огоньков красных сверкают и все. А она стоит и стоит, трогает кончиками пальцев стену, в черном платье и в шляпке, снег идет, дом заметает до крыши, она выйти не может,
не двигается у стены, замерзает, в ледышку превращается, и все вокруг становится ледяным, прозрачным, мертвым, холодным…

ЛЮБА. Ой, какой сон нехороший - тьфу его, нет, нет, разгадаем, может, и хорошо будет все: женщина в платье - я, платье черное бархатное у меня тут есть, я их кучу на пол вон вывалила,
Марго хочу все подарить, и ты иди оденься в костюм, Андрейка, там где-то и бабочка тоже есть, с бабочкой очень красиво, когда мужчины, исключительно тебе тоже пойдет такая штука, иди,
а сон - сон твой очень ясный: это домик наш на окраине, в Усть-Каменогорске, наш дом заносило снегом до крыши, у тебя все перепуталось во сне - сказка эта, Снежная Королева, розы,
камин, Кай и Герда, Любовь и Вечность - нет, хороший сон, добрый, не страшно! Почему говорил тогда во сне “терка” да “терка”? Почему?

АНДРЕЙ. Терка… Очень просто. Тер-ка. “Ё” и “рэ”. Красиво. Тер-ка. Лёррах. Е-р-р-р. Ер-р. Р-р-р.

ЛЮБА. Да, да, искусство с двумя “сэ”, я знаю теперь! Одень костюм, черный одень, ничего, что с покойника, пусть, не страшно, его нет - дурак он был, так пугал меня, тебе скажу, Андрейка:
говорил мне всегда: “Смерть среди нас двоих на постели не я, а ты, ты, ты! ” Мне говорил - сам смерть, змея, стоит перед глазами и стоит который день… Иди, музыку включим, отпразднуем,
шампанское, розы…

АНДРЕЙ. Что отпразднуем?

ЛЮБА. А ты передумал?

АНДРЕЙ. О чем я должен думать? Мне предложений не поступало. Слугой на этой даче стать? Я и был…

ЛЮБА. (Смеётся.) Исключительно просто - вот мое предложение тебе: теперь ты тут хозяин! Мы с тобой! Они - будут наши слуги, мы за столом сидеть будем, нож, вилка, салфетки, а они
прислуживать будут, и мы будем сидеть и говорить при прислуге самые разные вещи, про что хотим, как спали, например, кайф исключительный при прислуге говорить все, что хочешь, как
будто они не люди, а стулья, будто нету их, нету!

АНДРЕЙ. Тер-ка. Терка…

ЛЮБА. Ну, хватит, заладил, иди, переоденься, Андреечка мой! Мы с тобой обязательно в Усть-Каменогорск съездим, мамкину могилку найдем, людям веем-веем денег раздадим, поминки
даже устроим, в церкви панихиду закажем, я черное платье надену, чтоб все смотрели на меня, на мою вуаль на шляпке!!! У нас будет открытый стол, мы всех артистов приглашать будем к
себе, писателей, знаменитостей, с ними будем на “ты”, как с прислугой тоже! (Хохочет.) И этого, на “гэ”, позовем и скажем, ну, ты, “гэ”, хочешь нашего шампанского - жри, не хочу! (Молчит.)
Утро какое яркое. Сто лет утра не видела такого. Просыпала, или не смотрела, куда надо… И стена эта просвечивает в сад. Зачем она вот, зачем он ее сделал? Ее снести надо, снести.
Обязательно. На ее месте деревянную или бетонную загородку, чтоб нормально было, а то она исключительно на нервы действует… Надо, чтоб загораживала, чтоб польза была, а он - все уют
себе устраивал, тут балдахинов наделал, там стенку, и зачем делал. Чтоб сдохнуть? (Смеётся.) Сходи, мальчик, оденься…

АНДРЕЙ. Терка, мальчик… Терка. Мальчик.

ЛЮБА. Во сне видел? Кого видел?

