Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Мадам Роза

admin  — 01.09.10, 12:38 am

новости
сохранить пьесу скачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

 
 
МАДАМ РОЗА
(BLUMENTAG)
Пьеса по мотивам романа Эмиля Ажара «Вся жизнь впереди»

 
 
 

Действующие лица:

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА, он же МОМО

МАДАМ РОЗА – старая проститутка на пенсии

МАДАМ ЛОЛА – боксер из Сенегала, трансвестит

МОЙШЕ

МОСЬЕ ХАМИЛЬ, он же ДОКТОР КАЦ, он же ЮСЕФ КАДИР

ВОСЕМЬ НЕГРОВ

Париж. 1970 год.

1.
Вверх по длинной лестнице ползет с сумками старая еврейка мадам Роза. Остановится, заплачет, сядет на ступеньку, встанет, снова ползет вверх. Ее ждут семь детей – не ее это дети, шлюхи оставили мадам Розе детей, уехав в провинцию на заработки. Мадам Роза открыла пансион для детей шлюх и так зарабатывает себе на жизнь. Ну и что? Дети есть дети.

МАДАМ РОЗА (рыдает). О, это Освенцим! О, это Освенцим!

Момо стоит наверху, смотрит в лестничный проем и смеётся, глядя, как мадам Роза поднимается по лестнице.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Сейчас, когда я вспоминаю прошлое, мне кажется, что все люди были на одно лицо, я не помню их. Помню только лицо в морщинках мадам Розы, ее большие
грустные, как у преданной собаки, карие еврейские глаза - и всё, а остальные люди в памяти расплылись и словно превратились в одного человека …

МАДАМ РОЗА (рыдает). О, это Освенцим! О, это Освенцим!

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Иногда я приносил мадам Розе сухие цветы. Когда цветы засыхают и уже не украшают, их выкидывают на помойку. И, если встать рано, их можно было подобрать,
чем я и занимался. Это называлось утилизацией вторсырья.

МАДАМ РОЗА. Это Освенцим! Это Освенцим! О, я когда-нибудь умру на этой лестнице, забираясь на седьмой этаж без лифта! И никто не заплачет!

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Кое-какие цветы еще не совсем полиняли, они еще помаленьку жили, и я собирал из них букеты и дарил мадам Розе, которая ставила их в вазы без воды, потому что
вода этим цветам была уже ни к чему. А еще, бывало, я тырил целыми охапками с тележек на Центральном рынке мимозу и приносил ее домой, чтобы и дома у нас попахло счастьем. Мадам
Роза радовалась этим цветам, как ребенок и всё время повторяла: «О, Момо, ты мое чудо, ведь это просто блюментаг, блюментаг, блюментаг!», что по-еврейски означает – «День цветов». В
нашей грязной квартире на седьмом этаже круглый год был День Цветов и пахло счастьем.

МАДАМ РОЗА. Это Освенцим! Это Освенцим!

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Я спустился вниз в кафе мосье Дрисса и подсел к мосье Хамилю, который был бродячим торговцем, продавал во Франции ковры и много чего повидал. У мосье
Хамиля были красивые глаза, он смотрел всегда на всех ласково.

МОМО. Мосье Хамиль, почему вы всегда улыбаетесь?

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Так, малыш Момо. Я каждый день благодарю Бога за то, что он дал мне хорошую память.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Мое имя Мохамед. Но все меня зовут Момо, так короче.

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Шестьдесят лет назад, когда я был молод, я встретил молодую женщину, которая полюбила меня и я тоже ее любил. Это продолжалось восемь месяцев, а потом она
сменила заведение, а я, хоть и прошло шестьдесят лет, все ее помню. Я сказал ей: я тебя не забуду. Годы шли, и я ее не забывал. Правда, иногда мне становилось страшно: ведь передо мной
была еще долгая жизнь, и какие я, маленький человек, мог давать себе клятвы, если стиральную резинку держит в руке Бог? Но сейчас я спокоен. Я не забуду Джамилю. Мне осталось уже
совсем мало времени, я умру раньше.

МОМО. Мосье Хамиль, а человек может жить без любви? (Пауза). Мосье Хамиль, почему вы мне не отвечаете?

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Ты еще мал, а есть такие вещи, которые маленьким лучше не знать.

МОМО. Мосье Хамиль, можно жить без любви?

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Да.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Он опустил голову, словно ему было стыдно. Я разревелся.

Капает дождь. Мокрые столики уличного кафе. Момо стоит, протянул руку, смотрит на капли.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Сперва я не знал, что у меня нет матери и даже не имел понятия, что мать должна быть у каждого. Мой кореш Дылда объяснил мне, что у женщин, которые работают,
есть таблетки для гигиены, но он и я родились раньше, чем они появились. Ко многим в наш пансион матери приходили раз, а то и два в неделю, ко мне – никогда. Почти все мы у мадам Розы
были дети шлюх, и когда те уезжали на несколько месяцев в провинцию на заработки, то перед отъездом и после приезда обязательно приходили повидать своих мальцов. Мне казалось, что
матери есть у всех, кроме меня. Чтобы она пришла, я даже стал какать в комнатах, где попало, чтоб внимание обратили. Никакого толку. Мама не приходила, а мадам Роза впервые меня
обругала арабской задницей, потому что она у меня не французская.

МАДАМ РОЗА (поднялась на площадку седьмого этажа). Это Освенцим! Это Освенцим! О, я когда-нибудь умру на этой лестнице, забираясь на седьмой этаж без лифта! (Кричит на Момо и
Мойше). Почему вы не плачете? Всегда полагается реветь, когда кто-то помирает! Во мне девяносто пять килограмм, у меня больные ноги, я по нескольку раз в день поднимаюсь на седьмой
этаж. Я вхожу и пахнет! Гадить на пол! Момо! Тебе не стыдно? Во Франции живут пятьдесят миллионов человек и если бы все они вели себя как ты, то даже немцы ничего не смогли бы
сделать и отступили! Это Освенцим! Это Освенцим! Знайте, что при всей моей толщине я очень, очень, очень тонкая!

МОМО. Пусть моя мама придет, тогда я не буду.

МАДАМ РОЗА. Момо, я так устала, а еще ты тут! Я была в полиции, давала ложные показания, я ходила свидетельствовать, что мадам Лола, наш чемпион по боксу в Сенегале, в тот вечер,
когда избила клиента, который трахал ее садистки в Булонском лесу, потому что не знал, что она боксер, так вот, я свидетельствовала, что в тот вечер она ходила в кино со мной, а потом мы смотрели телик. Таких, как Лола на свете поискать, и то не найдешь. Момо, ты помнишь, что в тот вечер, когда она избила клиента, мы смотрели телик?

Мадам Роза вошла в квартиру, поправила букет с сухими цветами, улыбнулась, села в обшарпанное кресло, поставила сумки рядом, отдышалась. Момо сел напротив нее на пол
по-мусульмански. Мойше стоит в дверях, улыбается.

МОМО. Мадам Роза, когда придет моя мама?

МАДАМ РОЗА. Момо, ты капризник. Все арабы одинаковы, дай им палец – они руку оттяпают. Не доводи меня до греха, а то я буду рвать на себе волосы. У меня и так нет волос. Я страшно
боюсь облысеть, Момо. Ты же знаешь, что для женщины, у которой ничего особо другого больше нет, это ужас. Бедра и грудь у меня такие, что не каждый день встретишь, слава Богу. Дай мне
зеркало и рыжий парик. (Взяла зеркало, смотрит в него).  В воскресенье я пойду в сквер Болье и буду сидеть там так несколько часов. И принесу домой цветы, чтобы вокруг меня все было
красиво. Пусть будет всегда «Блюментаг». Послушай, Момо, ты здесь самый старший и должен подавать пример, поэтому кончай этот бордель насчет твоей матери. Вам повезло, что вы не
знаете своих мамочек, ведь в этом возрасте вы еще слишком впечатлительные, а ваши мамочки – шлюхи, детей им иметь не дозволяется, разве только помечтать иногда. Ты-то знаешь, кто
такие шлюхи?

МОМО. Это которые зарабатывают шахной.

МАДАМ РОЗА. Откуда ты научился таким гадостям?! Но все равно в твоих словах есть большая доля истины. Все дело в том, Момо, что во Франции шахна приобрела огромное значение, как
в никакой другой стране, и все это разрослось до таких беспределов, что если не видишь, собственными глазами, то и вообразить невозможно. С Людовика 14-го шахна - самое важное во
Франции, а шлюх преследуют, потому что порядочные женщины хотят иметь это только для одних себя.

МОМО. Мадам Роза, а вы тоже, когда были молодая и красивая, зарабатывали шахной?

МАДАМ РОЗА (засмеялась). Ты славный малыш, Момо, только постарайся быть послушным. Помоги мне. Я старая и больная. После возвращения из Освенцима – сорок лет назад - у меня
одни только неприятности. (Смотрит в зеркало). Я стала такая печальная, что даже незаметно, какая я теперь страшилина.

