Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Красавчик

admin  — 28.04.19, 4:28 pm

новости
ЛОВЕЦ ПЕРЕД ГОСПОДОМ
(КРАСАВЧИК)

КОМЕДИЯ В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА – 55 лет
ЭЛЛА ЮРЬЕВНА, ее мать – 75 лет
РОЗА БОРИСОВНА – 70 лет
ВАДИМ – 25 лет
ЕВГЕНИЙ – 27 лет

Действие пьесы происходит летом и осенью в старой трехкомнатной квартире Эллы Юрьевны и Киры Евгеньевны.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
1 картина

Квартира в стиле «сталинского барокко». Огромные потолки, лепнина, роскошная кухня, большой коридор, дверь в ванную и дверь в туалет. В квартире хорошая мебель, ковры, хрусталь. В прихожей висит табличка: «Не влезай – убьет!». Рядом – фотографии обнаженных мужчин на календаре. В гостиной еще один календарь, только за прошлый год – на нем известный усатый киноактер. Это очень нравится хозяевам.
Квартира трехкомнатная, но третьей комнаты мы не видим, она где-то там.
Лето. Окна раскрыты, ветер гуляет по коридору, шевелит газеты. У телефона на краешке кресла сидит мама Киры Евгеньевны – ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Она разговаривает, прикрывая трубку ладонью. На пальцах у Эллы Юрьевны много колец. Старушка до сих пор сохранила страсть к мехам и золоту. Она всю жизнь любила меха и золото…

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА (шепотом). Роза Борисовна, она сошла с ума! Я не знаю, что мне делать! Что делать, Роза Борисовна! Подскажите! Я не знаю, что мне делать со своей сумасшедшей дочерью! Господи! Она сдвинулась! Ворона в павлиньих перьях! Она никогда не отличалась особым умом, а тут – ну, никуда не годно, ни в какие ворота! Ей пятьдесят пять лет скоро, на днях буквально, ей на пенсию скоро, она старуха совсем! Сошла с ума! Как девчонка какая! Ведь при ее положении, ведь она начальник мастерской, столько людей под ее руководством, ужас! Как на нее подчиненные смотрят? Она сошла с ума! Путается с мальчишкой, которому лет двадцать пять, не больше! Она всем врет, что ей нет и сорока, а ей уже пятьдесят пять, Роза Борисовна! И знаете, что она заявила сегодня утром? Знаете? Она сказала, что он переедет к нам жить! Я всю жизнь прожила в этой квартире, всё здоровье положила на нее, чтобы жить тут, а она какого-то прощелыгу, который работает сторожем, сторожем в зоопарке, хочет прописать, Роза Борисовна, в нашу квартиру! Роза Борисовна, хоть вы приходите, образумьте ее, скажите ей, что так нельзя! Прошу вас! Вы всегда могли на нее воздействовать!

Из другой комнаты выходит Кира Евгеньевна. Красное платье из кримплена плотно облегает ее фигурку. Если бы Кира Евгеньевна была актрисой, а она всегда мечтала об этом, то ее амплуа в театре было бы «травести». Нервная, невысокого роста, гибкая, как кошка. При этом у нее огромная, немного «не по росту» прическа. Хорошо выкрашенные волосы, почти не видно седины.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (крутится у зеркала, накидывает на плечи зеленую газовую косынку, что-то поет.) Мама, я все слышу… Не шепчи… Я тебе сказала, что так и будет… Только так, мама и никак иначе… Я сказала тебе…

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. (громко.) Шарик жив-здоров. Он старенький, Роза Борисовна, совсем, совсем старенький… Ему уже тринадцать лет. Он скучает по Чапаньке… Чапанька умерла, когда ей было семнадцать. Да, совсем старенькая была. Сиамские кошки живут долго… Старенькие, да. Мы все, все, все старенькие, Роза Борисовна, все, все! Совсем старенькие!

Кира Евгеньевна ловко выхватила трубку у матери из рук, весело сообщает:

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Роза Борисовна, я молода, молода, не слушайте ее! Я совсем девчушка! Жизнь только-только начинается, да! Зачем хоронить себя раньше времени! Надо шить красивые платья, наряды, ходить в рестораны, смеяться, радоваться жизни! Хватит копить деньги и покупать всякую ерунду! Я прочитала в книжке, что даже если остается жить один день, то не поздно всё, всё начать с начала! Вы приходите, Роза Борисовна, вы увидите, увидите, вам непременно понравится «Девушка в березках!». Ха-ха-ха! Да, да, да! Я вчера весь день пила кефир! К вечеру чуть не упала в обморок, но выдержала! Пять бутылок – и больше ничего! Ни крошечки! За целый день! Триста граммов – как ни бывало! За неделю – семью три! – двадцать один! Двадцать один килограмм, Роза Борисовна, представляете? Ну, не важно, вы понимаете, что я перепутала немного… Я могу, могу, Роза Борисовна, похудеть, стать совсем стройненькой, помолодеть! Я могу! А еще я ем проросшие зернышки, купила на базаре зерна! У меня всё хорошо! Триста граммов за день! Приходите, Роза Борисовна, вы всё сами увидите!

Выпалила всё, положила трубку. Смахнула слезу. Ходит по большой комнате, машет руками, хлопает в ладоши.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. (тихо.) Ты взвешивалась в кофте, а потом без нее… Я видела, Кира. Кого обманывать?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Неправда, неправда! Я вешалась в чем мать родила! И до, и после! Неправда!

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Взвешивалась…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ну, взвешивалась, взвешивалась! Голяком! Голяком! Голяком!

Часы бьют семь раз.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Зачем я тебя родила только, Кира? Ты старуха, тебе пятьдесят пять лет и все эти пятьдесят пять лет ты меня мучаешь, не даешь мне спокойного житья, бессовестная ты, негодная…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (спокойно.) Заткнись, дура. Ты мне надоела. Понимаешь? Надоела! (кричит.) Надоела! Иди, гуляй с Шариком, уже семь часов. Хватит, тихо, тихо, хватит!

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Господи, Господи… (зажимает уши.) Шарик, Шарик. Пойдем гулять, Шарик… Шарик, Шарик… Мой Шарик, пойдем гулять, мой хороший, пойдем, бедный…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (плачет.) Чапанька моя! Моя Чапанька! Бедная моя Чапанька! (Присела на пол, хлопает в ладоши.)  Ну, где ты там, Шарик? Шарик? Ты помнишь Чапаньку? Ну, Чапаньку? Кошечку нашу помнишь? Бедная, бедная Чапанька! Бедная моя, бедная! Несчастная моя! Шарик! Ты помнишь ее? Покойся, милый прах, до радостного утра! Чапанька моя!…

Из ванной комнаты вышел Шарик, вертит хвостом. Шарик – это старая, беспородная дворняга, совсем облезшая.
Элла Юрьевна, вытирая щеки от слез, берет собаку на поводок, открывает входную дверь.
Ушли.

Кира Евгеньевна ходит по комнате, делает физкультуру. Высоко поднимает руки и ноги. В платье это делать не очень удобно и потому ей приходится задрать повыше подол. Бросилась вдруг к шкатулке, стоящей высоко на шифоньере выпачкалась в пыли. Нашла фотографию, долго смотрит на нее.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (радостно, громко). Я молода, молода! Я совсем еще молода! Глупости! Неправда! Главное – душа молодая, остальное – ерунда! Я девочка еще по душе! Я совсем-совсем еще девочка, чтобы вы там ни говорили! Мне сорок, ему двадцать пять, даже двадцать шестой идет! Значит – разница в четырнадцать лет! Что такое четырнадцать лет? Тьфу! Ничто по сравнению с мировой революцией, ничто! Он любит меня! И я люблю его! Господи, как я люблю его! Как я люблю его! Я жить без него не смогу, ни секунды, ни минуты, ни грамма! Как я его обожаю, боготворю! Как они все смотрят на нас, завидуют, болтают всякую чушь! А у нас в отношениях такая чистота, если бы они знали, дебилы! Любимый мой, счастье мое, радость моя, куда ты запропал, родной мой! Явись, явись! Я никому тебя не отдам, никому! Нет, он меня не любит, не любит… Я не нужна ему, не нужна… У него столько знакомых, зачем ему еще и я? Он идет по улице – на него все смотрят! Если я иду с ним – все смотрят на меня и завидуют, завидуют! Господи, он любит меня, любит, любит, он не может не любить меня, нет, нет! Он не может не любить меня – такую молодую, красивую, веселую, обаятельную, привлекательную, умную! Пусть они говорят, что хотят, пусть! На всякий чих не навздравствуешься! Пусть! Мы должны быть вместе, должны быть вместе, должны! Пусть! Мы будем вместе, если мы оба очень хотим этого, оба, да, оба, мы хотим! Господи, ведь ты же есть на белом свете, ну, помоги мне, последний раз прошу тебя, больше ни о чем никогда в жизни не попрошу тебя, ни о чем, прошу, миленький Господи, ну? Я с ума сойду, умру, кончусь тут на этом самом месте…

Звонок телефона. Кира Евгеньевна кинулась к трубке. Выдохнула, весело:

Хэ-лл-ё-о-о?… О-о, какие люди! Боже ты мой, какие люди! Здравствуйте, дорогой Вадим Витальевич! Куда же запропали? Как ваше драгоценное здоровье! Как вы спали! Что вам снилось! Как вы поживаете! Все ли у вас в порядке! Вы совсем нас позабыли, совсем не звоните!

Долго смеется.

О-о, это правда. С какой стати вдруг? Скучаешь? Серьезно? Господин сторож, я знаю, что вы сегодня выходной! А чего ты делаешь во дворце? (Резко.) Ну, зачем, зачем ты ходишь туда? Не понимаю… Совершенно не интересные люди… Ну, можешь ты убежать со своей репетиции? Боже мой, нашел мэтра – Людмилу Ивановну! Ничего не случится, найдут замену! Приезжай, прошу тебя! Ты знаешь, Вадимчик, я себя плохо чувствую! Нет, нет, всё в порядке, просто… Я поссорилась с мамой, она такой несносный человек, если бы ты знал! Милый, скорее, бросай эти гадкие репетиции! Ну и что, что «Девушка и Смерть»? Зачем, кому это сегодня надо? На трамвае долго! Возьми такси! Я ведь тебе предлагала деньги! Заплачу я, я заплачу! Ну, поднимешься, ведь только второй этаж, я тебе дам эти несчастные два рубля, из-за которых ты меня мучаешь, заставляешь так ждать себя! Быстренько! Ну? Нет, ты первый положи! Нет, ты!… Ну, будь умничкой… Скорее! Умничка!

Положила трубку. Смотрит в зеркало. Подкрашивает губы. Поцарапала на лбу прыщик. Припудрилась. Звонок в дверь. Кира Евгеньевна вздрагивает, идет открывать.

Тысячу раз тебе говорила, тысячу раз! Бери с собой ключи! Как ты мне надоела! Что ты пугаешь меня, что, что, что? Тысячу раз говорила!

Открывает дверь. На пороге – РОЗА БОРИСОВНА. Ей никак не дашь семидесяти, шустрая старушка, молодится, красится.

(Простирает руки.) Роза Борисовна! Милая! Это вы! Простите меня, неразумную, Бога ради!

Картинно взяла Розу Борисовну под руки, ведет в комнату, усаживает за стол.

РОЗА БОРИСОВНА (торопливо). Милая Кирочка! Элла Юрьевна не знает, что я пришла к вам! Я видела ее сейчас возле дома, с Шаричкой! Они гуляют и я прошмыгнула в двери! Я пришла к тебе, Кирочка!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Господи, Роза Борисовна! Пожалуйста, не делайте тайны из ерунды. Вы приходите к нам по пять раз на дню…

РОЗА БОРИСОВНА. Да, Кирочка, я бываю у вас, потому что ваш дом – мой родной дом! Не спорь, Кирочка, со мной, не спорь, но ты для меня – родная дочь! Вспомни, как в войну вы жили у меня с мамой, как вместе кормились и как я спасла вас, выходила, помогла вам, вытащила вас из бездны!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Роза Борисовна, я плохо помню, мне было всего лишь несколько месяцев…

РОЗА БОРИСОВНА. Кирочка, не спорь, ты была уже большая девочка и я крутилась, как белка в колесе, чтобы выкормить вас обоих, обеих, обогреть, спасти, помочь бескорыстно, ничего взамен не прося, просто так!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ай, старая история… Тысячу раз… Ну, что дальше?