АНДРЕЙ. Нет. Так просто.

ЛЮБА. Скажи, не так просто…

АНДРЕЙ. Неделю назад вошел я в трамвай, у Павелецкого, у вокзала. Смотрю - отец и сын вошли, деревенские такие. Папа с билетами суетится, а сын - лет десяти: в пальто, а тепло, варежки
из карманов торчат, шапка за пазухой - солидно упаковался, в Москву приехав. Стоит на дороге, никого не пускает, держится за поручень и не замечает, что мешает всем пройти, и серьезный-
серьезный, деревенский-деревенский; тетка московская, накрашенная, толкнула его, он, как зверенок, оглянулся, не понял - за что его толканули, стоит, держится за поручень; десять лет;
приехал в Москву, смотрит в окно, не видит ничего - я вижу: не видит. Зачем ты приехал сюда, парень, спрашиваю я у него. Опять его кто-то толкает, выходить кому-то надо, он стоит на
дороге у всех, держится за поручень. Не понимает, не может понять, зачем его все толкают. Папа рядом - копия сына, только уже постарел: руки, лицо, одежда даже - копия. Зачем вы
приехали, люди, - снова спрашиваю у них. Спрашиваю молча. Смотрю. Не понимаю, чего им тут надо. Два испуганных человека в московском трамвае.

ЛЮБА. Добрый ты. Деревенские, счастья ищут. Пусть. Я уже прошла ту дорогу.

АНДРЕЙ. Я тоже.

ЛЮБА. Ты тоже, конечно, как я забыла! Мы теперь - уже все, не надо нам. Иди, исключительно хочу на тебя посмотреть в бабочке чтобы! Иди! Там в шкафах посмотри, или я подберу тебе?
Хочешь, вместе?

АНДРЕЙ. Не надо. Я сам.

ЛЮБА. Иди. Иди скорее. Я Маргошку разбужу, пусть прислуживает, иди…

Андрей вышел из ниши, идет к столу, переворачивает тарелки, стаканы, ищет что-то, смотрит под стол, хлопает себя по карманам. Уходит в комнату налево. Люба вышла из ниши, подошла к
стеклянной стене, смеется негромко, хлопает ладошками по стеклу. Закуталась в шаль, пошла на кухню.
Марго спит в кресле, раскрыв рот, - парик свалился.
Люба смеется, взяла чайник, ставит на плиту, зажгла спичку, открыла газ.
Марго вскинулась.

МАРГО. Ай!

ЛЮБА. (Хохочет.) Спит Гамлет Хачатурович, экстрасенсный, не слышит, не видит, все проспала… Спит Анджела Дэвис, национальный герой Америки с голубыми волосами…

МАРГО. Так зашипело, так страшно, я опять думала змеи… Без булды, Любочка, страшно, утро уже, правда…

ЛЮБА. Спит прислуга! Не видит ничего! Ну, прощаю, я сегодня добрая, но вообще-то чтобы ты мне - ни-ни! Поняла? (Хохочет.) Давай приготовь на стол еще чего-нибудь, завтракать станем,
давай, скоренько, исключительно хорошее настроение у меня!

МАРГО. Не сердишься уже, Любочка? Прошло у тебя? Выздоровела?

ЛЮБА. Выздоровела! Здорова, как бычок! Нет, телочка!

МАРГО. Платья, что ты мне дарила, которые без лифчика носить можно, - ты, правда, дарила, можно взять или шутковала?

ЛЮБА. Правда, бери.

МАРГО. А ты обещала еще за Петрика, что он той собаке сделал, две тыщи баксов заплатить - ïðàâäà, Любочка? Они стучат мне, я ж на первом этаже, в окно стучат, я боюсь, Любочка, а он,
Петрик, поганец мой маленький, не виноват, я тебе сказала…

ЛЮБА. Молчи, Марго, молчи, устроим! Давай, ворожи мне, хозяйке своей! Хочу, чтоб ты всю правду сказала, скажи, но только честно, давай!