Момо вдруг заплакал и обнял мадам Розу и поцеловал. Она улыбнулась и похлопала его по плечу, прижала к себе.

Знаешь, Момо, на улице про меня говорят, что у меня нет сердца и это правда, потому что не было никого, кто бы обо мне хоть когда-нибудь заботился. Шестьдесят пять лет я продержалась
без сердца, но в иные моменты мне это можно бы и простить.

МОМО. Мадам Роза, не надо так плакать, а то мне хочется сикать. Ладно, мадам Роза. Я знаю, что с мамой ничего не получится, но тогда можно мне завести вместо нее собаку?

МАДАМ РОЗА. Что?! Ты считаешь, что здесь еще собаки не хватает? А на какие шиши я буду ее кормить? Кто мне будет на нее переводить деньги? На тебя каждый месяц мне переводят триста
франков, а на собаку кто переведет?! Это Освенцим! Это Освенцим! Я поведу тебя к доктору Кацу!

Мадам Роза только что смеялась, но вот - рыдает в истерике и рвет на себе парик.

2.

Доктор Кац осматривал Момо.

МАДАМ РОЗА. Посмотрите, доктор Кац, и возьмите у него кровь и определите, не сифилитик ли он, как многие арабы.

ДОКТОР КАЦ. Успокойтесь, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Я никогда не спокойна, потому что полностью спокойными бывают только мертвые. А в жизни всегда есть место страху.

ДОКТОР КАЦ (у него затряслась борода). Чушь собачья, орлеанские слухи, мадам Роза!

МАДАМ РОЗА. Я знаю, что такое орлеанские слухи, доктор Кац. Это про то, будто евреи в магазинах готового платья напичкивают белых женщин наркотиками, а потом продают в бордели и
все евреев в этом обвиняют, но про евреев много всего зря говорят.

ДОКТОР КАЦ. Помолчите, мадам Роза. Расскажите, как все в точности происходило.

МАДАМ РОЗА. Он взял пятьсот франков, которые получил за проданную собаку – она прожила у нас полгода, пудель, я кормила ее, а он деньги за нее бросил в люк канализации. Пятьсот
франков, вы только подумайте!

ДОКТОР КАЦ. У него это был первый приступ буйства?

МАДАМ РОЗА. Я запираюсь на ключ в своей комнате, на два оборота, на случай, чтобы он не перерезал мне ночью горло.

ДОКТОР КАЦ. Орлеанские слухи!

МАДАМ РОЗА. Доктор Кац, но жизнь – единственное, что у меня осталось.

ДОКТОР КАЦ. Люди цепляются за жизнь больше, чем за что другое, и это даже смешно, если подумать, сколько замечательных вещей существует на свете.

МАДАМ РОЗА. Доктор, умоляю вас как следует обследовать этого мальчишку! Из-за сердца вы запретили мне волноваться, а он продал самое дорогое, что у него было в мире и выбросил пятьсот франков в канализацию. Даже в Освенциме такого не проделывали. Он просто невозможно любил эту собаку, не спускал ее с рук, даже когда она спала, и что после этого всего
сделал? Продал, а деньги выбросил. Доктор, этот ребенок не похож на других. (Шепотом). Я боюсь внезапного помешательства, как уже было у него в семье.

ДОКТОР КАЦ. Мадам Роза, я могу вас заверить, что ничего подобного не произойдет. Послушай, Мохаммед, у тебя нет никаких причин плакать. Но если тебе от этого легче, то поплачь.
Вообще он часто плачет?

МАДАМ РОЗА. Да никогда. Этот ребенок никогда не плачет, и все равно одному Богу известно, как я мучаюсь. Их ведь у меня семеро, доктор Кац! Я очень беспокоюсь за его здоровье, у него
трудности полового созревания, у него уже проснулся враг рода человеческого, проснулся и встает по нескольку раз в день.

Момо заплакал.

ДОКТОР КАЦ. Ну, вот видите, все идет на улучшение. Он плачет. Развивается он нормально. Вы правильно сделали, что привели его ко мне. Ему ничего не надо, а вот вам я пропишу
транквилизаторы. Это чтобы избавить вас от чувства беспокойства.

МАДАМ РОЗА. Ах, доктор, когда занимаешься детьми, приходится столько беспокоиться, а иначе они вырастут шпаной. Идем, Момо. Мне надо еще раз сегодня подняться на седьмой этаж. О,
Боже! Я когда-нибудь помру на полпути.

МОМО (вытер слезы). Как будто подняться и помереть на седьмом этаже было бы лучше, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Молчи, негодник, мишуге, сумасшедший! Освенцим! Просто Освенцим!

3.

Момо зажег свечу и вошел в подвал. В подвале стояли старый диван, мебель, ночной горшок, свечи - в общем, всякая всячина для того, чтобы кто-нибудь мог там жить. Камни выпирали из
стен, как будто скалили зубы и пахло мочой.

Мадам Роза вошла вслед за ним. Она стояла в дверях и смотрела на Момо. И вид у нее был при этом не сердитый - скорее, наоборот, виноватый, как будто это ей нужно было просить
прощения.

МАДАМ РОЗА. Не надо никому про это рассказывать, Момо. Дай мне ключи от подвала.

МОМО. Мадам Роза, а что здесь? Почему вы приходите сюда по ночам? Что тут такое?

МАДАМ РОЗА. Это мое запасное убежище, Момо. Поклянись, что никому про это не скажешь.

МОМО. Клянусь вам, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Херем?

МОМО. Херем.

МАДАМ РОЗА. Это мое еврейское логово, Момо.

МОМО. А, ну понятно.

МАДАМ РОЗА. Ты понимаешь?

МОМО. Не-е, но это ничего, я привык.

МАДАМ РОЗА. Я тут прячусь, когда мне становится страшно.

МОМО. Мадам Роза, а отчего вам становится страшно?

МАДАМ РОЗА. А разве нужно иметь какую-то причину, чтобы стало страшно? (Они помолчали, глядя друг на друга). Момо, мне все хуже и хуже. Особенно меня пугает рак, потому что это
кранты. Нам с тобой обоим страшно, потому что ни у тебя, ни у меня никого больше на свете нет. Доктор Кац говорит, что шлюха - это не профессия, это склад души. Момо, нет ни белого, ни
черного, а белое – это зачастую скрытое черное, и черное – это иногда одураченное белое. Во Франции – все против смерти по желанию и они будут заставлять человека жить как овощ, жить
до тех пор, пока он способен страдать. Я до посинения боюсь всяких мучений и когда я пойму, что хватит, я сама абортирую себя из жизни.

МОМО. Не надо, мадам Роза.
МАДАМ РОЗА. Если меня упекут в больницу, вы все загремите в приют, потому что так положено. Я плачу, стоит мне подумать о том, что я могу умереть в соответствии с законом. Закон
ведь существует для того, чтобы защищать одних людей, у которых есть, что защищать, от других.

МОМО. Я ходил в мечеть молиться за вас, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Не поможет. Ничего не изменится. Молитвы за евреев в мечети не действуют. Будь я собакой, меня бы давно уже усыпили, но у нас к собакам относятся в сто раз добрей, чем
к людям, которым не дадут умереть, пока они не намучаются до конца.

Мадам Роза в который раз осмотрела свое логово и в который раз заплакала. Свеча погасла – кажется, от того, что на нее упала слезинка - и Момо, и ее.

4.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Однажды я попал в зал, который назывался «Зал для дубляжа». Там повторяли много раз одну и ту же сцену - и мертвые вставали. Они шли задом и становились
живыми, взорванные дома вырастали, убитые поднимались и становились перед убийцами живехонькими. Мне это так понравилось, что я представил себе мадам Розу, открутил ей назад
пятьдесят лет, увидел ее, когда ей было пятнадцать и мне стало легче. Я рассказал мадам Розе, что видел в этом зале, где всё возвращают назад, но она только чуть улыбнулась, поправила пару
новых, принесенных с помойки, букетов в вазах, пошептала цветам что-то, и мы занялись ужином. Мадам Роза знала, что все у нее разлаживается со страшной скоростью, но готовила она
пока хорошо. Ей становилось всё хуже. Все у неё пришло в такую негодность, что даже волосы у нее перестали выпадать, потому как механика выпадения их тоже окончательно разладилась. В
общем, мне пришлось сбегать за доктором Кацем.

Доктор Кац осматривал мадам Розу. Момо и Мойше смотрели внимательно.

ДОКТОР КАЦ. Кто тут старший? Ну вот, Момо, я сейчас выпишу рецепт. А ты, Мойше, сбегаешь в аптеку. (Отвел Момо в сторону, негромко). Послушай, малыш, мадам Роза очень больна.

МОМО. Но ведь вы же сказали, что у нее нет рака.