РОЗА БОРИСОВНА. Нет, нет, Кирочка! Я не хочу попрекать куском хлеба тебя или твою маму, Эллу Юрьевну! Не спорь, Кирочка, не спорь со мной!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я не спорю, не спорю…

РОЗА БОРИСОВНА. Твоя мама и ты, Кирочка, для меня – родные люди, хотя мы с вами и не родственники! Но я хотела бы, чтобы у других людей были такие же отношения между родственниками, как у нас с вами! Кира! Я пришла к тебе!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Господи, какой тон! Заговорщик, корсар… Я не буду вас слушать, не буду, не буду, не буду, не буду!

РОЗА БОРИСОВНА. Послушай, Кира! И не спорь, не спорь со мной! Твоя мама только что сказала мне по телефону, что ты – дура!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я не буду вас слушать!

РОЗА БОРИСОВНА. Я ей сказала на это: «Ну и что? Что? Ведь ей тоже хочется любви, счастья!». Да, да, Кирочка, не спорь, хочется! Хочется! Я вижу по твоим глазам, вижу! И я должна тебе сказать, Кира, что я тебя одобряю! Молодец! Ты – молодец! Классно!

Пауза

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Оля-ля. Классно?

РОЗА БОРИСОВНА. (захлёбываясь от радости.) Конечно, классно! Не спорь! Не спорь со мной! Я старше тебя, Кирочка! Я признаюсь тебе, Кирочка, что любить хочется всем, всему живому и не живому! Цветку, воде, луне, кошке! Всем! Ты знаешь, у меня совсем недавно был любовник! Да, да, да! От него невероятно пахло! Немыслимо, невообразимо, неотразимо! Какой-то невероятный од-э-ко-лон… «Ожён», кажется. «Для вас, а может быть - для него!». На нём так было написано, на флакончике! Ха-ха-ха! Красненький или зелененький – я не знаю, не спросила, постеснялась! Но у меня от этого запаха голова кругом шла, я падала в обмороки! Ты знаешь, Кирочка, я перевернула подушку и таким образом сохранила его запах! Запах его тела! Теперь иногда переворачиваю подушку той, другой стороной и нюхаю, нюхаю, нюхаю, нюхаю, нюхаю, вспоминаю нашу ночь! О, Кирочка, это было нечто – не спорь со мной! А до этого, Кирочка, у меня был еще один любовник. Но с ним я рассталась. Это была трагедия. Понимаешь ли, вечером, перед тем, как ложиться спать, он уходил в ванную комнату, мыться. Возвращался оттуда, и от него пахло тем дезодорантом, который стоял у меня на полочке! Моим дезодорантом, представляешь? Пользовался! Это было ужасно! Меня затрясло, заколотило в первый раз! Я была почти в истерике! Но это повторялось и повторялось! Я представила себе, что он подставляет свою волосатую грудь под струю моего – моего! – дезодоранта и меня чуть не вырвало! Ужасно, Кирочка, ужасно! Но самый замечательный любовник у меня был перед войной. В сороковом году. В тот год у меня умерли родители…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Все четверо.

РОЗА БОРИСОВНА. Да, да. (пауза.) Что?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Какая гнусь то, что вы говорите. Вам не стыдно нет? Вы – старая. Старая. Прибежали сюда собирать сплетни? Дома нечем заняться. Боже… У вас ноздри раздуваются от вожделения. А в ноздрях – волосок. И на родинке, которая на носу – белый волосок…

РОЗА БОРИСОВНА. Я вырываю каждую неделю… Родинки – к счастью.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Гнусная старуха… Вы – старуха! О чем вы болтаете? Что вы можете понимать в моей любви? Что? В моей чистой, возвышенной, девственной, кристальной любви? Думаете, я вам открою сердце, да? Буду вываливать перед вами свою душу? Чтобы вы в ней копошились своими грязными лапами? Не выйдет. Не выйдет, дорогая наперсница. Не выйдет. Не лезьте не в свое дело… Понятно?!

Кира Евгеньевна уходит в другую комнату. Входит с улицы Элла Юрьевна. Отпускает Шарика с поводка, тот прячется в ванную комнату. Роза Борисовна сидит, в кресле, опустив голову.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Роза Борисовна? Вы здесь? Что вы…

РОЗА БОРИСОВНА. Элла Юрьевна, напоите меня чаем? Я купила в гастрономе колбаску, печенье, хлеб…

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Зачем вы ходите в гости со своими продуктами, Роза Борисовна? У нас всё есть.

РОЗА БОРИСОВНА. Вы дадите мне чаю?

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Что за человек… Идемте на кухню… Господи, каждый день одно и тоже, одно и тоже…

Элла Юрьевна проходит на кухню, гремит чашками.
Роза Борисовна сидит в кресле, не двигаясь.

РОЗА БОРИСОВНА (тихо, в сторону ванной). Шарик… Шарик… Шаричка… Шарик… Бедный Шарик… Бедненький Шарик… Старенький… Шарик, Шарик… Бедный Шарик… А где Чапачка? Шарик? Ты помнишь Чапачку, Шарик? Шарик… Шарик… Вы с ней жили дружно… Кошка и собака… Собака и кошка… Бедная Чапанька…

Тяжело шаркая ногами, пошла на кухню.

Звонок в дверь.

Кира Евгеньевна бежит в прихожую. Открывает широко входную дверь, но тут же захлопывает ее прижимается к ней спиной.
На темной лестничной площадке на мгновение озарилось лицо Смерти – череп.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (тихо, в ужасе). Не надо… Не надо… Зачем это…. Я не хочу…

ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Дай два рубля! Дай! Дай! Два рубля! На такси!

Кира Евгеньевна приоткрывает дверь. На площадке стоит Вадим. Хохочет, размахивает маской Смерти. Вадиму двадцать пять лет. Он высокий, стройный и обаятельный молодой человек. Красота актерская. Есть в нем сила, притягивающая к себе. Вадим стоит на пороге, упершись руками в косяки двери. Хохочет, глядя на Киру Евгеньевну.
Та долго не может понять, как произошла метаморфоза, смотрит на Вадима, хихикая, лезет в карман пальто, которое висит на вешалке, достает из кошелька деньги, дает Вадиму. Растерянность Киры Евгеньевны забавляет его все больше и больше и вот они уже вместе хохучут, стоя в открытых дверях, хохочут, хохочут. Долго смеются. Как перед смертью…
Темнота.

2 картина

Та же квартира. Прошло полчаса. Элла Юрьевна и Роза Борисовна молча пьют на кухне чай. В гостиной на диване сидят Вадим и Кира Евгеньевна.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты поразил меня еще тогда, в первый наш вечер… Помнишь?

ВАДИМ. Я знаю, ты уже рассказывала.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я еще раз хочу! Тогда, в первый вечер, когда я зашла к Людмиле и попала вдруг на великую пьянку – вы праздновали у нее дома премьеру! Твой мэтр Людмила Ивановна – моя старая знакомая, мы с ней познакомились, когда ездили по великой русской реке Волге! Она странная, мы с ней несколько раз были в ресторанах… Но это не важно. Вы праздновали премьеру своего народного театра и в вашу компанию попала я, совершенно посторонний человек, но – заметь! – очень коммуникабельный человек! Я сразу же вошла со всеми в добрые отношения! Все – перепились! Ты – нет. Сидели, разговаривали. Все матерились, ты – нет. Эта Людмила Ивановна поощряет такую раскованную речь своих студийцев, говорит, что это их раскрепощает! Ах, как все ужасно матерились, у меня уши вяли! (хохочет.) И я тогда спросила громко… Меня страшно волнует этот вопрос, Вадим, я у всех спрашиваю… Я спросила: «Как вы думаете, нравственен ли наш народ?». Никто не слушал меня, все что-то кричали, а ты – ты ответил! Ты помнишь, что ты мне ответил?

ВАДИМ. Конечно. Я сказал тебе: «Посмотрите себе в душу. Если нравственны вы, то и народ наш нравственен. …». Пойдем в ту комнату?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Сейчас, сейчас! И это меня так поразило, так потрясло, что я взглянула на тебя совсем иначе… Нет, ну я вначале, конечно же, выделила тебя из всей этой толпы – орущей, прыгающей… Но сначала я думала: просто смазливая мордашка и всё… А ты – ты умница! Ты даже сам не представляешь, какая ты все-таки умница! Какая ты прелесть! Я сказала себе тогда, на минутку задумавшись: «Да. Да. Народ нравственен. Нравственен!». Хотя в этом-то я никогда не сомневалась!

ВАДИМ. У меня смазливая мордашка? Да? Скажи? Ну! (смеется.)

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, ты божественно красив! Аполлон! Адонис! Как ты красив, если бы ты знал… Немыслимо! Но для меня важнее твоя внутренняя красота! Нельзя! Там мама и ее подруга, они могут услышать…

ВАДИМ. Мы не маленькие дети….

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Маленькие, маленькие, малюсенькие дети, детки, ребятки…

ВАДИМ. Ну, почему?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нельзя, нельзя… Потом, потом… Ночью, ночью, есть ночь и есть день, нельзя, миленький, нельзя, ни в коем случае нельзя…

ВАДИМ. Две недели ночей и только обещания… Неужели нельзя? Когда же можно-то будет?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Помолчи, помолчи, не говори ничего, не надо, не разрушай… Успеешь, милый, успеешь, ты все успеешь… Сейчас посмотрим телевизор… Сейчас по первой программе будет «Тимур и его команда», очень, очень, очень интересно….

Вадим шумно выдохнул. Вытянул ноги, закинул руки за голову, смотрит на люстру.

ВАДИМ. Какие потолки у вас в квартире огромные… Столько воздуха…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не у вас, а у нас. У нас! Ты переедешь ко мне сюда завтра же. Понимаешь, да? Завтра же. Если тебе психологически трудно сразу, вот так перевезти вещи из общежития, то можешь не перевозить… Потом, постепенно, не сразу, по частям перевезешь… Как всё замечательно складывается! Но на будущий год ты обязательно поступишь в институт! Станешь актером, тебя будут узнавать на улице! Какое счастье! Я не понимаю, почему ты раньше не поступил? Они там сидят в комиссии безглазые! Ничего не видят! Ничего, годик поработаешь, еще годик, а потом – на широкую дорогу! Хватит сторожить зоопарк!

ВАДИМ. А что – мне там нравится. Не пыльно. Звери – очень милые ребята. С ними спокойно.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Там такая вонь – жуть!

ВАДИМ. Все равно. Где бы ни работать, только бы не работать. Милая халтурка. Два дня дома – третий на работе. Сиди, читай. Ты же знаешь, цель моей жизни – театр.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты добьешься цели! Верю!

ВАДИМ. (встал, пошел по комнате.) Знаешь, я всю жизнь мечтал снять фильм глазами маленького котенка. Ну, вот представь себе: он смотрит на мир, на эту огромную квартиру своими глазешками-пуговками, на кресло, на диван, на люстру и ему всё-всё кажется таким необъятным, громадным! И как ему страшен этот мир! Он смотрит на огромные руки, которые гладят его, на стол, на то, что под столом… У-у-у, как это всё интересно…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Милый, милый мой… Мой милый… Какой ты тонкий, глубокий, чистый… Котенок… Котеночек мой… Красавчик… Красавец… Я никогда, никогда не видела людей, которые бы так тонко чувствовали всё, никогда… Дай, я прижмусь к тебе, котеночку моему… Ты правда меня любишь? Правда?