МАРГО. Надо же, правда, не сердится! (Смеется.) Такси не прорезалось?

ЛЮБА. Никакого такси, позвоним, отменим, не надо! Ворожи! Давай, скоренько, ну?! (Хохочет, кружится по кухне, открыла окно.) И только по-иностранному говори, Марго, ни слова
по-нашему, поняла?!

МАРГО. Ол райт!

ЛЮБА. Ол райт!

МАРГО. Зэр гут! Гутен таг! Сильвупле!

ЛЮБА. Гутен таг! Сильвупле! Жеве-зуме!

МАРГО. Музевеже! Жеземевуа!

Хохочут.

Смотри, научу, Любочка!

ЛЮБА. Я сказала - ни слова по-нашему!

МАРГО. Любочка, я сейчас не могу, это русское ворожение, тут надо объяснять по-нашему, а то непонятно!

Хохочут.

Смотри, на спичках проще и легче всего: эту спичку надо воткнуть в коробок, а вторую рядом воткнуть, потом поджечь их - вспыхнут, как от любви! - и загадать, что эта спичка - ты, а эта - он,
Принц, суженый-ряженый-во-все-на-ряженный! Как сгорят спички и головки согнутся их и сомкнутся - черненькие ангелочки! - значит, все будет умереть и не встать, отдаться и не жить,
понимаешь, Любочка?

ЛЮБА. Ворожи. Зажигай. Только ты меня теперь так не зови.

МАРГО. Как?

ЛЮБА. Ты меня на “вы” называй. Я не в том положении, теперь, понимаешь?

МАРГО. Мы же подружки.

ЛЮБА. Ну да, подружки. Кто ты и кто я - сама подумай. Ворожи. И на “вы”.

МАРГО. А, значит, платья, что вот без лифчиков можно носить, ты мне… вы мне правда подарили или шутковали?

ЛЮБА. Забирай все и ворожи, ворожи, ну?!

Марго втыкает спички в коробок, поджигает их, смотрит на огонь, вытирает слезы.

МАРГО. Ну вот. Видишь… те. Видите, как склонились друг к другу, да? Счастливая вы, Любочка! Мне бы вот так же, я сейчас себе тоже поворожу, можно, да? Мне тоже должно повезти,
должно, я поворожу, проверю, не может быть, чтобы всегда не везло, чтобы всегда на стояке, на отстойнике каловом жить…

ЛЮБА. (шепчет, сидя на подоконнике). Целовать, гладить, обнимать… Мамка моя… Можно венчание в церкви устроить. Что-то мне в голову пришло: в церкви венчание, ну да… Там старушки
в платочках стоят, как мамка моя, смотрели бы и завидовали и плакали, а я в платье белом…

МАРГО. (шепчет). Можно… За деньги все можно. Люди гибнут за металл, Любочка… Так говорил в “Фаусте” Маргарите Фауст… Может, и нам с Петриком повезет, может, может… Я поворожу
на меня и на Кики, Коля его зовут, Николай Сергеевич, вообще-то, да, Николай - а такой маленький! Два черненьких анге-лочка-лилипутика смотрят в разные стороны…

Андрей вышел из комнаты слева, ведет с собой велосипед. Распахнул дверь на террасу. Марина и Максим оглянулись, встали.

МАКСИМ. Ты из леса? Ты пришел? Ты в лес ходил? Ты вчера обещал ко мне? Ко мне? Да, ко мне?

АНДРЕЙ. Из леса. Влез, а потом слез. (Хмыкнул.) Два изваяния. Два памятника беззаветной любви. Дерьмо, дерьмо…

МАРИНА. Андрей, я хотела сказать тебе…

АНДРЕЙ. Ты уже все сказала. Финита ля комедия. Кто взял пистолет?

МАКСИМ. Зачем? Зачем?

АНДРЕЙ. Кто взял?

МАРИНА. Я. Тебе нужен? В кого хочешь стрелять? В себя? В него? В меня? В меня нельзя. Я не одна.