ДОКТОР КАЦ. Нет, этого нет, но если говорить откровенно, все крайне, крайне скверно. У мадам Розы столько болезней, что хватит на десятерых. У нее все так изношено, что в любой
момент может случиться удар. Но главное, конечно, это сенильность, или, если ты предпочитаешь, старческий склероз мозга … Кровь и кислород не поступают в нужной мере в ее мозг. Скоро
она перестанет соображать и будет вести растительное существование. Затянуться это может надолго, но иногда у нее могу быть просветы, проявляться проблески разума, но это неизлечимо,
ты уж прости меня, мальчик, прости.

МОМО. Но это не рак?

ДОКТОР КАЦ. Никакого рака. Не плачь, малыш. Старики умирают, это естественно. А у тебя - вся жизнь впереди.

МОМО. Вы что, хотите меня испугать или как? Я давно заметил, старики говорят «ты еще молодой, у тебя вся жизнь впереди» с такой улыбкой, словно это доставляет им удовольствие. Я
знаю, что у меня вся жизнь впереди, но портить себе из-за того кровь не собираюсь.

ДОКТОР КАЦ. Будь здоров, малыш.

Он пошел вниз по лестнице, тряся своей бородой. А Момо кинулся к мадам Розе.

МОМО. Ну вот, мадам Роза, рака у вас точно нет. Доктор сказал это совершенно определенно. А скоро, мадам Роза, вы поедет в Нормандию, мосье Н-Да Амеде отвалит вам на это бабок.

МАДАМ РОЗА. В Нормандию?! (Смеётся). О, Момо, я всегда говорила, что коровы – самые счастливые существа на свете, я мечтаю уехать в Нормандию, где хороший воздух. Дай мне мой
розовый халат. Ах, Момо, знаешь ли ты, что это халат тех времен, когда я работала шлюхой. Вряд ли я в него влезу, но хоть подержу на коленях. Момо, дай руку, сядь рядом. Я вот считаю, что
люди недостаточно уважают старых шлюх, а когда они молодые, то их преследуют.

МОМО. Если бы я мог, я бы заботился только о старых шлюхах, потому что у молодых есть сотинеры, а у старых никого. Я принимал бы только тех, которые старые, страшные и ни на что
больше не годные, стал бы их сотинером, заботился бы о них, чтобы все было по-справедливому. Я стал бы самым главным легавым и сотинером на целом свете и сделал бы так, чтобы никто
никогда не смог больше увидеть старую беспомощную шлюху, которая плачет на седьмом этаже без лифта.

Мадам Роза помолчала, улыбнулась, погладила Момо по голове.

МАДАМ РОЗА. У тебя, Момо, предрасположенность к невыразимому. Невыразимое это то, что нужно искать, и в нем-то все и находится. (Пауза). Ну, а кроме этого, что тебе еще сказал
доктор? Я умру?

МОМО. Ничего особенного, мадам Роза, он не говорил, он даже не сказал, что вы умрете как все.

МАДАМ РОЗА. А что у меня?

МОМО. Он не перечислял, только сказал, что всюду всего понемножку.

МАДАМ РОЗА. А насчет ног?

МОМО. Ничего специально про ноги он не говорил, а потом, мадам Роза, вы сами прекрасно знаете, что умирают не от ног.

МАДАМ РОЗА. Говорил он что-нибудь про сердце?

МОМО. Нет, особо не распространялся.

МАДАМ РОЗА. Я слышала, он упоминал растительное. К чему это он?

МОМО. Да к тому, мадам Роза, что для здоровья надо есть растительную пищу, ну, овощи, то есть, и вы сами нас всегда заставляли есть овощи. Бывало, на одних овощах и держали.

МАДАМ РОЗА. Помолчи. Ах, Момо, что будет с тобой без меня?

МОМО. Да ничего страшного не будет, и потом – еще ведь не вечер.

МАДАМ РОЗА. Ты красивый мальчик, Момо. А это опасно тебе надо быть настороже. Обещай мне, что никогда в жизни не будешь зарабатывать жопой.

МОМО. Обещаю.

МАДАМ РОЗА. Нет, поклянись.

МОМО. Клянусь вам, мадам Роза. С этой стороны вы можете быть спокойны.

МАДАМ РОЗА. Момо, запомни раз и навсегда: жопа – это самое святое, что есть у мужчины. В ней его честь. Не давай никому никогда, даже если будут платить большие деньги. Даже если я
умру, и у тебя на целом свете не останется никого, кроме твой жопы, не ступай на эту дорожку.

МОМО. Знаю, мадам Роза, это женская профессия. А мужчина должен быть таким, чтобы его уважали.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Мы так просидели около часа, я держал ее за руку, и от этого ей было не так страшно.

5.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. К счастью, у нас имелись соседи и было кому помочь. Мадам Лола жила на пятом этаже и работала в Булонском лесу как трансвестит и, прежде чем ехать туда, у нее
ведь была машина, она частенько заглядывала к нам, чтобы помочь, если надо. Она и впрямь была особенная, не такая, как все, и вызывала доверие. Я никогда не понимал, почему людей
делят по тому, кому они дают, и какое это имеет значение, если вам от этого нет никакого вреда.

Мадам Лола радостно бегала по кухне, с ужимочками и причмокиваниями пробовала соус, пританцовывала на высоких каблуках, и серьги у нее раскачивались туда-сюда.

МАДАМ ЛОЛА. Ах, Момо, когда я была молодая и жила в Сенегале, я побила в три раунда Кида Голвеллу, я была боксером, но я всегда чувствовала себя несчастной, оттого, что была
мужчиной. Момо, я такая сильная, запросто могу поднять стол за ножку, но платят ведь мне не за это. Момо, ты такой красивый мальчик! Мне так хочется иметь детей, но при моей профессии
я их иметь не могу, да и того, что для этого необходимо у меня нет. Я такая несчастная, Момо!

МОМО. Мадам Лола, вы не такая, как все.

МАДАМ ЛОЛА. Да, малыш, Момо, я существо, о котором можно только мечтать. Когда ты вырастешь, Момо, ты поймешь, что существуют внешние признаки, которые все уважают, но
которые ничего не значат, вроде яиц, потому что они случайность природы.

МАДАМ РОЗА. Лола, не распускай язык, он ведь еще совсем ребенок!

МАДАМ ЛОЛА. Молчу, молчу!

МАДАМ РОЗА. Лола, ты такая симпатяга! Ты совсем не вредная. Глядя на тебя, я вспоминаю, как я тоже когда-то работала и стоила чего-то, а теперь …

МАДАМ ЛОЛА. Ну, ну, молчите, мадам Роза! Да, все говорят, что лицо у меня красивое, правда, со следами, что я раньше была боксером, но когда я вечером в туфлях на высоких каблуках, в
белокуром парике, с серьгами, в белом джемперочке, так красиво обтягивающем грудь – столько приходится тратить на гормоны, мадам Роза! – с розовым шарфиком на шее – да, да, все
трансвеститы прячут кадык! - в юбке с разрезами по бокам, а в них видны подвязки, так вот, когда вечером я собираюсь выходить – все бабы, что видят меня, от зависти скрипят зубами. А мне
это доставляет удовольствие!

МОМО. Ты выглядишь потрясающе, это правда.

МАДАМ РОЗА. Молчи, Момо, ты еще ребенок. Нет, правда, потрясающе. Почему ты плачешь, Лола?

МАДАМ ЛОЛА. Так.

МАДАМ РОЗА. Да, Лола. Проституция, как профессия, гибнет из-за конкуренции тех, кто ею занимается бесплатно, поверь моему опыту, Лола. Шлюх, которым не платят, полиция не
преследует, она занимается только теми, кто стоит хоть каких-то денег. Как быстро всё прошло.

МОМО. Опять?

МАДАМ РОЗА. Нет, правда – быстро. (Смотрит в зеркало). Время движется по пустыне со своими караванами верблюдов и не торопится, потому что везет вечность. Это красиво звучит,
когда тебе рассказывают о нем и совсем другое дело, когда ты смотришь в лицо человеку, у которого оно, время, потихоньку ворует день за днем, и, если хотите знать мое мнение, время – это
вор, каких еще поискать.

МАДАМ ЛОЛА (готовит еду). Я слышала, что грузчики братья Заумы в прошлое воскресенье снесли вас вниз, точно пианино, посадили в свою машину и повезли на Марну?

МАДАМ РОЗА (смеется). Лола, Лола, это было прекрасно! Я была в памяти, в полном соображении и даже принялась строить планы на будущее, потому что я не хочу, чтобы меня хоронили
по религиозному обряду.

МОМО. Мадам Роза боится Бога и надеется, что если ее похоронят не по религиозному обряду, то она сможет увильнуть от него.

МАДАМ РОЗА. Помолчи. Вовсе нет. Бога я не боюсь, а наоборот, все уже поздно. Что сделано, то сделано. Он вовсе не обязан приходить и просить у меня прощения. Я просто хочу умереть с
концами, а не так, чтобы после этого надо было бы куда-то еще идти и идти.