ВАДИМ. Да. Правда! Очень.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, нет, нет!

ВАДИМ. Правда, правда! Очень, очень!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, нет, нет! Это не правда! Потому что я сильнее люблю тебя! Сильнее! Жарче! Зачем ты меня так напугал, глупенький? Я так боюсь смерти, так боюсь болезни, так боюсь, так боюсь…

ВАДИМ. Прости меня, милая…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (высвободившись из объятий Вадима.) Какой идиот поставил сюда этот цветок?

Встала, прошла к подоконнику, взяла горшок с геранью, поставила на пол.

Он загораживает свет, нет тепла! Дура… Боже мой, Вадим, как я люблю солнце, свет, тепло… Так бы всю жизнь и грелась под его лучами… Смотри, какой закат, солнце уже уходит, скоро совсем скроется… Какая красота! Ты знаешь, в прошлой жизни, если верить в переселение душ, я была кошечкой… Да, да, да! Такой маленькой, беленькой, пушистой кошечкой! (пауза.) Чапанька моя! Чапанька моя! Моя любимая подруженька! Знаешь, как мне жалко мою кошечку! Чапанька моя! (всплакнула, и почти сразу же говорит весело:) Скажи, ты веришь в то, что все мы живем вечно, только время от времени превращаемся в разные вещи или существа?

ВАДИМ. Верю. Вот я раньше был голубем.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Голубем! Голубем! Как здорово! Почему ты так думаешь?

ВАДИМ. Я все время во сне летаю. А сейчас – и наяву. Пойдем туда, скорее, пойдем…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не надо…

ВАДИМ. Ну что ты мучаешь меня, как девочка какая, ей Богу, что, что, что…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не надо, не надо, не разрушай всё… Еще не время… Ночью… Потом… Скажи, милый, почему ты тогда, в тот первый вечер пошел меня провожать? Я тебя понравилась, да? Ну, только честно?

ВАДИМ. Да. Ты попросила меня проводить. Нам с тобой было в одну сторону…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. А Людмила Ивановна? Она так смотрела на нас, когда мы собирались, в прихожей? Она хотела, чтобы ты у нее остался? У тебя с ней ничего не было, говори, быстро?

ВАДИМ. Ну что ты такое говоришь! Она старше меня в два раза! Если не больше!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Понимаю. Понимаю…

ВАДИМ. Я ее уважаю. Она хороший руководитель, грамотный. Много знает о театре. Но она – духовно состарилась.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. О, как ты замечательно сказал! Как ты сказал! Просто поразительно, что ты сказал! Милый мой, любимый, можно, я поцелую тебя! Всегда рядом, всегда с тобой, всегда рука об руку, помогать тебе…

ВАДИМ. Ты поможешь мне? Знаешь, у меня такая зыбкость под ногами, мне так трудно… Нет почвы, понимаешь! Я не могу стоять, опереться на что-то дышать свободно… Я все чего-то боюсь, пугаюсь… Я зажат, вот как это называется! Отец и мать там, дома. Я им написал, что поступил, учусь. А сам по знакомству – в общагу, устроился сторожем… Дома не хочу, там маленький театр, маленький город, маленькая квартира, братья, сестры… Ну их. Столько лет после армии на фабрике… Скучно. Я здесь должен жить. Я уже взрослый человек, мне надо устраивать жизнь навечно, основательно. Общага, зарплата, занятия во дворце этом, неустроенность эта – всё меня зажимает, всё… Я не могу грудь расправить…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я помогу тебе… Я всё сделаю, что в моих силах… Ты всего добьешься, обещаю…

ВАДИМ. Пойдем туда, скорее, скорее, пойдем…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я не могу… Нужны слова какие-то…. Вадик, миленький…

ВАДИМ. Какие слова… Всё ясно… Мы любим друг друга! Нельзя же так…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты женишься на мне? Обещаешь?

ВАДИМ. Конечно, конечно, конечно….

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не спеши, не торопись, это делается не торопясь, не спеши, мой мальчик…

Вадим схватил Киру Евгеньевну, уносит в дальнюю комнату.
Пауза.
Роза Борисовна и Элла Юрьевна идут в гостиную.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Зачем держать дома столько барахла? Отнесите в комиссионку. Вы закопались в нем с головы до ног. У вас много нового. Сейчас мода возвращается. Вам дадут хорошие деньги. Зачем сидеть на этом добре? Шубы съест моль, моль… У вас нет родственников. Кому достанется всё? (пауза.) Нет никого.

РОЗА БОРИСОВНА. Дверь хлопнула. Они ушли. У вас тоже нет родственников.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. У меня есть дочь!

РОЗА БОРИСОВНА. Я вижу.

Элла Юрьевна проходит дальше, в третью комнату. Роза Борисовна у двери снимает тапочки, собирается. Элла Юрьевна вернулась в гостиную. Встала у окна. Молчит.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Нужно всё, всё, всё отнести в комиссионку. Сдать и получить деньги. И на эти деньги покупать себе всё, что нравится – еду, одежду, меха, золото. Всё, что твоя душа пожелает, всё, что ты хочешь…

РОЗА БОРИСОВНА. Я уже ничего не хочу…

В гостиную врывается Кира Евгеньевна, кричит Элле Юрьевне, переходя на шепот.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Чтоб ты ноги протянула, ведьма! Господи, забери ты ее к себе, забери! Я свою личную жизнь не могу устроить из-за тебя! Что ты ходишь, что ты подглядываешь, чего тебе надо! Подлая!

Хлопнув дверью, опять ушла в дальнюю комнату.
Пауза.

РОЗА БОРИСОВНА. Ничего не буду сдавать. Вдруг я стану совсем старой, не буду, не смогу ходить? Буду расплачиваться с сиделками своими вещами. Буду знать твердо, что вещи мои – у этого человека, а не у кого-то другого. А к кому они попадут через комиссионку? Не знаю. Пусть всё будет пока дома. Ничего не сдам. Вы – можете сдавать. Ваше право.

Улыбнулась, быстро и неслышно вышла в двери. Элла Юрьевна все так же стоит у окна.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Роза Борисовна, скажите, как я так быстро состарилась, как я постарела? Когда это? Все вокруг умирают… Никого не осталось. Мама умерла… Ругалась я с ней, ссорилась, по молодости, а сейчас так хочется иногда с ней увидеться, поговорить… Так хочется, так хочется… Почему всё так быстро кончилось? Почему все так быстро умирают? Я работала секретаршей в институте… Анна Ивановна, наш бухгалтер, каждый день здоровалась со мной, чай пили вместе всегда в обед, разговаривали, звонили друг другу… Она умерла… Давно уже… Лидия Сергеевна, моя ровесница, работала начальником отдела – тоже моя подружка – она умерла два года назад. Куда они все ушли, куда делись? На кладбище лежат? Нет, не там они. Не верю… А где же они? Где? Все умирают, Все, Все, все…. Почему всё так быстро кончилось, прошло, перестало существовать. Роза, скажи, скажи мне, почему. Почему?

Повернулась к двери. Молчит.
Прошла к дивану, села. Из ванной вышел Шарик. Лег у ее ног.
За окном с воем пронесся троллейбус.

Затемнение.

3 картина

Прошла неделя. Вечер. Элла Юрьевна сидит все в той же позе на диване. Смотрит в пол. В комнате горит настольная лампа. Шарик лежит у ног Эллы Юрьевны.

ЭЛЛА ЮРЬЕВНА. Шарик… Шарик… Шарик, я скоро умру. Не давай ей блудить, Шарик… Не давай ей… Ты следи за ней, Шарик… Расскажешь мне потом… Следи крепко, не давай ей блудить… Ты слышишь меня, Шарик?

Элла Юрьевна встала, пошла на кухню. Часы пробили десять. Шарик повилял хвостом, ушел в ванную.
Элла Юрьевна села на кухне у стола, молчит.
Пауза.
Открывается входная дверь. Появляются Кира Евгеньевна и Вадим. Она в зеленом платье, он – в новом костюме.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (разулась.) Пойдем туда, быстрее, быстрее… Весь этот отвратный фильм я только и ждала этой минутки, когда мы будем, наконец, вдвоем… Ну, идем, я вижу, ты ведь хочешь…

ВАДИМ. Ален Делон – хороший артист.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты – лучше! Идем, идем…

Тянет Вадима за руку, тот упирается.

ВАДИМ. (смеется.) Надо выпить чаю, съесть чего-нибудь, я проголодался….

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Береги фигуру… Бери пример с меня… Смотри, все высокие мужчины склонны к пузу. Ты только представь себе – у тебя будет пузо. Вот такое, к старости! А? Ты и – с пузом!

Хохочет, прижимается к Вадиму.

Ну, идем спать? Идем?

ВАДИМ. Кстати, насчет спать. Кира, я тебе должен сказать вот что… Не мое, конечно, дело, путаться в ваши дела, но твоя мама… Ох, твоя мама! Ох!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что – мама?

ВАДИМ. Да нет, я тебе не хотел даже говорить, но как-то я не привык к такому, чтобы меня рассматривали, так сказать. Причем, в таком виде…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что за намеки? Говори, ну?

ВАДИМ. Вот уже трижды – трижды! – я просыпаюсь от… От бешеного взгляда твоей мамы! Она так смотрит, словно хочет меня убить! Или тебя! Или нас обоих – я уж не знаю…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Как это?

ВАДИМ. Очень просто. Она приходит ночью и стоит в дверях. «В дверном проеме незадернутых гардин». Стоит, смотрит. На тебя и на меня. А мы с тобой – голые. Она – смотрит. Мало? Я уж вчера ночью, после всего, одел плавки, ее дожидаясь. Чтобы приличнее выглядеть. Стыдно! И точно – угадал. Она опять пришла. А ты спишь. На пожарника сдаешь.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Это правда? Тебе не приснилось? Неужели она… Зачем ей? Я ее сейчас убью!

ВАДИМ. Ну-ну. Тихо. Сядь. Я это к тому, что она постепенно, к старости, выживает из ума, впадает в маразм. Она может сделать все, что угодно. И ее никто не засудит. Кира, она может прирезать. Надо спрятать все режущие и колющие предметы. (смеется.) А то, не дай Бог…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (ходит по комнате.) Это просто какой-то кошмар. Ужас какой-то. Что с ней делать? Может, в дурдом сдать? Чокнулась! Бесстыдница! Как ей не совестно, старуха ведь уже. Ужас! Ужас! Она тебя испугала? Еще бы не испугаться ее! Представляю…

Пауза. Кира Евгеньевна усмехнулась, куснула губу.

А мы, наверное, с тобой хорошенькие, а? Ну, когда совсем нагишом, ага? Ах, представляю картинку! Я купила тебе подарочек! (порылась в шкафу, выкинула сверток.) Держи! Блеск! Ты – загорелый, а они – беленькие! Трусики! Трусики-шмусики! Тебе пойдет! Можно сниматься на рекламу! Померяешь сегодня же, при мне! Я оценю!

Хохочет.

ВАДИМ. Ну, зачем ты тратишься? Что я, без трусов хожу? Это ведь личная деталь, я уж сам… (смеется.)

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет уж, оставь! Это наша общая деталь! Так что – не надо мне!

Хохочут.
Кира Евгеньевна пошла на кухню.

Почему не включаешь свет? Темно ведь… Неужели копейки экономишь? Это уже никуда не годно… Поставь нам чайник. Мы проголодались. Мама!

Включила свет на кухне. Элла Юрьевна сидит, положив голову на руки.

Иди к себе в комнату, горе ты мое… Ну, понятно. По ночам не спишь, вот и заснула здесь, сидя. Ну, вставай, вставай, иди, иди уже, мы тут будем чай пить!

Взяла руку Эллы Юрьевны, потянула к себе
Рука безжизненно падает.
Кира Евгеньевна, раскрыв рот, испуганно пятится в коридор. Пришла в гостиную к Вадиму. Тот сидит в кресле, листает книгу, зевает.