АНДРЕЙ. Театральные встречи продолжаются. Пистолет! Дай мне пистолет! Ну?!

МАРИНА. (Достала пистолет, протянула Андрею.) У меня будет ребенок, Андрей…

МАКСИМ. Нет, нет, нет, она шутит, нет, нет, нет!

АНДРЕЙ. Молчать, молчать, молчать!

МАКСИМ. Мне, отдай мне, мне, отдай мне!

Короткая борьба, Андрей выхватывает пистолет из рук Марины и Максима, стреляет в люстру под потолком - стеклянные брызги сыпятся в разные стороны.

Грянул Первый концерт Чайковского, жалюзи на окнах поползли вниз, в камине тухнет огонь, часы бьют - суматоха и паника, дом погрузился во мрак. Люба и Марго бегут из кухни, испуганно
носятся вокруг стола, бросились на террасу. Андрей кинул пистолет на крыльцо, шатается, смеется. Сел на велосипед.

АНДРЕЙ. Шутка… Развлекаюсь… Вас забавляю… На прощание… Чтобы запомнили… Весело! Весело живем, господа!

У сада тормознула машина, сигналит.

За вами… Труповозка! Гробовозка! Садитесь! Нам в разные стороны! Прощайте! И прокляты будьте!

Крутнул педали велосипеда, уезжает в сад, все убыстряя ход. Нажимает на звонок.

Максим бежит следом, кричит что-то, свистит, брелок в кармане Андрея отзывается. Они исчезают.

Марина, Марго, Люба стоят на крыльце. Люба подняла пистолет, зажала в руках.

МАРГО. Любочка, такси пришло… Поехали тоже, Любочка… Поедемте, быстренько, поехали, Мариночка, женщины, давайте дружить!!!

ЛЮБА. Он вернется… Он поехал что-нибудь свеженького купить, в поселке, в магазине, да? Я подожду… А вы едьте… Едьте! Едьте!!!

Марина взяла сумку, пошла по тропинке из сада. Остановилась.

МАРИНА. Прощай, мама. (Улыбнулась, ушла.)

МАРГО. (бежит следом, оборачивается, падает, кричит). Любочка, не смотри так, он не вернется, поехали с нами, Любочка…

ЛЮБА. Стой! Стой! Иди сюда!

Марго осторожно возвращается, оглядывается назад, плачет, такси сигналит.

На ключи, закрой дверь, положи под коврик, он знает, что ключи под ковриком, он придет, откроет, сигнализация сработает и я… и я… Закрой меня, быстро, скорее!!!

Люба нажала кнопку у дверей, нестерпимый вой сигнализации. Марго плачет, трясущимися руками закрывает дверь, кладет ключ под коврик, бежит по тропинке из сада. Оглядывается,
исчезает. Вой прекратился. Люба быстро прошла к нише, легла на кровать. Лучики восходящего солнца бьются в щели сквозь жалюзи.

Он вернется… Ключ под ковриком… Мамка моя… Терка… Терка… Снежная Королева и царство… Любовь, Вечность, розы… Обнимать, целовать, гладить… (Лежит с открытыми глазами,
смотрит в темноту, бормочет что-то.)

Проснулся лилипут. Испуганно начал метаться по комнате. Натыкается на стулья, переворачивает их. Визжит и воет, как маленький зверек, попавший в клетку. Кинулся к Любе, обхватил ее
руками, плачет. Люба гладит его, улыбается.

Обнимать, целовать, гладить… Обнимать, целовать, гладить…

И вдруг стена из стеклянных кирпичей стала прозрачной и чистой - исчезло серое марево. Там, в саду, стоят желтые деревья, а за ними - черепичные крыши маленького городка, над которым
синее вечное небо.

Темнота
Занавес
Конец

г. Екатеринбург
1994 год

© Все авторские права сохраняются.
Постановка пьесы на сцене возможна только с письменного согласия автора.
© 1994 by Nikolaj Koljada