МАДАМ ЛОЛА. То есть? В раю?

МАДАМ РОЗА. Там или там – все равно. Не хочу идти. А когда мы возвращались, Лола, братья Заумы повезли меня вокруг Центрального рынка, по улицам Сен-Дени, Фурси, Блондель,
Трюандери, я была так растрогана, особенно когда увидела на улице Прованс маленький отель, куда водила клиентов, когда была молодая и могла хоть по сорок раз в день подниматься по
лестнице. Я была очень рада увидеть те места, где зарабатывала на панели и я почувствовала, что не зря прожила жизнь. Это был самый счастливый период в моей жизни. Мне тогда
исполнилось пятьдесят, и у меня были постоянные клиенты, но я считала, что в моем возрасте это не эстетично и приняла решение сменить профессию.

МОМО. А потом мы остановились на улице Фрошо выпить по стаканчику и мадам Роза съела пирожное. Потом приехали домой и братья Заумы внесли ее на седьмой этаж, точно букет
цветов …

МАДАМ ЛОЛА (смеется). Блюментаг!

МАДАМ РОЗА. Я была в таком восторге, что, кажется, помолодела на несколько месяцев. Да, это был настоящий Блюментаг!

МОМО. Только не надо вспоминать, что было дальше.

МАДАМ РОЗА. Я ничего не помню, и ты все врешь.

МОМО. Мадам Лола, у нее все прошлое ожило в голове, она встала нагишом посреди комнаты и стала одеваться так, как в ту пору, когда она работала!

МАДАМ РОЗА. Ты врешь, я не помню этого.

МАДАМ ЛОЛА. Голая мадам Роза в кожаных сапогах и черных трусах с кружавчиками?!

МОМО. Надетых на шею, потому что она перепутала, что куда надо!

МАДАМ РОЗА. Замолчи, замолчи! (Плачет). Негодник, достань из-под кровати портрет мосье Гитлера, только он приводит меня в чувство!

МАДАМ ЛОЛА. Зачем вы его храните под кроватью, мадам Роза?

МАДАМ РОЗА. Когда дела идут хуже некуда, я вытаскиваю его, смотрю и все сразу кажется куда лучше.

Лола и Момо смотрят, как мадам Роза с ужасом смотрит на портрет Гитлера. Лола украдкой вытирает слезы.

6.

Мадам Роза стоит посреди комнаты, рядом с ней чемодан. В квартире Мойше и Момо.

МОМО. Мадам Роза, что вы делаете?

МАДАМ РОЗА. Они сейчас приедут за мной. Они обо всем позаботятся. Они велели ждать тут: сейчас подъедут грузовики и нас с самыми необходимыми вещами отвезут на велодром.

МОЙШЕ. Кто они?

МАДАМ РОЗА. Французская полиция. Они дали нам полчаса на сборы и велели взять всего один чемодан. Нас посадят на поезд и отвезут в Германию. Мосье Гитлер устроил в Германии
Израиль для евреев и сделал им там общагу. Туда принимают всех евреев, кроме их зубов и костей, а также одежды и обуви в хорошем состоянии – все у них заберут, чтобы не изнашивались.

МОМО. Мадам Роза, почему одни немцы должны заботиться об евреях и снова строить для них общаги? Все должны делать это поочередно, другие народы тоже обязаны приносить жертвы.

МОЙШЕ (смеётся). Мадам Роза оделась как шлюха и страшно счастлива, оттого, что ей снова двадцать лет и ждет звонка, чтобы вернуться на велодром, а оттуда в еврейскую общагу в
Германии.

МАДАМ РОЗА (вдруг очнулась). Момо, Мойше, что случилось? Почему я стою тут с чемоданом, как будто собралась уезжать?

МОМО. Вам что-то приснилось, мадам Роза, но сны не принесли вреда еще ни одному человеку.

МАДАМ РОЗА. Момо, ты должен мне сказать правду.

МОМО. Мадам Роза, клянусь вам, что я говорю правду. Рака у вас нет. Доктор Кац категорически в этом уверен. Так что вы можете быть спокойны.

МАДАМ РОЗА. Но как получилось, что я не знаю, почему и зачем я здесь стою? Что со мной, Момо?

Она села на кровать и расплакалась. Момо подошел и взял ее за руку, Мойше взял за другую, она улыбнулась и пригладила им обоим волосы.

Это чтобы вы выглядели красивей.

МОМО. Мадам Роза, это всего лишь жизнь, и с этим можно дожить до глубокой старости. Доктор Кац сказал мне, что у вас все как у человека ваших лет, и он даже назвал каких лет.

МАДАМ РОЗА. Преклонных, да?

МОМО. Да.

МАДАМ РОЗА. Ничего не понимаю. Климакс у меня давно уже прошел. Я даже немножко работала во время климакса. Момо, у меня нет опухоли в мозгу? Ведь если она злокачественная, то
тоже неизлечима.

МОМО. Он не говорил мне, что это неизлечимо. Он вообще ничего не говорил ни про излечимые, ни про неизлечимые. Он вообще не упоминал про лечение. Он говорил только про ваши
лета и ни слова не сказал ни про амнистию, ни про что другое.

МАДАМ РОЗА. Ты хочешь сказать, амнезию?

Мойше заплакал.

Мойше, в чем дело? Вы врете, вы что-то скрываете от меня! Почему он плачет?

МОМО. Ой, дерьмо, дерьмо, дерьмо! Мадам Роза, но ведь евреи всегда плачут, когда собираются вместе. Они даже специальную стену построили для этого. Ой, дерьмо!

МАДАМ РОЗА. А может, это мозговой склероз? Момо, у меня нет мозгового склероза? Он ведь тоже неизлечим.

МОМО. Мадам Роза, а вы много знаете болезней, которые излечимы? Ну, достали вы меня, достали! Мне от вас блевать хочется на могилу своей матери!

МАДАМ РОЗА. Не смей так говорить! Твоя бедная мать, она … может быть, она даже жива.

МОМО. Нет, я ничего такого не думал, мадам Роза. Даже если она жива, она все равно моя мать.

МАДАМ РОЗА. Ты здорово повзрослел, Момо. Ты уже не ребенок, и когда-нибудь …

МОМО. Что когда-нибудь?

МАДАМ РОЗА. Когда-нибудь тебе исполнится четырнадцать лет, потом пятнадцать и ты больше не захочешь быть со мной.

МОМО. Не говорите глупостей, мадам Роза. Я никогда вас не брошу, не такой я человек.

Мадам Роза откинулась в кресле и закрыла глаза. Момо и Мойше подошли к ней.

МОЙШЕ. У нее опять в голове затемнение. Это называется прогрессивным старческим слабоумием. Попросту это называется маразмом, а происходит от медицинского слова «маразматик».
Слушай, Момо, еврейская семья, которая усыновила меня, мне очень нравится. Ты тоже мог бы подсуетиться, чтобы найти себе что-нибудь подходящее, нет?

МОМО. Нет. Я буду и дальше подтирать ей задницу, потому что сама она уже не может справиться. Даже когда голова у нее была светлая, с этим были трудности.

МОЙШЕ. Знаешь, что? Надо позвать мосье Малумбу, чтобы он подверг ее лечебному шоку, потому что доктор Кац рассказывал, что такое лечение многим помогало в больнице! Да! Там с этой
целью им неожиданно включали электричество! Старым людям возвращается память, говорит мосье Валумба, если их сильно напугать, он говорил, что в Африке так вылечили даже одного
глухонемого! Мосье Валумба, негр из Камеруна, о, он глотает огонь, он так напугает мадам Розу, что память вернется к ней, у нее начнется кровообращение¸ пошли быстрее к нему!

7.

Мосье Валумба и восемь негров с зажженными факелами танцуют вокруг мадам Розы. На мосье Валумбу страшно смотреть, когда он глотает огонь, который потом языками пламени
вырывается из его нутра и достает до потолка. Но мадам Роза находилась в полной отключке, взгляд у нее оставался неподвижным и пустым, словно она уже превратилась в статую. Негры
стучали в барабаны, катались по полу, лица у них были раскрашены. Они выпили пальмового вина и им стало еще веселее, они принялись кружиться в танце еще быстрее и радостнее.

Когда внезапно мадам Роза вышла из своего состояния и увидела голого по пояс негра, изрыгавшего перед ней пламя, то она испустила вопль и даже попыталась удрать, но восемь негров, Мойше и Момо удержали ее силой.

МАДАМ РОЗА (кричит). Это Освенцим! Это Освенцим! Запрещаю плеваться огнем в моем доме! Убирайтесь вон!

Она села и снова заплакала.

Негры ушли, остались Мойше и Момо.

Поди-ка сюда, Момо.

МОМО. Что такое? Вы случайно не надумали снова туда?