ВАДИМ. Послушай, Кира… Сядь сюда, ко мне… Ты знаешь, я хочу попросить тебя об одном деле… Пойми меня правильно… Ты ведь знаешь, какой я добрый ко всем, всем хочу сделать что-нибудь приятное… Ну вот. У тебя такая огромная квартира, в центре… Нет, не то. Короче говоря, мой один знакомый, земляк, я его тут случайно встретил, так вот – он мается без жилья. У него прописка есть, ему сделали. Женя его зовут. Месяц – и он найдет себе комнату. Пусть пока он поночует у нас? Совсем немного?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Как – поночует?

ВАДИМ. Ну, поживет немножко. Вот здесь, на диване. Ему только на ночь. А днем он не будет мешать. Он работает в вагоне-ресторане. Ну, если два раза в неделю придет, то и слава Богу. У него деньги, продукты. Представь себе, что это родственник из деревни приехал и с ним надо мириться – не выгонишь ведь. Ему надо помочь, Кира, а? Я уже пообещал, что поможем. А что – хватит места. В той комнате – мы, в этой – он, а там – мама…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Мама умерла…

ВАДИМ. Правда? Ты серьезно? Шутишь?

Вадим быстро идет на кухню. Смотрит на Эллу Юрьевну, трясет ее за плечи. Испуганно отступает в коридор. Выключил свет на кухне. Вернулся в комнату.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что?

ВАДИМ. Действительно. Правда… А я подумал – ты шутишь…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что ты говоришь?! (кричит.) Что-о-о-о?! Разве можно так шутить? Можно? Ненормальный! Кретин! Дурак! Мама, мама, мамочка моя, господи, мамулечка, миленькая моя! Что это за год такой проклятый, что за год, что, что, что?! Я всех хороню, всех, всех! Чапачка умерла весной, теперь – мама! Господи, бедная моя мама, мамочка, бедная моя, бедная, бедная! Господи, я ничего не соображаю! Надо что-то делать, Вадим, Вадимчик, миленький, делай что-нибудь, быстрее!

ВАДИМ. Теперь некуда торопиться. Фу-у-у… Я сяду… У меня у самого нервы сдали… Фу-у-у… Как страшно… Аж сердце запрыгало… Фу-у-у….

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Тебе плохо! Плохо! Миленький, вот таблетки, быстрее, возьми, выпей, скорее, ну, ну… (Роется в коробках под телевизором, лихорадочно ищет пузырьки.) Пей! Стой! Надо запить…

Вернулась на кухню.

ВАДИМ. Не надо ничего! Не надо! Сядь!

Сели рядышком на диван. Молчат.

Сейчас… Вызовем машину… Черт, голова кругом пошла… Как это неожиданно… Черт… Надо сообщить всем вашим родственникам, друзьям…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Родственников нет… Никого нет… Мы одни на всем белом свете! Ты у меня один – больше нет никого родственников! Ты меня не бросишь в трудную минуту? (плачет.)
ВАДИМ. Кира, Кира, ну хватит, хватит…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Боже мой, Боже мой… Я никак не могу в себя прийти… Я встать не могу… Надо позвонить Розе Борисовне, она была ее лучшая подруга… Еще кому-то надо позвонить, позвонить, позвонить, ничего не помню…
ВАДИМ. Завтра, завтра утром… Зачем пугать людей перед сном? Завтра сообщим всем. Всем позвоним. А то прибегут сейчас, натопчут, будут кричать… Фу-у-у… Сейчас я вызову машину, сейчас… Фу-у-у…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Бедная мама… Бедная моя мамочка… Она не видела счастья всю жизнь… И умерла вот так, сидя, за кухонным столом… Бедная моя… Отец бросил нас, давно, я его даже не помню… Он, говорят, и умер давным-давно… Потом у меня был отчим, но с ним маме не было счастья… Это его всё, квартира, мебель…. Он был большим человеком… Умер тоже давно, от рака… Я его не любила, хотя он мне сделал много хорошего, и в институт архитектурный устроил, и работу потом нашел… Мама вечно работала, работала, работала, работала… До пенсии каждое утро уходила на работу, каждое утро к восьми и приходила в пять. И дома стучала на машинке, зарабатывала деньги… Хотя могла бы и не заниматься этим… Просто привыкла всю жизнь работать! Труженица ты моя! Она всё хотела дождаться внуков и нянчить их, всю дорогу корила меня, всё пилила меня… Бедная, бедная моя мамочка! Несчастная ты моя! Отлетела ее душа к Богу! Отлетела к Господу! (Перекрестилась.) Где-то тут у меня был черный платок, погоди, найду… я его дарила мамочке два года назад… Господи, как ужасно, как всё ужасно… Как же я теперь буду одна, как, как, как?! Я не вынесу этого, не вынесу!
ВАДИМ. Кира, Кира, перестань… Хватит. Ты не одна. А я? Меня ты уже не считаешь за человека, да? Ну, глупенькая, миленькая, хорошенькая… Не плачь. Ты не одна! Мы вместе! Нам надо оформить наши отношения, как следует, в паспорте чтоб было… Ты не одна! Пустим в одну комнату Евгения, будет веселее и тебе, и мне… Я ведь тоже привык как-то к Элле Юрьевне… Хорошая была старушенция. Очень хорошая. Чистая, опрятная… Всегда – обед, ужин… Всё аккуратно. Жалко. Очень жалко женщину…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (рыдает.) Ты не любил ее! Только что ты ее ругал, ругал! Ты черствый, злой человек! Тебе она была совершенно безразлична! Злюка, злюка!
ВАДИМ. Ну ведь я же не знал, Кирочка, не знал, что так вот все обернется, быстро, вдруг, сразу… Если бы я знал…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (пошла на кухню). Я любила ее! Я любила маму! И теперь я совсем одинока, совсем! Одна! Одна!
ВАДИМ. (удерживает Киру.) Ну-ну, успокойся, не надо, спокойнее, Кира, Кира…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Надо что-то немедленно делать…. Немедленно! Что ты сидишь без дела? Ты ведь мужчина, ты должен действовать! Хватит сидеть! Не надо, не трогай меня…
ВАДИМ. Тихо, тихо…
КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не надо…

Вадим целует Киру Евгеньевну, обнимает, стаскивает с нее одежду.

Ну, что ты делаешь, зачем? Там – мама… Нельзя…

ВАДИМ. Сейчас я вызову машину… Только пожалею свою маленькую девочку, приласкаю ее, успокою… Ну, успокойся, моя милая, дорогая, единственная, только один поцелуй и мы вместе пойдем вызывать машину, вместе пойдем вызывать…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Осторожнее, не так… Мама, мамочка моя…

В ванной комнате завыл Шарик.
Темнота.
Занавес.

Конец первого действия.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

4 картина
Между первым и вторым действием прошло три месяца.

Наступила осень. На дворе конец сентября. В окна видны желтые листья тополей и кленов.
Та же квартира. В ней произошли на первый взгляд серьезные изменения. Даже обои переклеены, но, видно, в середине работ хозяева расстались с этой затеей и потому половина стен одного цвета, половина – другого. Мебель сдвинута, переставлена по-новому. Но, в сущности, всё осталось на своих местах. Открывается входная дверь. Пришла с улицы Кира Евгеньевна. Сняла плащ. Она в желтом платье. Поставила зонтик сохнуть. Прошла в комнату, села на диван, осмотрелась так, словно видит всё в первый раз. В руках у Киры Евгеньевны огромный букет цветов. Вадим в ванной, умывается, журчит вода. Вышел в коридор – полы халата развеваются – халат на голом теле.

ВАДИМ. О, привет. Как дела? Что рано.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (подняла с пола носок.) Что – это?

ВАДИМ. (ковыряет в зубах.) Носок. Женькин, наверное.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Женькин? (пауза.) Носки валяются. Носки по комнате валяются. Узнаю тебя, мой великий русский народ. Он вонючий.

ВАДИМ. Неправда. У него ноги не пахнут.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (кричит.) Кто заберет эту мерзость?!

Бросила носок в угол.
Вадим что-то поет. Шаркая ногами, проходит мимо Киры Евгеньевны в спальню.

(повысив голос.) Молодой человек! Может быть, вы соизволите как следует одеться, черт побери! Перед вами как никак – женщина! Что за хамство?

ВАДИМ. Ладно тебе.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что значит – ладно тебе? Что значит – ладно тебе? Что это значит? Что это за слова такие? Что всё это значит – ладно тебе?!

ВАДИМ. Не ори. Не ори, сказал. Не ори. Придет и вопит, вопит, вопит во всю глотку. На работе плохо, я виноват. Иди с ними разбирайся, не со мной. Хватит, хватит!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нахал, подлец! Что это за слова ты мне говоришь? Кому ты их говоришь, негодяй?! Мне?! Мне – такие слова?! Я как проклятая сижу на этой работе от звонка до звонка, у меня трудная работа, я руковожу мастерской, у меня под началом тридцать восемь человек, я прихожу домой и выслушиваю такие слова! Я получаю в месяц двести двадцать рублей! Твои восемьдесят рублей, которые ты получаешь за то, что читаешь на работе книжки и спишь – я не вижу! Как ты смеешь так со мной разговаривать?!

ВАДИМ. Послушайте, Милитриса Кирбитьевна, заткнете ли вы в конце-то концов свое хайло?! Или нет?! Заткнете?! Нет?! Опять не с той ноги встала, а виноват во всем – я, я!

Кира Евгеньевна кинула букет на диван. Пошла в прихожую, нашла веник, принялась подметать в комнате пол.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Домработница пришла, домработница! Подвиньтесь! Везде беспорядок, баре загадили все, засрали, а она убирает, она должна убирать, это ее обязанность, долг, ведь каждую ночь с ней рассчитываются! Ее, такую развалину, обслуживают, и она должна в ножки всем кланяться за то, что тут в ее квартире гадят! В ее, кстати, квартире, в ее личной, не чьей-то! И она должна в благодарность, что ее обслуживают, мыть здесь, убирать, выслушивать попреки, брать, оскорбления! Она слушает и слушает, она слушает и работает, она молчит, она только благодарит за то, что ее, слава богу, не бьют! Пока не бьют, но скоро, видно, ее начнут мутузить!

Кинула веник, выпрямилась.

Вон – из моего дома! Вон! Вон! Кому сказала! Забирай свое тряпье, нищий красавчик и уматывай отсюда! И не забудь снять мой халат, он тебе в коленках жмет! На свой халат себе еще не заработал, а туда же! Ты – шизо, натуральное шизо!!

ВАДИМ. (из ванной) Ты сама вшивая!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Забирай свои манатки, прихвати шмотье своего мерзкого друга и вон, вон, вон, чтоб я вас обоих больше никогда здесь не видела, даже на пороге, даже на лестничной площадке, даже у подъезда! В радиусе семнадцати с половиной километров! Вон, вон, вон, вон!

Вадим быстро вышел из ванной. Снял халат.

ВАДИМ. (спокойно.) Пожалуйста. Ради Бога. Найдем без вас. Пожалуйста. Если вы так просите.

Прошел в комнату, рванул дверцу шкафа, выхватил свой костюм, начал одеваться.

Хватит. Хватит. Ты права. Я уйду. Совсем уйду! Мне надоело это всё. Надоело! Девочка! Истерики закатывает через день да каждый день. По любому поводу. То слезы, то сопли. Почему я всё это должен выслушивать, почему? Хватит. Мне надоела твоя наглая ложь, твое вранье. Мне надоели оскорбления, попреки куском хлеба. Ухожу назад, в общежитие. Ничего мне от тебя не надо. Нечего мне тут делать. Всё!!!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Вранье?! А-а, вранье?! Интересно, кто же из нас двоих постоянно врет – я или ты? Ты ходишь до полуночи Бог знает где, говоришь, что тебя попросили подежурить в зоопарке! Я была там – там тебя нет! Врешь! Таскаешься, наверное, со своими грязными шлюхами, скоро принесешь заразу в мою постель, если только уже не принес, а виновата я, да?! Ты лжешь, опять лжешь, когда говоришь, что ходишь на занятия в свой народный театр!