МАДАМ РОЗА. Нет, надеюсь, что нет, но если так будет продолжаться, они положат меня в больницу. Я не хочу. Мне шестьдесят семь лет…

МОМО. Шестьдесят девять.

МАДАМ РОЗА. Ну, ладно, пусть будет шестьдесят восемь, ведь я не так стара, как кажусь. Так вот, слушай меня, Момо. Я не хочу ложиться в больницу. Они будут меня пытать.

МОМО. Мадам Роза, не говорите чепухи. Франция никогда никого не пытала, это вам не Алжир.

МАДАМ РОЗА. Они будут насильно заставлять меня жить, Момо. В больницах всегда это делают, у них есть на это законы. Я не хочу жить дольше, чем необходимо. Есть предел даже для
евреев. Одного моего друга, который даже не был евреем, но в результате несчастного случая лишился и рук, и ног, они заставили мучиться в больнице еще десять лет, чтобы изучить его кровообращение. Момо, я не хочу жить только лишь потому, что это требуется медицине. Я не хочу годами пребывать в коме, чтобы приносить медицине славу. Поэтому, если до тебя дойдут орлеанские слухи насчет того, что меня вот-вот положат в больницу, ты попросишь своих приятелей сделать мне нужный укол и оттащишь мои останки за город. Пятьдесят лет я предоставляла тело клиентам, а теперь не хочу отдавать его врачам. Обещаешь?

МОМО. Обещаю, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Херем?

МОМО. Херем.

Раздался звонок в дверь. Момо пошел открывать. На пороге стоял потный и бледный человек. Он тяжело дышал. Воротник пальто у него был поднят, а голова была совсем без волос. Шляпу
он держал в руке, словно хотел показать, что она у него есть.

ЮСЕФ КАДИР. Мадам Роза здесь живет?

МОМО. Кто-кто?

ЮСЕФ КАДИР. Мадам Роза.

МОМО. Не знаю. Это не я.

ЮСЕФ КАДИР (вздохнул, вытащил платок, вытер лоб, а потом проделал все это в обратном порядке). Я больной человек. Я только что вышел из больницы, где провел одиннадцать лет. Я
поднялся на седьмой этаж без разрешения врачей. Я пришел сюда, чтобы повидать перед смертью сына, это мое право, на это есть законы даже у дикарей. Я хочу присесть на минутку,
отдохнуть, повидать сына, и все. Это здесь? Я доверил своего сына мадам Розе одиннадцать лет назад, у меня даже есть расписка.

Он порылся в кармане пальто и протянул листок бумаги, засаленный до невозможности.

МОМО (читает). «Получено от мосье Кадира Юсефа пятьсот франков аванса на малолетнего Мохаммеда, мусульманского вероисповедания, седьмого октября 1956 года». Подождите, я схожу
посмотрю. (Момо быстро прибежал в комнату, шепнул). Мадам Роза, какой-то тип с подозрительной рожей приперся к нам выяснять, есть ли у него сын.

МАДАМ РОЗА. Боже мой, Момо, да ведь у нас только ты да Мойше.

МОМО. Значит, это Мойше.

МАДАМ РОЗА. Наверное, мамашу собрался шантажировать. Ладно, посмотрим. Уж кого-кого, но не сводников же мне бояться. У меня все фальшивые бумаги в порядке. Зови его.

Мосье Хмырь вошел и сел, держа свою шляпу на коленях, на краешек стула напротив мадам Розы, царившей в кресле. Момо примостился у окна, чтобы не особенно бросаться в глаза. Мойше
стоял в дверях другой комнаты, глуповато улыбался и ковырял в носу.

Так что вам угодно?

ЮСЕФ КАДИР. Одиннадцать лет назад, мадам, я доверил вам своего сына. Я не мог подать вам никаких признаков жизни раньше, меня заключили в больницу. Меня выпустили только
сегодня утром, и я пришел взглянуть на своего сына Мохаммеда. Я хочу сказать ему: «Здравствуй!»

Мадам Роза нацепила очки, что шло ей как-никак лучше, чем ничего, и взглянула на расписку.

МАДАМ РОЗА. Ну, так и что же вы от меня хотите?

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, я больной человек.

МАДАМ РОЗА. Все больны, кто ж не болен.

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, меня зовут Кадир Юсеф. Для санитаров Ю-ю. Одиннадцать лет я пробыл психическим после той трагедии во всех газетах, за которую я не несу абсолютно никакой
ответственности.

МАДАМ РОЗА. Так как там звали вашего сына?

ЮСЕФ КАДИР. Мохаммед.

МАДАМ РОЗА. Ясно. А вы – мосье Ю-ю? Понятно. А имя матери вы, надеюсь, помните?

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, вы прекрасно знаете, что я был невменяем. Это признанный и удостоверенный факт. Если моя рука и совершила убийство, то сам я тут ни при чем. Сифилиса у меня
не нашли, хотя санитары и говорят, что арабы все до одного сифилитики. Я совершил это в момент безумия, упокой Господь ее душу. Я стал очень набожным. Я молюсь за ее душу каждый
проходящий час. При том ремесле, каким она занималась, ей это необходимо. Я действовал в приступе ревности. Посудите сами, у нее было до двадцати выходов в день. В конце концов я до
того взревновал, что убил ее, да, я это знаю. Но я был невменяем. Меня признали лучшие французские врачи. Я даже ничего потом не помнил. Я любил ее до безумия. Я жить без нее не мог.

МАДАМ РОЗА. Само собой, вы не могли без нее жить, мосье Ю-ю. Айша из года в год приносила вам старыми сто тысяч кругляшей в день. Вы убили ее, потому что вам, видно, все было
мало.

Мужчина издал тоненький крик и ударился в слезы.

Ну а кроме этого, все в порядке, мосье Кадир?

ЮСЕФ КАДИР. В полном порядке, мадам Роза. Я скоро умру. Сердце.

МАДАМ РОЗА. Мазлтов.

ЮСЕФ КАДИР. Что?

МАДАМ РОЗА. По-еврейски означает – «поздравляю».

ЮСЕФ КАДИР. Спасибо, мадам Роза. Я хотел бы все же повидать своего сына, будьте так добры.

МАДАМ РОЗА. Вы должны мне за три года пансиона, мосье Кадир. Целых одиннадцать лет вы не подавали никаких признаков жизни.

ЮСЕФ КАДИР. Признаки жизни, признаки жизни, признаки жизни! Признаки жизни! Признаки жизни - нет, вы просто смеетесь надо мной!

МАДАМ РОЗА. Это последнее, чего бы я хотела. Вы бросили своего сына, как… как ненужный хлам, вот как это называется.

ЮСЕФ КАДИР. У меня не было ни фамилии вашей, ни адреса! Я сидел под замком! Только сегодня утром вышел на свободу. Еду к свояченице в Кремлен-Бисетр, они там все умерли, кроме
их мамаши, у которой все и осталось. Та насилу вспомнила, что когда-то пришпилила расписку булавкой к фотокарточке Айши, чтоб сын был с матерью вместе! Признаки жизни! Что вы
имеете в виду под признаками жизни?

МАДАМ РОЗА. Деньги.

ЮСЕФ КАДИР. Где же мне, по-вашему, их было взять, мадам?

МАДАМ РОЗА. Ну, уж в эти вещи я вникать не собираюсь, мосье Ю-ю.

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, когда мы доверили вам своего сына, я был полностью платежеспособен. Имел трех жен, работавших на Центральном рынке, и одну из них нежно любил. Я мог
позволить себе дать своему сыну хорошее образование. У меня даже было вполне официальное имя, Юсеф Кадир, имя, хорошо известное полиции. Да, мадам, хорошо известное полиции,
однажды это появилось даже в газете крупными буквами: «Юсеф Кадир, хорошо известный полиции…» Хорошо известный, мадам, а не плохо известный. Но потом я впал в невменяемость, и
свершилось это несчастье…

МАДАМ РОЗА. Никому не дозволено бросать своего сына, как ненужный хлам, без оплаты.

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, я не пойму, действительно ли вы говорите со мной в таком тоне, или же я ошибаюсь из-за своей психиатрической мнительности, но я был отрезан от внешнего мира
одиннадцать лет и просто физически не имел возможности… У меня тут с собой медицинская справка, которая подтверждает мои слова…

МАДАМ РОЗА. Да на кой мне документы, которые что-то там подтверждают, тьфу на них, тьфу, тьфу.

ЮСЕФ КАДИР. А сейчас я в полном порядке.

МАДАМ РОЗА. Продолжайте, прошу вас.

ЮСЕФ КАДИР. Я не мог посылать вам деньги, потому что меня объявили не отдававшим себе отчета в совершенном мной убийстве и посадили под замок. Это дядя моей несчастной жены
посылал вам деньги, пока не помер. Я жертва рока! Я не могу вернуть жизнь Айше, но перед смертью хочу обнять своего сына и попросить его простить меня и молить за меня Господа.
Лечили меня очень хорошо. Припадков больше не бывает, по этой части я вылечился. Но долго не протяну, сердце волнений не переносит. Врачи выпустили меня ради моих чувств, мадам. Я
хочу увидеть своего сына, обнять его, попросить его простить меня и … и иногда молиться за меня. Это он?

Мадам Роза яростно помахала веером, помолчала, а потом обернулась к Мойше:

МАДАМ РОЗА. Мойше, поздоровайся со своим папочкой.

МОЙШЕ. Здоров, пап.

ЮСЕФ КАДИР. Простите? Я не ослышался? Вы сказали «Мойше»?

МАДАМ РОЗА. Да, я сказала «Мойше», ну так что из того?

ЮСЕФ КАДИР. Мойше - имя еврейское. Это я знаю твердо, мадам. Мойше - не мусульманское имя. Конечно, и такие имена бывают, но только не в моей семье. Я поручил вам Мохаммеда,

мадам, я не поручал вам никакого Мойше. Я не могу сына-еврея, мадам, мне здоровье этого не позволяет.

МАДАМ РОЗА. Ц-ц-ц. Вы уверены?

ЮСЕФ КАДИР. Уверен в чем, мадам? Я совершенно ни в чем не уверен, не для того мы явились в этот мир, чтобы быть в чем-то уверенными. У меня ранимое сердце. Я говорю вам лишь о
том, что знаю. Знаю я совсем чуть-чуть, но уж на этом буду стоять до конца. Одиннадцать лет назад я поручил вам сына-мусульманина трех лет от роду, по имени Мохаммед. Вы дали мне
расписку на мусульманина, Мохаммеда Кадира. Я мусульманин, мусульманин и мой сын. Мусульманкой была и его мать. Скажу даже больше: я отдал вам сына-араба, по всем статьям араба, и
хочу, чтобы мне и вернули сына-араба. Я совершенно не желаю сына-еврея, мадам. Я не желаю его, и точка. Мне этого не позволяет здоровье. Был Мохаммед Кадир, а не Мойше Кадир,
мадам, я не хочу снова потерять рассудок. Я ничего не имею против евреев, мадам, да простит им Господь. Но я араб, мусульманин, и сын у меня был точно такой же. Мохаммед, араб,
мусульманин. Я доверил вам сына в хорошем, мусульманском состоянии и хочу, чтобы вы возвратили мне его в таком же. Позволю себе заметить, что я не в силах переносить подобные
волнения. Я всю свою жизнь подвергался преследованиям, у меня есть медицинские документы, которые подтверждают и удостоверяют, что от этого у меня даже появилась мания
преследования.

МАДАМ РОЗА. Но в таком случае вы, может, все-таки еврей?

ЮСЕФ КАДИР. Мадам, я не еврей, но меня все равно преследуют. У вас нет на это монополии. Есть и другие люди, помимо евреев, которые тоже имеют право на то, чтобы их преследовали.
Я хочу своего сына Мохаммеда Кадира в виде араба, каким я доверил его вам под расписку. Я не хочу сына-еврея ни под каким предлогом, я и без того хлебнул горя.

МАДАМ РОЗА. Хорошо, не волнуйтесь так, тут, возможно, произошла ошибка.

ЮСЕФ КАДИР. Ну, конечно же, произошла ошибка, о, Господи!

МАДАМ РОЗА. Момо, принеси-ка мне всю бухгалтерию.

Момо быстро сбегал в другую комнату, принес какие-то мятые бумаги, мадам Роза принялась их листать.

Вот, нашла. Седьмого октября пятьдесят шестого года с хвостиком.

ЮСЕФ КАДИР. Как это «с хвостиком»?

МАДАМ РОЗА. Для ровного счету. В тот день я приняла двух мальчиков, одного мусульманского вероисповедания, а другого - еврейского… (Она призадумалась, и лицо ее озарилось
пониманием). Вон оно что, теперь все ясно! Должно быть, я ошиблась, я ошиблась религией.

ЮСЕФ КАДИР. Как-как? Как это?

МАДАМ РОЗА. Видимо, я воспитала Мохаммеда как Мойше, а Мойше - как Мохаммеда. Я приняла их в один день и перепутала. Маленький Мойше, настоящий, теперь живет в хорошей
мусульманской семье в Марселе, где к нему прекрасно относятся. А вашего маленького Мохаммеда, присутствующего здесь, я воспитала евреем. Бармицвах и все прочее. Он всегда кушал
кошерное, тут уж вы можете быть спокойны.

ЮСЕФ КАДИР. То есть, как он всегда кушал кошерное? Мой сын Мохаммед всегда кушал кошерное? У него был бармицвах? Моего сына Мохаммеда превратили в еврея?

МАДАМ РОЗА. Я ошиблась в установлении личности. Установить личность, знаете ли, тоже можно с ошибкой, не такое уж это бесспорное дело. А в трехлетнем карапузе не так уж много
личности, даже если он обрезанный. Запуталась я в этих обрезанных и воспитала вашего маленького Мохаммеда настоящим маленьким евреем - тут уж вы можете быть спокойны. Да что тут
говорить, бросают сына на одиннадцать лет, ни разу не навестив, а потом еще удивляются, что он перестал быть арабом…

ЮСЕФ КАДИР. Но ведь мне было клинически невозможно!

МАДАМ РОЗА. Да что тут такого особенного, ну, был он арабом, теперь он немножко еврей, но это по-прежнему ваш сынишка.

ЮСЕФ КАДИР. Я хочу своего сына-араба! Я не хочу сына-еврея!

МАДАМ РОЗА. Но ведь это один и тот же.

ЮСЕФ КАДИР. Он не тот же. Мне его окрестили!

МАДАМ РОЗА. Тьфу, тьфу, тьфу! Хватит, всему ведь есть предел. Да не крестили его, упаси нас от этого Господь. Мойше - настоящий маленький еврей. Мойше, ты ведь правда настоящий
маленький еврей?

МОЙШЕ. Да, мадам Роза.

ЮСЕФ КАДИР. Я хочу, чтобы мне вернули моего сына в том же виде, в каком я его оставил! Я хочу сына в хорошем, арабском состоянии, а не в плохом, еврейском!

МАДАМ РОЗА. Какая разница - арабы или евреи, у нас это не в счет. Если хотите сына, то и получайте его в том виде, в каком он есть. А то сначала вы убиваете мать малыша, после
объявляете себя психическим, а потом устраиваете очередное представление, потому что ваш сын, видите ли, вырос евреем. Умерьте свой аппетит! Мойше, иди обними своего папеньку, даже
если это его доконает, ведь это как-никак твой отец!

МОМО (смеётся). Давай-давай, нечего отлынивать.

ЮСЕФ КАДИР. Это не мой сын!

Юсеф Кадир шагнул к двери, проявляя независимость своей воли. Вместо того чтобы выйти, как он ясно выказывал намерение, он вдруг сказал «ах», потом «ох», положил руку слева, где
сердце, и рухнул на пол, словно ему больше нечего было сказать.

МАДАМ РОЗА (обмахиваясь японским веером). Гляди-ка, чего это с ним? Что с ним такое? Надо посмотреть.

Мойше и Момо подбежали к Юсефу Кадиру, но тот не подавал признаков жизни.

МОМО. Он отказывается шевелиться.

МАДАМ РОЗА. О, Боже! Меньше всего на свете нам нужна полиция! Она если уж начнет, то никогда и не кончит. Момо, приведи кого-нибудь, чтобы что-нибудь сделать!

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Я прекрасно видел, что мосье Кадир Юсеф совершенно мертв, - на лице его разливалось то великое спокойствие, какое нисходит на тех, кому уже не о чем
беспокоиться. Я ущипнул мосье Юсефа Кадира там и сям и поднес ему к губам зеркало, но у него уже не было никаких проблем. Мойше, само собой, тут же сделал ноги, потому что всегда
норовит сбежать, а я помчался к братьям Заумам - сказать им, что у нас случился мертвец и его нужно вынести на лестницу, чтоб он умер не у нас. Братья пришли и положили его на площадку
третьего этажа, под дверь мосье Шарметта, который, как француз с гарантированным происхождением, мог себе такое позволить. Я все-таки снова спустился туда, сел рядом с мертвым мосье
Юсефом Кадиром и побыл там не много, хотя мы уже ничего и не могли друг для друга сделать. Нос у него был куда длиннее моего, но за свою жизнь нос всегда удлиняется. Я порылся в его
карманах, чтобы посмотреть, нет ли у него чего-нибудь на память, но у него была только пачка сигарет – синие «Голуаз». Внутри еще оставалась одна, и я выкурил ее, сидя рядом с ним, потому
что все остальные из этой пачки выкурил он, и это для меня кое-что значило - выкурить последнюю. Я даже немного поревел. Мне это было приятно - вроде как у меня появился кто-то свой,
кого я потерял. Потом я услышал полицейскую сирену и быстро слинял наверх к мадам Розе, чтобы не наживать неприятностей.