ВАДИМ. А-а, так ты еще и следишь за мной?! Ясно!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Людмила Ивановна говорила мне, что ты уже месяц не появляешься там! «Театр – цель моей жизни!». Вот она – твоя цель! Ты думаешь, я ничего не узнаю про твое вранье?! Все узнаю, голубчик, у меня везде свои агенты! А я – как белка в колесе… Что я вру? Что? Ну, скажи, что я тебе наврала?

ВАДИМ. Все врешь. Все. От начала до конца – всё. Все играешь во что-то! Артистка! Придуриваешься! Фальшиво, мерзко, ничтожно! Господи, поменяла паспорт себе – убавила полтора года! Стыд-позор какой! Я все узнал, мне всё о тебе сообщили, у меня везде свои люди, агенты! Что изменилось, что?! Помолодела?! У тебя было два мужа и оба не выдержали, сбежали от тебя, сбежали! Мало того! Никакая ты не Кира! Тебя зовут Фрося! Гундося! Придумала имечко, поменяла паспорт, позор! «Электрификация» – лучше! Ходишь в панаме, как обезьяна Эллис из «В мире животных!». Молодишься! Противно! Желтое, зеленое, красное платья! А с этим моргом, с этими деньгами, зубами… Ужас! Ничего святого! Мать родную свою…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. А-а! Вот как?! Надо было оставить, чтобы в земле сгнило, так? Ведь все эти деньги ушли на тебя, на твои тряпки, на твою жратву!

ВАДИМ. А зачем ты соврала, что тебе на работе дали большую премию?! Я не знал! Я бы ни за что не стал бы на эти деньги, ни за что, кусок в горле застрял бы! Нет уж, извини, я больше так не могу… Это может кому угодно надоесть!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Иди, иди, иди. Не забывай здесь свое барахло. Все забирай, все! Мне ничего не надо твоего, ничего! Приоделся тут у меня, молодец! Это забирай, это, это! Иди, иди, катись колбасой!

Вадим оделся, идет к двери.

ВАДИМ. (поклонился.) До свидания!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Всего доброго! До свидания! Приятно было познакомиться! Прощевайте, сударь! Вали!

Вдруг бросилась на колени, обхватила ноги Вадима, визжит, что есть силы:

Не пущу-у-у! Вадим, миленький, не бросай меня, не бросай! Не покидай меня, не надо, прости меня, дуру, прости! Я больше не буду! Не буду-у-у-у!!!…

ВАДИМ. (вырывается.) Нет, нет, нет… Всё, всё. Разговоры окончены. Ты меня так оскорбила, так оскорбила… Нет, нет. Мне надоело. Пусти меня, не уговаривай, пусти, пусти…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, нет, нет! Вадик, прости меня, милый мой, любимый мой, прости, не бросай меня одну, не бросай! Если ты меня бросишь, то я сегодня же повешусь в ванной! Брошусь с балкона вниз головой! Напущу газу и умру! Я сделаю это, сделаю, сделаю! И напишу предсмертную записку, что ты, ты, ты, ты во всем виноват! Ты виноват в моей смерти! Записку положу в конверт, и отправлю тебе на работу, в газету, в «Правду», в «Огонёк»! Не покидай меня, Вадик, не надо, прошу тебя!!!

ВАДИМ. Перестань, перестань… Ты этого никогда не сделаешь… Не надо, прошу тебя…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Сделаю, сделаю, сделаю, тебе на зло сделаю! Боже мой, у меня с сердцем стало плохо, я сейчас умру, умру… Люди! Помогите мне кто-нибудь! Люди-и-и!…

ВАДИМ. Тихо, тихо, тихо…

Вадим взял Киру на руки, отнес на диван. Уложил. Сходил на кухню, принес воды. Кира выпила. Рыдает.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Господи, Господи, Господи… Какая я несчастная… Какая я несчастная…

ВАДИМ. Ну-ну. Успокойся. Ты сама виновата. Тут кто угодно может выйти из себя… Ну-ну.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Милый, прости меня. Прости, прости! (целует Вадиму руки.) Господи, какая я дура! Почему так в жизни всегда получается, что самым родным, самым любимым людям мы делаем больно! Больнее всего именно самым любимым! Будто они виноваты! Прости меня… Ты же знаешь, у меня такая тяжелая работа – это не мастерская, а скоты, скоты… Скот на скоте сидит и скотом погоняет… Они кого угодно выведут из себя! Я злюсь вымещаю на тебе, говорю тебе гадости, но я люблю, люблю тебя, люблю! Только тебя! У меня в жизни остались только два любимых человека – ты и Шарик! Больше никого нет на всем огромном свете, никого! Прости меня, милый! Ну, скажи, скажи скорее своими сладенькими красненькими губками – ты меня простил? Ты простил свою киску?

ВАДИМ. Да. Все в порядке.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, ты дуешься, я вижу. Ай, я легла задницей прямо на цветы… Всё поломала! (хохочет.)

ВАДИМ. (улыбается.) Где ты взяла такой букетище?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да вот… Купила! Думала, погляжу на цветочки, на это чудо, созданное природой и сразу же успокоюсь, забуду, забуду, забуду про всё фальшивое, гадкое! Зараза, поломала вот… Ну, корова…

ВАДИМ. Я давно не дарил тебе цветов…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да-а? Что же это ты, миленький, совсем от рук отбиваешься, да? Надо наверстывать, мой хороший! (смеется.) Я шучу. Не надо. Не траться понапрасну. Все в порядке. Я успокоилась. Плевать, плевать на эту работу. У меня есть главное – мой дом, нерушимый, как скала, у меня есть муж, у меня есть Шарик! У меня красивый, неотразимый, мой любимый муж! Мне все завидуют, весь белый свет – какой у меня муж! А значит – у меня в жизни есть всё, больше мне ничего не надо!

ВАДИМ. Ты отдохнешь? Принести плед?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да, я полежу немного. Отдохну. У Шарички есть еда?

ВАДИМ. Есть, есть…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Спасибо тебе. Ты добрый. Ты ухаживаешь за Шаричкой, гуляешь с ним, даешь ему пищу. Ты любишь его?

ВАДИМ. Люблю, люблю…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Попроси своего друга – пусть он будет поаккуратнее. Ну, не обижайся, но ведь действительно он немножко неряха. Я, конечно, ему благодарна: ведь с его появлением у нас не стало забот – холодильник забит, мясо, икра и прочее. Но все же – пусть он не будет таким грязнулей.

ВАДИМ. Господи, да он ночует через три ночи на четвертую и скоро вообще уедет, найдет себе квартиру! Потерпи.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ну-ну-ну. Терплю. Я терплю.

ВАДИМ. Я побегу. В шесть надо быть на работе.

Вадим поправил у зеркала галстук, одернул пиджак.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Беги, беги. Уже осень. У тебя курточка на рыбьем меху. Тех денег только и хватило на мелочи, на костюм, рубашки, обувь… Черт побери! Тебе надо купить хорошее пальто.

ВАДИМ. Купим. Я займу денег у Женьки. Он говорил – может дать без срока. Тысячи две-три, ага. Я уже говорил с ним.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Долг платежом страшен.

ВАДИМ. Рассчитаемся потом. Через год, два, три. А у тебя на сберкнижке…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, нет, нет! Те деньги трогать не будем, они на черный день! Конечно, потом как-нибудь, медленно, постепенно отдадим ему… Ему, наверное, твердо спать на этом диване… Надо купить что-то мягкое…

ВАДИМ. Перебьется. Я пошел.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ну, иди. До свидания, милый мой. До радостного утра!

Вадим чмокнул Киру Евгеньевну, помахал рукой, вышел. Хлопнула входная дверь. Кира Евгеньевна долго смотрит в потолок. Рыдает.

Скотина… Бессовестный… Бездушный… Он так ничего и не понял… Ничего! Господи! Какая пропасть… Но не могу же я ему сейчас вот так, вот так вот заявить… Гады, сволочуги, заберите в задницу ваш веник, провалитесь вместе с ним, суки, козлы! Сунули!

Звонит телефон.

Хэ-л-лё-о-о? А, привет… Да, да… Да… Роза Борисовна? (быстро, волнуясь.) Бедная Муська, бедная Мусенька… Роза Борисовна, мама делала так, я помню! Когда у Чапачки болели ушки, мама покупала в аптеке борный спирт! Но сначала, во-первых, надо немедленно, слышите – немедленно! – отнести Мусеньку в больницу! В больничку! В ветеринарную клинику, слышите? Они вам там все равно не помогут и потому делайте дома следующее: надо взять ватку, намотать на спичку, обмакнуть в борный спирт – только обязательно свежий! – и промывать ушки. Дальше! Шприцом между зубами вводите яичный белок! Это ей необходимо, если она не ест. Ну, конечно, шприц должен быть без иголки, Господи! Дальше! Сейчас осень, много винограда продают, давите его пипеткой и – в рот, пипеткой – и в рот, пипеткой и – в рот! Еще возьмите маленькую клизмочку и поставьте Мусеньке. Как клизмочку ставить – знаете, надеюсь? Бедное животное, как оно мучается! Не может совсем сходить? Тужится? Ходила? Жидкое или твердое? Плохо, если жидкое, и если твердое – тоже плохо! Надо, чтобы было среднее…

Вдруг удивленно раскрыла рот. Смотрит в зеркало на себя. На взлохмаченные волосы, покрасневший нос, размазанную тушь.
Положила трубку. Накинула на зеркало плед. Трет виски.

(шепчет) Я чекнулась совсем… Что это такое я говорю… Что это меня так тревожит… Кошки драные?… Господи! Я ведь с сегодняшнего дня – пенсионерка… Пенсионерка… Все кончилось, вся жизнь… Финиш, конец…

Из ванной комнаты вышел Шарик. Подошел к Кире Евгеньевне, виляет хвостом.

Что ты все время лежишь в ванной… Там прохладней, да? (гладит Шарика, смотрит в одну точку.) Шарик, Шарик… Бедный Шарик… Больной Шарик… Бедный… Болеешь? Болеешь, Шарик? Ты болеешь? Шарик, ты помнишь Чапаньку? Ты маму помнишь? Ты знаешь, что они умерли или нет? Ты понимаешь это? Что их нет и никогда не будет? Понимаешь? Они умерли, Шарик, умерли… Бедный Шарик, бедный…

Молчит, гладит Шарика. Встала, ходит по комнате, машет руками.

Пенсионерка… Я пенсионерка… Пенсионерка…

Затемнение.

5 картина

Прошла неделя. В квартире играет магнитофон. В гостиной за столом сидят ЕВГЕНИЙ и ВАДИМ. На столе бутылка, еда.

ЕВГЕНИЙ. (хохочет.) Кошмарики! Кошмарики! Кошмарики!

ВАДИМ. (хохочет.) Тебе смешно, а она меня замучила. Мало того, что приходится выполнять свои супружеские обязанности утром, вечером, и обед – она так требует! – мало того, так она мне еще и истерики закатывает! Шарик подох, слава Богу, отвезла она его куда-то, в картонную коробку уложила! Тот меня еще доставал, паскуда! Мерзкий, облезлый, вонючий какой-то, будто с помойки, а она меня с ним заставляла гулять! Надо мной вся улица ржала, когда я с этой зверюгой выходил! Тут она три дня назад голубя притащила! Ну, ей надо, говорит, чтобы в доме были животные. Так вот. Больного голубя, заразу какую-то. Говорит: буду звать его Атос. Он всё обгадил за ночь. Я его в окошко выкинул, пока ее не было. Сказал, что не уследил, улетел в форточку. Так тут был скандал! Такая война!

ЕВГЕНИЙ. Кошмарики! Кошмарики! Я прям тебе поражаюсь. Как ты терпишь? Я бы ее давно уже послал. Раза два в неделю у вас бываю, но даже мне – вот где всё уже стоит. Только и думаю: скорей бы на колеса, в родной вагон-ресторан и – ту-ту. Кстати, все фашисты и все мерзавцы всегда любили животных. Это факт, это установлено!

ВАДИМ. Она говорит: «Что делать, я такая! Вообще, в русском народе тяга к пропащему!».

Хохочет.

ЕВГЕНИЙ. Ну, это она сильно дала про народ! Сильно!

ВАДИМ. Она раньше еще ничего была. Но сейчас – как с цепи сорвалась. «Химку» сделала себе, видал?

ЕВГЕНИЙ. Под меня работает.

ВАДИМ. Брось, у тебя натуральное, от рождения.

ЕВГЕНИЙ. Нет, тоже сделал. Мода! Выпьем еще?

ВАДИМ. Давай.

ЕВГЕНИЙ. (смеется) Нет, ты наверное, какой-нибудь извращенец, ага, Вадька?

ВАДИМ. (смеется) Я – извращенец? Ты про нее послушай. Я тебе сейчас скажу – так ты в обморок упадешь. Три месяца назад у нее мать умерла. У нее полный рот зубов золотых был. У матери-то. Ну вот. И эта Фрося дала в морге взятку, чтобы ей, матери, то есть, выдрали золото изо рта. А она потом всё это продала. Во! Видал?

ЕВГЕНИЙ. Ты врешь? Серьезно? Не может быть!

ВАДИМ. Вот, вот. Я сам не поверил сначала – ведь ничего же святого! А она мне говорит: зачем будет в земле гнить? Или эти, рабочие морга, себе заберут. А надо думать – о живых.

ЕВГЕНИЙ. Кошмар, слушай… Какой кошмар, кошмарики! Ты придумал, да? Это быть не может!

ВАДИМ. Ага, не может. Говорит: нам с тобой деньги нужнее. Я на нее смотреть не мог недели две. А ведь всё про народ говорит, про судьбы нации, интеллигенции, про святое, про перестройку! Нравственен народ или безнравственен народ! Только про это и талдычит. А сама…

ЕВГЕНИЙ. Ну, жуть какая… Ну, коза… Слушай, у меня аж мурашки по коже побежали… Ну, кошмарики… Ведь ни за что же не подумаешь: маленькая, худенькая, хихикает всё, хихикает… Ты точно извращенец… Как ты можешь с ней, как?! Со старухой с этой! Тебе сколько? Двадцать пять?

ВАДИМ. Двадцать шесть скоро будет. Извращенец не извращенец, а сам понимаешь – просто так карячиться не стал бы… Ты глянь – квартирка-то! О! Потом, она с денежками… Не свиристелка какая-нибудь. Мне год, год надо продержаться, а потом учиться буду, поступлю. Ей говорю, что отсылаю родителям деньги, помогаю. А сам все откладываю на книжку. Я с ней почти не трачусь. Она с меня ничего не требует. И потом – будет сильно доставать – разменяю квартиру… Я тут прописан. Штампик в паспорте есть, так что…

ЕВГЕНИЙ. Кошмарики… Молодец, вообще-то. Так и надо. Не наколешь, не проживешь… По себе знаю. (смеется) Ну, ничего она по ночам? Ты, извращенец, рассказывай!

ВАДИМ. Ничего пока еще. Потянет с пивом, сойдет под низ. Знаешь, как в последний раз? (хохочут.)  Славно кувыркаемся. Всё делает.

ЕВГЕНИЙ. Ни за какие деньги не стал бы. То есть – за самые великие – не стал бы!

ВАДИМ. Кстати, Евгений…

ЕВГЕНИЙ. Как официально! Зовите меня просто – Евгений Владимирович!

ВАДИМ. Послушай. Женя… Ты нам денег не одолжишь?

ЕВГЕНИЙ. Нам? Кому это – нам? Вашей семье, понятно!

ВАДИМ. Ну да, да. Мне, ей. Ей. Она будет рассчитываться. Она ведь глава семьи.

ЕВГЕНИЙ. Дожили! Что за мужики пошли! Матриархат! Ясно! Ты – человек не надежный, ага? Кошмарики. Кошмарики. А она – она рассчитается, так?

ВАДИМ. (смеется.) Нет, я серьезно.

ЕВГЕНИЙ. А что я буду за это иметь? Ты поделишься со мной супружеским ложем? Нет, нет, не надо, благодарю вас, не надо!

ВАДИМ. Ну, серьезно тебе говорю.

ЕВГЕНИЙ. Да договорились, договорились. Но при условии, что деньги могут мне понадобиться через месяц, а могут и через два года. Как скажу – прошу на блюдечке принести. Я, кстати, на месяц от вас смотаюсь скоро. У меня отпуск. В Сочах буду наживлять. Подыскал бы ты мне квартирку, а? Только не койку, не диван продавленный такой. Чтоб квартира была нормальная. У меня очередь подходит через год – не доживу, видно, так невтерпеж. Чтоб своя, вот такая квартира, чтоб кого хочешь привел, втетерил…

ВАДИМ. (смеется.) Знаешь, моя все время повторяет: «Ах, как мне хочется чего-нибудь такого большого и чистого!»… Я так хочу сказать ей на это, прям подмывает: «Как у слона, что ли, Фрося?».

Хохочут.

ЕВГЕНИЙ. Бедная, бедная бабушка… Кормит тебя, поит. Ей в очереди не за картошкой стоять надо, а за катафалком…

ВАДИМ. Ты знаешь, как она собаку свою звала? Ну, пылесоса этого? Она ведь его своим сыном считала. Закопала в лесу, поставила крестик и написала: «Шарик Кирович»!

Хохочут.

ЕВГЕНИЙ. Дурдом, кошмарики! Шалман какой-то, а не квартира. «Гуляш» - больше подходило вашему Шарику. Гуляш самый натуральный! Она скоро придет?

ВАДИМ. Нет еще, не скоро. В пять. Выпьем?

Выпили.

ЕВГЕНИЙ. Бери вот это, ешь. Вкусно. И это.

ВАДИМ. Класс! Вкусно. Она готовить совсем не умеет. До пяти каждый день гуляет где-то. Врет мне, что на работе сидит. А я знаю – мне сказали – ее неделю назад выперли на пенсию. Моя жена – пенсионерка! Боится мне сказать. Идиотка.

ЕВГЕНИЙ. Точно. Не все дома.

ВАДИМ. Нет, будет доставать – быстро найду вариант, как жить одному. А чего? Все по закону, скажи?

ЕВГЕНИЙ. Бедная старушенция. Это сколько же надо денег угрохать на кино, чтобы протянуть время с восьми до пяти? Ходит бедная, по улице, гранит мостовую. Бедная, несчастная. (смеется.)

ВАДИМ. Я когда жил в общаге – тоже гулял по улице. Нравилось. Домой не хотел идти. Теперь – сидел бы дома с утра до ночи на диване.

ЕВГЕНИЙ. Я знаю, что ты любитель гулять по улкам-переулкам. Там-то мы с тобой и познакомились, два несчастных бездомных пса. Помнишь?

ВАДИМ. (быстро.) Еще выпьем?

ЕВГЕНИЙ. (встал, потянулся.) Нет, ты не нормальный. Ты – извращенец. Да, да, да. Самому двадцать шесть, а спит с пенсионеркой. Никуда не годно. Вот как боится ее, бздёныш. Нет, ты все-таки расскажи, как вы это делаете? (смеется.)

ВАДИМ. Раньше смешно было. Шарик приходил, сидел у кровати и дышал нам в такт, высунув язык. (хохочут.) Вот так. (показал, умирают со смеху.)

ЕВГЕНИЙ. Кошмарики! И, значит, утром, вечером, в обед, ага?

Подошел к Вадиму, смотрит ему в глаза.

Повезло пенсионерке. Такого симпатягу отбила у девчонок. Красавчик. Тебе так говорят, нет? Где таких симпатичных делают?

Смеются.

Нет, ты мне все-таки расскажи поподробнее! Как вы делаете, а? У нее слуховой аппарат, палочка? Она их под подушку прячет, ага? Покажи-ка место преступления! Ну, не тушуйся! Я еще ни разу не был в вашей опочивальне… Пойдем, пойдем, покажешь. Над кроватью – портреты всех шести мужей, ага? Или кинжал? Покажи, покажи…

ВАДИМ. Брось, не надо… Перестань…

Смеются. Идут в дальнюю комнату.
Играет магнитофон.
Открылась входная дверь. Пришла Кира Евгеньевна.
Разделась. Прошла в комнату. Смотрит на стол.
Что-то взяла и съела. Налила себе рюмку, выпила.
Села. Встала, пошла на кухню, заглянула в ванную, туалет. Пошла в спальню.
Вышла из спальни, встала у окна. Смотрит на улицу.
Быстро входит Вадим, выключает магнитофон. Ерошит на голове волосы.

ВАДИМ. Ты почему так рано?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (быстро.) Ты знаешь, я подумала сегодня: в природе прекрасна даже смерть. Вот посмотри на эти тополя, клены, на их листья… Они умерли, их листья пожелтели, но как прекрасна смерть их, как она красива! Все-таки, русская природа – это нечто немыслимое! Правда?

В дверях спальни появился Евгений. Курит, смотрит на Киру Евгеньевну, на Вадима, улыбается.

ВАДИМ. Я спрашиваю тебя – почему ты так рано пришла с работы? Почему, ну?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Зачем кричать? Я не глухая пока. Старая, но не глухая. Просто так. Взяла и ушла. Вот что я тебе должна сказать. Все забываю. Ты знаешь, Вадим, я беременна. Да, да, да. Я беременна. У нас с тобой будет ребенок. Странно, да? Но это – правда. Вот так, милый. Собственно говоря, это всё, что я тебе хотела сказать… Поведать…

ВАДИМ. Какой ребенок? Что ты мелешь? Какой? Откуда?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты разве не знаешь, как делаются дети? Как они появляются? Их не находят в капусте. Правда, тебя, думаю, принес аист. (смеется.) Странно… До сегодняшнего дня я думала, что ты знаешь, как делаются дети… А ты – не знаешь, оказывается… Странно.

ВАДИМ. Какой ребенок?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Такой. Маленький. Натуральный.

ЕВГЕНИЙ. Я пойду.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. До свидания, Женечка! Всего вам доброго! Будьте здоровы и счастливы! Желаю вам добра и большой, огромной любви! Сибирского здоровья, индийской любви! Ой, я вспомнила детскую присказку о вас, Женечка! Или это пародия – я уже не помню! «Ты – Евгений, я – Евгений, ты не гений, я – не гений. Ты – говно и я говно. Я – недавно, ты – давно». Смешно, правда?

ЕВГЕНИЙ. (улыбается.) Смешно. До свидания.

Затушил сигарету. Прошел в прихожую, накинул на себя куртку, вышел.

ВАДИМ. Ты что? С ума сошла? Опять истерики? Снова?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (смотрит в окно.) Я недавно выяснила, что мой любимый балет – «Щелкунчик». Ложишься спать с принцем, а просыпаешься – рядом тряпичная кукла.

Вадим смотрит на дверь.

ВАДИМ. Ну, что же. Ты не в духе, мадам, а я должен все выслушивать? Нет уж, уволь. Погуляю пойду, пока ты отойдешь.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (вслед Вадиму.) Иди, иди. Быстрее. Еще успеешь. Быстрее иди, догонишь!

Вадим одевается.

Какой сегодня день замечательный! Я все время что-то вспоминаю, какие-то ассоциации возникают в голове. Ты помнишь сказку: была у зайца избушка лубяная, а у лисы – ледяная… Пришла весна, у лисы избушка растаяла…

ВАДИМ. Я пошел. Пока!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Стой! Ни с места! Теперь я о тебе всё знаю! До конца! Ах ты, козлище вонючий… Я все скажу! Всем скажу! Я все видела!