МАДАМ РОЗА. О Господи …

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Я сел на табуретку у нее в ногах и взял ее за руку с благодарностью за все то, что она сделала, чтобы я остался у нее. У нас с ней только и было на свете что она да я, и
мы это как-никак отстояли. Лично я думаю, что когда живешь с кем-то очень уродливым, в конце концов начинаешь его любить еще и за то, что он уродливый. По-моему, больше всех
нуждаются в ком-то самые что ни на есть уроды, и как раз с ними тебе может повезти больше всего. Теперь, когда я вспоминаю, я говорю себе, что мадам Роза была не такой уж и уродиной, у
нее замечательные карие глаза, как у преданной собаки, просто не следовало воспринимать ее как женщину, потому что тут она, конечно, себе очков бы не заработала.

МАДАМ РОЗА. Ты расстроился, Момо?

МОМО. Да нет, мадам Роза, я рад, что мне четырнадцать лет.

МАДАМ РОЗА. Так оно и лучше. И потом, отец с психиатрическим прошлым - это далеко не то, что тебе нужно, ведь иногда такое передается по наследству.

МОМО. Это верно, мадам Роза, мне подфартило.

МАДАМ РОЗА. И к тому же, знаешь ли, Айша проворачивала уйму этих дел, так что поди-ка разберись, кто там отец. Она заимела тебя мимоходом - крутилась как белка в колесе. Момо, жизнь
– она не для всех. Нет, не для всех.

8.

Тамтамы - это такие маленькие барабаны, по которым колошматят ладонями, и это может продолжаться всю ночь. Всю ночь прыгали негры вокруг мадам Розы, а потом даже зажарили
барашка и все вместе его съели, как на пикнике, выпили пальмового вина и даже попоили мадам Розу, но она только раскраснелась, но не вышла из отключки.

И снова негры пели и плясали вокруг мадам Розы.

Момо шел по темным улицам Парижа и плакал. Потом стоял и смотрел, как капают с крыши капельки дождя.

9.

Момо взбежал наверх, дверь была открыта, друзья мосье Валумбы ушли, но свет оставили, чтобы мадам Розу было виднее. Она расползлась своими телесами по всему креслу, по щекам у нее
текли слезы, всё это доказывало, что она жива. Ее даже слегка сотрясало изнутри.

МАДАМ РОЗА. Момо… Момо… Момо…

Момо подбежал к ней и обнял. Пахла она неважно, потому что не вставала и ходила под себя. Он обнял ее крепче: не хотел, чтобы она вообразила, будто ему противно.

Момо… Момо…

МОМО. Да, мадам Роза, это я, на меня вы всегда можете рассчитывать.

МАДАМ РОЗА. Момо… Я слышала… Они вызвали санитарную… Они сейчас придут…

МОМО. Это не за вами, мадам Роза, за мосье Буаффой, он уже умер.

МАДАМ РОЗА. Мне страшно…

МОМО. Я знаю, мадам Роза. Значит, вы в самом деле живы.

МАДАМ РОЗА. Санитарная…

МОМО. Это не за вами. Про вас они и знать не знают, что вы здесь, клянусь вам в этом Пророком. Херем.

МАДАМ РОЗА. Они сейчас придут, Момо…

МОМО. Не сейчас, мадам Роза. На вас еще не донесли. Вы вполне живы, ведь ходить под себя могут только живые. (Пауза). Мадам Роза, у вас такие глаза. Как говорит мосье Хамиль о своих
коврах: «Тут у меня ковры неописуемой красоты». Мосье Хамиль считает, что на свете нет ничего прекрасней, чем хороший ковер, потому что сам Аллах на нем восседает.

МАДАМ РОЗА. По-моему, это еще не довод, ведь раз Аллах над нами, то он восседает над огромной кучей дерьма. (Пауза). А ведь и правда пахнет.

МОМО. Значит, внутри у вас все работает как надо.

МАДАМ РОЗА. Инш’алла. Скоро я умру.

МОМО. Инш’алла, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Я рада, что умру, Момо.

МОМО. Мы все рады за вас, мадам Роза. У вас здесь одни только друзья. Все желают вам добра.

МАДАМ РОЗА. Нельзя позволить им отвезти меня в больницу, Момо. Доктор Кац донесет на меня в больницу, и они приедут за мной. Раз уж даже евреи начали доносить друг на дружку, то
тебе соваться в это нечего. Сколько времени они заставили его мучиться, того чемпиона мира из Америки, Момо?

МОМО. Какого еще чемпиона?

МАДАМ РОЗА. Из Америки. Я слышала, ты рассказывал о нем мосье Валумбе. Вот же хреновина. Ты рассказывал, что какого-то там в Америке заставили жить под капельницей семнадцать
лет, так, нет?

МОМО. Мадам Роза, у них в Америке все мировые рекорды, они там все великие спортсмены. Вас они не возьмут. В больницу, то есть.

МАДАМ РОЗА. Ты клянешься мне?

МОМО. Пока я здесь, мадам Роза, хрен им, а не больница. Мадам Роза, почему вы мне врали?

Мадам Роза искренне удивилась.

МАДАМ РОЗА. Я? Я тебе врала?

МОМО. Почему вы говорили, что мне десять лет, когда на самом деле четырнадцать?

МАДАМ РОЗА. Я боялась, что ты меня покинешь, Момо, поэтому сделала тебя чуточку меньше. Ты всегда был для меня маленьким мужчиной. Никого другого я никогда по-настоящему не
любила. И вот я считала года и боялась. Я не хотела, чтобы ты вырос слишком быстро. Прости меня.

Момо поцеловал ее и, не выпуская ее руки из своей, другой обнял ее за плечи, как будто она была женщиной.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Каждое утро я заставлял мадам Розу упражняться в ходьбе, чтобы ее размять, и она шаркала от двери к окну и обратно, опираясь мне на плечо, чтобы окончательно не
заржаветь. На время ходьбы я заводил ей еврейскую пластинку, которую она очень любила и которая была не такая грустная, как обычно. У евреев, поди узнай отчего, пластинки всегда очень
грустные. Так велит ихний фольклор. Мадам Роза часто говорила, что все ее несчастья исходят от евреев и, не будь она еврейкой, она не познала бы и десятой доли тех бед, что ей выпали.
Мосье Шарметт прислал ей похоронный венок, потому что не знал, что умер мосье Буаффа, и решил, что это мадам Роза, как ей все желали для ее же блага. Мадам Роза обрадовалась, потому
что это вселяло в нее надежду на скорый конец и к тому же такое случилось впервые, чтобы ей доставляли цветы на дом. Племенные братья мосье Валумбы натащили бананов, цыплят, манго,
риса и прочего, как это принято у них, когда в семье ожидается радостное событие. Все заставляли мадам Розу верить, что скоро со всем будет покончено, и ей было не так страшно. К ней
наведался даже отец Андре, католический кюре африканских общежитии на улице Биссон, но пришел он не как кюре, а сам по себе. Он не делал мадам Розе никаких авансов и вел себя очень
корректно. Мы ему тоже ничего не сказали, потому что вы сами знаете, Бог – есть Бог. Он что хочет, то и творит, потому что сила на его стороне. Теперь отец Андре уже умер от обрыва
сердца. Он был очень добрый и всегда держался немного виновато, словно знал, что его ведомство есть в чем упрекнуть. Я останавливаюсь на нем потому, что он был славный человек и,
когда умер, оставил во мне добрую память.

ДОКТОР КАЦ. Ее надо перевезти в больницу. Я знавал людей в таком же состоянии, как она, так им сумели продлить жизнь на несколько лет.

МОМО. Вот сволочи.

ДОКТОР КАЦ. Что?

МОМО. Скажите, доктор, а вы не могли устроить так, чтобы евреи ее абортировали?

ДОКТОР КАЦ. Как это «абортировали»? Что ты городишь?

МОМО. Ну, абортировать – сделать так, чтобы она перестала жить.

Доктор Кац до того разволновался, что был вынужден присесть. Он обхватил голову руками и вздохнул много раз подряд, заведя глаза к небесам, как это у них, у евреев, принято.

ДОКТОР КАЦ. Нет, малыш Момо, этого делать нельзя. Эвтаназия строго запрещена законом. Мы здесь как-никак в цивилизованной стране. Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

МОМО. Нет, знаю. Я алжирец, я знаю, о чем говорю. Там у них есть священное право народов распоряжаться собственной судьбой. Ведь существует это самое священное право народов, так
или нет, черт меня побери?

ДОКТОР КАЦ. Конечно, существует. Это великая и прекрасная вещь. Но при чем тут…

МОМО. При том, что, если оно существует, то у мадам Розы, как и у всех, есть священное право народов распоряжаться собственной судьбой. И раз она хочет, чтобы ее абортировали, то это ее право. И именно вы должны ей это сделать, потому что тут нужен врач-еврей, чтобы не вышло антисемитизма. Уж промеж-то своих вам бы не стоило друг дружку мучить. Куда это годится?