Вадим кинулся к Кире Евгеньевне, зажимает ей ладонью рот, трясет ее.

ВАДИМ. Что ты видела? Что? Дура! Мы поцеловались по-братски! И всё! Что ты видела, что, что, что, что?! Что ты могла видеть, дура?! Заткнись или я тебя убью!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. А, по-братски?! По-братски?! Теперь это так называется?! Ты хочешь меня убить! Чтобы завладеть моей квартирой! Правильно! Как я раньше не догадалась! Это ты, ты всех нас убиваешь! Ты отравил Чапачку, убил маму, потом убил Шарика! А теперь хочешь и меня убить?! Я всё всем расскажу! Буду орать на всю улицу! Сейчас буду орать, в окно! Люди, мой муж…

ВАДИМ. (сжал что есть силы Киру Евгеньевну, кинул ее на диван) Ори. Заорись. Ори, сколько хочешь…. Тебе никто не поверит. Ты – дура. Ты – сумасшедшая. Это все знают. Старая дура. Городская сумасшедшая… Идиотка!

Хлопнул дверью, ушел.

Большая пауза. Вдруг Кира Евгеньевна вскочила с дивана, кинулась к окну, вцепилась в подоконник.
Звонок в дверь.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА (метнулась к двери.) А-а! Вернулся! Испугался! Перемохал! Забоялся! То-то же! То-то же! Так я и знала, так и знала!

Открывает дверь. На пороге стоит Роза Борисовна.

Что вам? Быстро, ну?

РОЗА БОРИСОВНА. Кирочка, можно к вам? (Вошла, начала раздеваться. Кира смотрит на нее, как на привидение.) У Мусеньки все в порядке. Она уже совершенно здорова. Просила передать тебе от нее привет. Я ее каждый день целую и говорю: это тебе поцелуй от тети Киры! Спасибо тебе, Кирочка. У тебя такой громадный опыт в лечении животных, что и к ворожее ходить не надо. Ты спец в таких делах. (Как ни в чем не бывало.) Кирочка, я купила колбаски, хлеба, печенья. Напоите меня чаем?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (словно в забытьи.) Зачем вы ходите в гости со своими продуктами? У нас всё есть.

РОЗА БОРИСОВНА. Я не хочу ни для кого быть обузой. Мне куда? На кухню?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (схватила ее за руки, тащит в комнату, усаживает за стол.) Идите сюда. Сядьте, Роза Борисовна. Роза Борисовна, вы должны выслушать меня. Я беременна. И вы мне в этом поможете…

РОЗА БОРИСОВНА. Беременны? Это очень хорошо, Кирочка. Очень. Дети – это такая радость в доме. У меня их, правда, никогда не было, но могу себе представить, мне соседи рассказывали. И что же, значит? Ты – беременна?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да, да, да! Я беременна! У нас родится ребенок! И тогда он не бросит меня! Это его свяжет! Надо взять в детском доме какого-нибудь! Одного! Можно двух, чтобы уж наверняка! И сказать – что это наши! Тогда он меня не бросит! Вы мне поможете, да?

РОЗА БОРИСОВНА. Кирочка, у вас нет температуры? Вы вся горите, а руки – как лед… Вы сядьте, успокойтесь, давайте вот выпьемте. Выпьемте… Ну? С вами. Я очень любила выпивать раньше. Весело гуляли. Жили вразмашку. На всю катушку. Брали от жизни всё, что она могла нам дать. А жизнь дает много, много радостей, счастья. Я была счастлива и радостна. Вам нужно прилечь и отдохнуть, Кирочка!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я устала от этого отдыха! (схватила за голову руками.) Господи, я с ума схожу… Ничего не соображаю… (Встала, ходит по комнате, смотрит в зеркало.) Неужели это я? Неужели это мой дом? Откуда это тут, эта старуха, глупая, как штаны пожарного? Откуда все эти люди здесь, что они тут делают, что? Почему их так много? Ничего ведь не было такого, никого и ничего! Шарик умер, Чапачка умерла, мама умерла и теперь – моя очередь. Да, теперь я! А он – он будет жить?! Нет, я не позволю ему жить! Не позволю! Он умрет тоже! Я беременна, я беременна, я беременна!!!

Схватила со стола тарелку, ударила ею по зеркалу. Звон разбитого стекла. Кира Евгеньевна упала на диван, бьется в истерика.

РОЗА БОРИСОВНА. (набирает номер телефона.) Это ноль один? Ноль один? Почему – пожарники? Почему - пожарники? Разве ноль один – пожарники? Мне нужно «скорую»! Быстрее «скорую»! Быстрее! Скорее «скорую»!!! Скорую!!!

Затемнение.

6 картина

Прошел месяц. Конец октября. В квартире ничего не изменилось. Пыльно, запущено всё, словно хозяев долго не было дома и вот они, вернулись из отпуска, наводят в комнатах порядок.
Роза Борисовна моет на кухне посуду.
Кира Евгеньевна – опустившаяся, похудевшая, осунувшаяся – ходит по комнатам, вытирает тряпкой пыль.
Вадим следует за ней из комнаты в комнату.

ВАДИМ. Мы взяли у Евгения полторы тысячи, месяц назад. Он дал нам при условии, что ему в любой момент могут понадобиться деньги. И вот – деньги ему понадобились. Подло с его стороны, конечно, но мы должны быть порядочными людьми. Надо отдавать долги. Отдавать!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я ни у кого ничего не брала. Не имею понятия о чем ты говоришь. Совершенно. Напрочь. У меня нет ни копейки. У меня очень маленькая пенсия. Ты забыл? Я – пенсионерка.

ВАДИМ. Кира, послушай меня. Кира, ты лежала в больнице. Почти месяц. И потому ты многое забыла. Ты всё забыла. Вспомни? У тебя был нервный срыв, так? Тебе стало грезиться непонятно что, ну? Ты орала, что ты беременна, что застукала своего мужа…. Ну, ну, вспоминай, вспоминай…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я знаю, что мне грезилось и что не грезилось. Я всё очень хорошо помню. Я не брала ни у кого ни копейки. Наверное, ты брал у него деньги? Это непорядочно. Заставлять меня выплачивать твои долги – непорядочно. Так поступают только Альфонсы. Милый, если ты брал у него или у кого-то другого деньги, то нужно тебе и отдавать. Я здесь ни при чем. Согласись.

ВАДИМ. Кира, Кира, Кира… Ты что? Что с тобой? Ты с ума сошла?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да, милый, я ведь только что из дурдома – я сумасшедшая. Так что…

ВАДИМ. Э, нет, дорогуля, не выйдет! Ты меня за дурака не принимай!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. А ты – меня.

ВАДИМ. Но ведь ты же лежала почти месяц в дурдоме, в психушке, так? Лежала или нет?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Да хоть три месяца. Ты тратил деньги, которые у кого-то там занял. Ты, ты. У тебя, я вижу, новенькая дубленка, шапка. Ты приоделся. У меня – ничего нет.

ВАДИМ. Ты заплатишь мне. Ты заплатишь этот долг! Заплатишь! Так и знай, что заплатишь! Я его из тебя выбью, так и знай! Выбью, вытрясу! Поняла?!!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Бей. Бей. Бей. Я тебя не боюсь. Сокол из курятника…

Вадим направился к двери. Вернулся, приобнял Киру.

ВАДИМ. Ну, ну, успокойся. Что с тобой, ласточка моя? Что? Ты вышла из этой проклятой больницы сама не своя. Ну, чем они тебя там напичкали, какими уколами, чем, чем? Я каждый день ходил на базар, тратил по чирику, по два, чтобы принести тебе передачку, что-нибудь вкусненькое… Ведь это все стоило немалых денег! Я ходил к тебе, носил всё это, чтобы ты могла съесть что-нибудь необычное – апельсинчики, яблочки… Я видел только один раз твое личико, из-за решетки… Ты была там, среди этой орущей массы, как солнышко… Я смотрел на тебя и так мечтал прижаться к тебе… Милая моя…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ты приходил четыре раза. И то ты появлялся там только потому, чтобы узнать – подохла ли я, скоро ли откину ноги.

ВАДИМ. За три недели – четыре раза – разве мало? У меня ведь работа, ты не понимаешь, что ли? Что ты такое опять говоришь?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не отпирайся, ты хочешь моей смерти. Хочешь, чтобы я поскорее подохла? Ты подумывал отсудить половину квартиры, а потом прикинул и решил дождаться моей смерти и завладеть всеми этими хоромами, устраивать тут бардаки? Да? Бардаки в моей квартире? Завладеть всем этим, всем, нажитым мною? Да?! Моим трудом и маминым! Ты – лиса! Самая настоящая лиса! Не из сказки! Но у тебя ничего не выйдет, красавчик, милашка! Не выйдет! Я еще тридцать лет проживу, а может быть и больше! Я еще увижу, как ты станешь стариком, увижу! Я еще посмеюсь над твоей беспомощностью!

Вадим долго смотрит на Киру Евгеньевну.

ВАДИМ. Сегодня ночью ты была сговорчивее. Странно, а?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я тебе уступила. Ты был так настойчив, что я решила тебе уступить.

ВАДИМ. Уступила? Ничего себе… Теперь это так называется… Только пришла из больницы, сразу же схватила меня за шкирку и утащила в постель!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Тебя схватишь.

ВАДИМ. Ну, а зачем же тогда была сегодняшняя ночь? Зачем всё это было? Я что-то не понимаю, ты объясни мне толком, зачем тогда всё это было, если ты сегодня меня отодвигаешь?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ну, подумаешь, переспали ночку. Это еще не повод для знакомства. Потом, мне надо было проверить тебя. Я хотела уловить изменения в твоих ласках, то, чему тебя научила другая или другой, пока меня месяц не было…

ВАДИМ. Увидела?! Что, опять кошмарики?!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Не смей говорить при мне это слово! Не смей! Молчать! (пауза.)

ВАДИМ. (встал на колени перед Кирой Евгеньевной, обнял ее ноги.) Клянусь тебе всем своим, что у меня есть святого в жизни – у меня никого нет и не было кроме тебя! Только ты одна! Только ты! Кира! Почему ты мне не веришь?! Отчего?! Пошто?! Скажи мне?! Никого не было!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (смотрит в окно.) Врешь! Безбожно врешь! Как я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Рыдает, обнимает Вадима.

Как я тебя люблю, если бы ты знал! Я без тебя жить не могу! Ты не жалеешь меня! Я несчастная! Я одна на всём белом свете! Ты не жалеешь меня, не любишь меня! Я тебя люблю, а ты меня – нет, нет, нет! Я знаю, что тебе надо бегать куда-то на танцы, развратничать, да, да, да?

ВАДИМ. Нет, нет, нет. Ничего мне не надо. Не надо! Только ты! Ты! Почему ты мне не веришь?!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Я тебе надоела! Конечно, надоела! Только попробуй меня бросить! Я тебя ненавижу, не люблю, убью! Подлый человек, негодяй! Обними сейчас же меня!

Вадим гладит Киру по спине. Кира всхлипывает.

Еще погладь… Нежнее, нежнее, а то как мужлан какой! Вадик. Вадик мой… Ты мечта всех баб и мужиков! Тихо, тихо, тихо, не дергайся, погладь еще! Я пошутила! Я с тобой опять с ума сойду, опять попаду в больницу, опять! Любимый мой…

Пауза.

Он что, требует деньги? Срочно понадобились?

ВАДИМ. Да. Требует.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Сколько ты у него брал?

ВАДИМ. Две тысячи.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Где он сейчас?

ВАДИМ. В отпуске. Загорает в Сочах. Прислал телеграмму. Загулял, видно.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Слава Богу.

ВАДИМ. Требует немедленно прислать.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Дай мне адрес, я вышлю.

ВАДИМ. (помолчав.) Не дам.

Пауза.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ладно. Я схожу вечером, сниму с книжки. Займу еще у кого-нибудь.

ВАДИМ. Милая, милая… Милая моя… Милая моя… (целует Киру.)

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Куда ты собрался?

ВАДИМ. Схожу позвоню родителям. Триста лет с ними не разговаривал. Дай две «пятнашки»…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Звони по коду! Вот – телефон!

ВАДИМ. Нет, нет. Не удержусь и наговорю на пятерку - ведь счетчика нету. А так – жив-здоров, все хоккей, две «пятнашки», больше денег нет…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Держи… (порылась в кошельке, дала Вадиму деньги.)

ВАДИМ. Милая, милая, милая моя, милая, милая! Я сейчас! Две секунды! Чао! Гуд бай!

Ушел. Кира Евгеньевна быстро идет на кухню.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что вы делаете?

РОЗА БОРИСОВНА. Готовлю чай…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Умница. Вы просто умница, Роза Борисовна… Ну, что скажете?

РОЗА БОРИСОВНА. Я наблюдала за квартирой всё время, не отлучалась с поста ни на минуту!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Вы мне это говорили, когда приходили в больницу. Неужели вы три недели не спали, стояли на одном месте? Вы что-нибудь да пропустили! Были у него здесь женщины? Он приводил их?

РОЗА БОРИСОВНА. Ничего я не могла пропустить! Ничего! Я вставала в пять утра, ложилась в два! Ничего, можно иногда и напряженно поработать, на том свете отдохну! Во-первых, я следила за подъездом из окна своей квартиры, благо она напротив. Во-вторых, сидела на лавочке, читала. Потом ходила по вашему подъезду… Много есть точек, из которых можно наблюдать. Я ходила под окнами, но ничего не было видно. Я часто стояла и слушала вот у этой двери. Однажды к нему приходила женщина.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что я говорила!

РОЗА БОРИСОВНА. Да, приходила. Женщина или девушка – я не могу понять. Но она была страшна, как германская война, Кира! Не думаю, что у него с ней что-нибудь было. Вот и всё. Раза три-четыре в неделю, а то и чаще, приходил этот, Анджела Дэвис… Ночевал тут. Ну этот, кудрявый! Да вот, вот листочек, тут всё, всё подробненько записано… Что и когда, где и с кем.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Эта женщина долго была в квартире?

РОЗА БОРИСОВНА. Разве я сторож брату моему?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Что за глупости? Что вы кокетничаете? Говорите быстрее!

РОЗА БОРИСОВНА. Да нет, это я так просто, вспомнила… Вот у меня тут записано: четырнадцать минут.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет, за это время не успели бы… Ладно. Ладно. Только бы у него не было баб, а остальное пусть делает всё, что захочет…

РОЗА БОРИСОВНА. Ну, давайте попьем чаю? Уже готово.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Вы – как электровеник.

Ходит по комнате, смотрит в пол.

Сколько вы получаете пенсии, Роза Борисовна?

РОЗА БОРИСОВНА. Семьдесят два рубля. А что?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Нет. Ничего. Мало, очень, очень мало…

Ломает руки, поднимает их к потолку.

Мамочка моя! Шарик мой! Чапанька моя! Любимые мои! Где вы, где вы, где!

РОЗА БОРИСОВНА. (ест печенье.) Они – в другом мире. Хм… В другом мире… Я никогда не бывала за границей. Вот было бы здорово съездить за границу. Посмотреть на другой мир!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (ходит по комнате.) Вас не выпустят. В таком возрасте не выпустят.

РОЗА БОРИСОВНА. Нет, я знаю. Я это просто так, мечтаю о другом мире. Знаешь один мой знакомый старичок говорит, посмеиваясь: «Заграница – это всё! Забугорье – это кайф!». Знаешь, он такой моложавый старичок, в любовники мне набивается. Говорит: «Японские гейши и приехавшие из Союза мойши – это замечательно!».

Хохочет.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Сами-то вы кто, Господи? Еще смеетесь над евреями. Можно стало, так?

РОЗА БОРИСОВНА. Я русская!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Ну-ну. Расскажите кому другому, а не мне. Такой затурканной, затравленной может быть только еврейка. О, мой народ! О, мой великий, нравственный народ! О, народ! О, мой народ!

РОЗА БОРИСОВНА. Ты права. Народ – это всё. Его надо любить. Но население в трамваях ведет себя отвратительно.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. О, мой народ! Помоги мне, мой народ! Великий, прекрасный, русский народ! О, народ! (пауза.) А что, если уехать с ним за границу? Правда, а? Скрыться? Сбежать туда? Сманить его этим? (пауза.) От себя не убежишь… Вернее, от его желаний…

РОЗА БОРИСОВНА. Кирочка, умница! Умница! Спасибо, что заманила меня в это! Умница! Завидую тебе! Так страшно завидую!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Чему, чему вы завидуете? Господи, я еле жива, а она – завидует!

Кира Евгеньевна взяла полотенце, начала перетирать вилки и ножи.

РОЗА БОРИСОВНА. Я завидую твоей невероятно напряженной, взбалмошной, суетливой жизни! Счастлива, что я рядом с тобой! Найти себе такого любовника! Не просто там как этот первый твой… Инженер, что ли? Или как второй… Кем он был, я забыла?

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Он был начальником планового отдела, но какое это имеет значение? Тогда было – просто так, а сейчас я люблю, по-настоящему, в первый раз в жизни!

РОЗА БОРИСОВНА. Ах, правильно, начальником планового отдела! А этот – этот сторож! В зоопарке! Как романтично! Я, кстати, тоже когда-то работала в зоопарке. У меня там обезьянка еще родилась… Ну, это в сторону. Я, помню, вышла на пенсию и чуть не померла от скуки. Еле-еле из этого состояния выкарабкалась. Да и сейчас, если бы не ты, не жила б, а прозябала. А у тебя – какая жизнь! От любви попасть в сумасшедший дом! Такие страсти каждый день! Ревность, мука, скандалы, крики! Ах, ревность – это прекрасно! Есть чем заняться! Ах, как ты ревнуешь! Я же вижу – ты страстно ревнуешь, как в книжках! Я не думала, что в жизни так можно ревновать! У тебя даже руки дрожат от волнения, потому что ты каждую секунду думаешь: где он сейчас, что он делает, кого целует?!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Угадали…

РОЗА БОРИСОВНА. Ну вот! Какое это счастье, Кирочка! Знаешь что: тебе нужно изменить ему! Да, да! Найти себе любовника, потом другого, потом третьего, пятого, десятого! Гульнуть напоследок так, чтобы все помнили, чтобы все знали! Знаешь, эту историю надо как-то красиво закончить! Например, отравить и его, и себя! Жаль, нет пистолетов, а то вот он входит сейчас, ты у него спрашиваешь: «Где ты был?». И из пистолета его – «шарах-шарах»! А потом сама с балкона вниз головой – шабарк! Чтоб аж брызги на пять метров! Господи, разговоров, разговоров потом будет – ведь весь город только об этом и будет говорить! На каждом углу! Потом все вас хоронить выйдут, понесут на кладбище два гроба! На всех устах – Кира и Вадим, Кира и Вадим! Какая любовь! Наслушаетесь о себе… У-у-у! Счастливица, что и говорить. Счастье по трамвайному билету выиграла. Вот почему я тебе завидую.

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. (пораженно.) Да неужели вы не понимаете, что я его на самом деле люблю?! Люблю! Не красуюсь тут перед вами, не играю в страсти?! Неужели вам это… непонятно?!

РОЗА БОРИСОВНА. И-и, Кирочка… Какая любовь в твоем возрасте, ну? Сама себе в душу загляни. Так – агония, судорога, закат. Квартиркой поторговать, что называется. Кто дороже даст. Ну, кто тебе поверит, что это искренне? Никто. И с этим дурдомом ты, конечно, сыграла… Ты думаешь, что хорошо сыграла, на пользу, а я вижу – плохо. Ой, я вспомнила эту бабу за решеткой, в больнице которая… Она еще стояла рядом с тобой. Вот она – чокнутая действительно. И, главное, ведь всё кричала мне, тянула ко мне руки: «Женщина, женщина в тюбетейке, иди, говорит, сюда, я тебя поцелую!». А ведь я была в бэ-рэ-те! В бэрэте! А ты еще сказала, помнишь: «Не ходите, она вам нос откусит». Кошмар! (смеется.) Напрасно ты это сделала с дурдомом, Кирочка, напрасно. Ведь он сейчас оформляет опеку над тобой. Засадит в сумасшедший дом. Я знаю, у меня знакомая работает в собесе. Ну, заплатит, кому надо, не без этого. Деньги всё сделают. А квартирка будет его…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Меня? В сумасшедший дом? Меня?! Вы что… Он не сможет этого сделать, никак не сможет! Вы что?! Что?!

РОЗА БОРИСОВНА. Сможет, Кирочка, сможет. Такие люди, как он, всё могут сделать. У таких – всё получается. У Эллы Юрьевны была шубка, голубенькая такая, ты бы мне ее достала, подарила бы, а то потом не допросишься… Скоро зима, мне не в чем ходить…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Он не сделает этого! Не сделает!

РОЗА БОРИСОВНА. Сделает, Кирочка. Начнешь скандалить – еще хуже себе сделаешь. Он вызовет скорую. Раз, другой, третий. Вот и всё. Он меня останавливал на улице как-то. Да, да. Красавчик какой! О таких людях говорят: «Ловец перед Господом!». Человек выдающихся способностей! Ничего у него не было, а сейчас – всё есть! Уметь надо! Молодец! Остановил меня и говорит: «Если ты, старая карга, не будешь свидетельствовать, что она – чокнутая, что у нее припадки, я тебя, курва… « Так и сказал – курва. «Я тебя уничтожу: пятки поджарю…». Интересно, как это он будет мне пятки поджаривать! Ишь, испугал! Но красив! До безобразия красив! Дьявол! Мужчина! У него кто-то есть, Кирочка. Я это чувствую, вижу. Но он ее не приводил. Но он с кем-то живет, я это нюхом чувствую. Может, он догадывался, что я слежу за ним и потому… О, он далеко пойдет! Далеко! Если его вовремя не остановить! Далеко! Ходит птичка весело по тропинке бедствий! Не предвидя от того никаких последствий! Ну, ты почему не пьешь чай? Я так люблю пить чай, разговаривать. Он совсем остыл. Я тебе налила в старую чашку. Чашку эту очень любила твоя мама, Элла Юрьевна. Всё время пила из нее… Бедная, бедная Элла… Царствие небесное… Старая чашка… Все старое, гнилое, ужасное всё… Почему стареет всё – не могу понять…

Хлопнула входная дверь. Кира Евгеньевна вздрогнула. Вадим разделся, прошел в гостиную. В руках у него огромный букет осенних цветов, листьев. Поставил цветы в вазу.
Роза Борисовна моет чашки в раковине.
Кира Евгеньевна проходит в гостиную, смотрит на Вадима.
Тот улыбается, идет навстречу Кире Евгеньевне, разведя в разные стороны руки.

ВАДИМ. Я нашел в автомате три рубля… Купил тебе цветов! Я давно не покупал тебе цветов! Все отлично, Кирочка! Все идет, как надо!

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Красивые цветы… Но это не мне… Тебе… На!

Воткнула Вадиму в живот нож.
Вадим падает, роняет вазу. Она разбивается, цветы рассыпались по полу.

ВАДИМ. Зачем ты… Зачем так… Мне больно…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Иди… иди к своему Богу… Никогда… Никто… Нигде…

ВАДИМ. Больно… Больно как…

КИРА ЕВГЕНЬЕВНА. Меня никто не тронет, никто. Я буду жить! Я сумасшедшая… Меня никто не тронет!

РОЗА БОРИСОВНА. (прибегая с кухни.) Ай, как неаккуратно! Всё в крови… Ай, как…

Темнота.
Занавес.
Конец.

1989 год