ДОКТОР КАЦ. Ты не знаешь, что говоришь, дитя мое, ты не знаешь, что говоришь …

МОМО. Я не ваше дитя и вообще не дитя вовсе! Я сын шлюхи, и мой отец ухлопал мою мать, а когда знаешь такое, можно сказать, знаешь все и перестаешь быть ребенком!

ДОКТОР КАЦ. Кто тебе это сказал, Момо? Кто рассказал тебе такие вещи?

МОМО. Не имеет значения, кто сказал, доктор Кац, потому что иной раз лучше как можно меньше иметь родителей, уж поверьте моему опыту старика и как я уже имел честь, если говорить
словами мосье Хамиля, приятеля мосье Виктора Гюго, который вам, должно быть, небезызвестен. И не смотрите на меня так, доктор Кац, я не психический и не наследственный, и не буду я
убивать свою шлюху-мать, это уже сделано, прими, Господи, ее шахну, которая много добра творила на этой земле, и вообще вы мне все остохренели, все, кроме мадам Розы, она
единственная, кого я любил на свете, и я не дам ей стать чемпионкой мира среди овощей, только чтобы потрафить медицине, и когда я напишу своих отверженных, я выскажу все, что захочу,
никого не убивая, потому что слово может все, и будь вы не бессердечным старым жидом, а настоящим евреем с настоящим сердцем вместо жалкого изношенного органа, то сделали бы
доброе дело и сию же минуту спасли бы мадам Розу, избавили бы ее от жизни, которую ей заделал ваш главный еврейский отец, никому не известный и не имеющий даже лица, так ловко он
скрывается, и его не разрешается даже изображать, потому что тут работает целая мафия, чтобы не дать ему попасться, и это уголовщина и приговор дерьмовым лекаришкам за неоказание
помощи!!!!!!!!

Доктор Кац стал белый как бумага, и поднес руку к сердцу и посмотрел на Момо так, словно он кассир банка и умоляет оставить его в живых.

ДОКТОР КАЦ. Малыш Момо, малыш Момо…

МОМО. Нет тут никакого малыша. Так да или нет, черт побери?

ДОКТОР КАЦ. Не имею я права этого делать…

МОМО. Вы не хотите ее избавить?

ДОКТОР КАЦ. Это невозможно, эвтаназия сурово карается… Ее надо положить в больницу, это будет гуманно…

МОМО. А меня возьмут вместе с ней в больницу?

ДОКТОР КАЦ. Ты славный мальчуган, Момо. Нет, тебя не возьмут, но ты сможешь ее навещать. Только скоро она перестанет тебя узнавать… Кстати, Момо, что будет с тобой? Без нее ты не
можешь жить один.

МОМО. За меня не беспокойтесь. Я знаю уйму шлюх на Пигаль. Я уже получил достаточно предложений. Послушайте, доктор Кац, не вызывайте пока больницу. Дайте мне еще несколько
дней. Может, она и сама помрет. И потом, мне надо устроиться. Иначе меня упекут в приют.

ДОКТОР КАЦ. Ты никогда не был таким, как остальные дети, Момо. И ты никогда не будешь таким, как другие, я всегда это знал.

МОМО. Спасибо вам на добром слове. Это, наверное, потому, что у меня отец психический.

ДОКТОР КАЦ. Вовсе нет, Момо. Я совсем не то хотел сказать. Ты еще слишком молод, чтобы понять, но…

МОМО. Человек никогда ни для чего не бывает слишком молод, доктор, уж поверьте моему опыту старика.

ДОКТОР КАЦ. Где ты слышал это выражение?

МОМО. Так всегда говорит мой друг, мосье Хамиль.

ДОКТОР КАЦ. Ах, вон оно что. Ты очень умный мальчик и очень чувствительный, даже чересчур чувствительный. Я не раз говорил мадам Розе, что ты никогда не будешь как все. Иногда из
таких получаются великие поэты, писатели, а иногда… А иногда бунтари. Но ты не беспокойся, это вовсе не означает, что ты не будешь нормальным человеком.

МОМО. Я очень надеюсь, что никогда не буду нормальным, доктор Кац, потому что одни подонки завсегда нормальные. И я сделаю все, чтобы не стать нормальным.

ДОКТОР КАЦ. «Всегда», а не «завсегда». Всегда нормальные.

МОМО. Плевать! Да я в лепешку разобьюсь, доктор, только чтобы не стать нормальным! Скажите, доктор, вы уверены, что мне четырнадцать лет? Мне не двадцать, не тридцать и не сколько-
нибудь там еще, а? Сначала мне говорят «десять», потом – «четырнадцать». А может, мне все-таки еще больше? Я, случаем, не карлик, черт побери? Я ни капельки не хочу быть затрюханным
карликом, доктор, пускай даже они нормальные и особенные.

ДОКТОР КАЦ. Нет, ты не карлик, Момо, даю тебе честное врачебное слово. Тебе четырнадцать, просто мадам Розе хотелось дольше удержать тебя при себе. Наверное, мне следовало бы
сказать тебе это чуть раньше, но… Но поскольку это была прекрасная история любви, я ничего не стал говорить. Что касается мадам Розы, то я согласен подождать еще несколько дней, но,
думаю, ее совершенно необходимо поместить в больницу. Мы не имеем права прекращать страдания, как я тебе уже объяснял. А пока делайте с ней легкую гимнастику, ставьте ее на ноги,
заставляйте понемногу гулять по комнате - одним словом, шевелите, иначе у нее появятся пролежни и нарывы. Ей необходимо движение. Итак, два-три дня, но не больше…

Один из братьев Заумов на плечах снес доктора вниз с седьмого этажа. Доктор Кац вдруг быстро стал таким старым, что без чужой помощи он уже не мог ни подняться к мадам Розе, ни
спуститься вниз.

10.

Когда мосье Валумба пришел с работы, они, восемь негров, взяли мадам Розу и принялись заниматься с ней легкими упражнениями. Сначала прогуляли ее по комнате, потому что ноги еще
худо-бедно ей служили, а потом уложили её на покрывало и слегка покачали, чтобы расшевелить ее внутри. Под конец они даже начали смеяться, потому что было забавно видеть мадам Розу
в роли большой куклы, с которой они как будто во что-то играют. Пришла и мадам Лола – а с ней будто солнышко всходило. Мадам Роза улыбалась, она была в памяти.

Когда мадам Лола с сумочкой в руке ушла на работу, мадам Роза отведала цыпленка, которого прислал ей мосье Джамали, известный лавочник. Сам мосье Джамали уже скончался, но при
жизни между ними были очень хорошие отношения, и родственники продолжали его дело. После она выпила немного чаю с вареньем и впала в задумчивость.

МАДАМ РОЗА. За день негры меня так растрясли, что кровь сейчас неплохо справляется со своими обязанностями и добирается до головы как полагается. (Пауза). Момо, скажи мне всю
правду.

МОМО. Мадам Роза, всей правды я не знаю, я даже не представляю, кто ее вообще может знать.

МАДАМ РОЗА. Момо, ведь ты не будешь мне врать? Я старая еврейка, со мной сделали все, что только можно сделать с человеком… Я должна знать. Есть вещи, которые никто не имеет право
с человеком делать. Я знаю, бывают дни, когда у меня нелады с головой.

МОМО. Это не страшно, мадам Роза, вполне можно жить и так.

МАДАМ РОЗА. Как «так»?

Больше сдерживаться Момо не мог. Слезы душили его. Он бросился к ней, она приняла его в объятия, и Момо проорал:

МОМО. Как овощ, мадам Роза, как овощ! Они хотят заставить вас жить овощем!

МАДАМ РОЗА. Когда они за мной приедут?

МОМО. Не знаю, может, дня через два, доктор Кац вас очень любит, мадам Роза. Он обещал мне, что нас разлучат только через его труп.

МАДАМ РОЗА. Я не поеду.

МОМО. Все подонки. Они не хотят вас избавить.

МАДАМ РОЗА. Это гестапо. Это Освенцим. Дай мне портрет мосье Гитлера.

Она безучастно посмотрела в глаза мосье Гитлеру, потом поставила портрет у кресла и взяла зеркало. Сказала:

Какой же я стала уродиной, Момо.

Мадам Роза прикрыла глаза, и оттуда потекли слезы. Непонятно было, то ли она сама заплакала, то ли так мышцы на лице ослабли.

Я уродина и прекрасно это знаю.

МОМО. Мадам Роза, это просто потому, что вы не похожи на остальных.

МАДАМ РОЗА. Когда они за мной приедут?

МОМО. Доктор Кац…

МАДАМ РОЗА. Я не хочу больше слышать о докторе Каце. Это достойный человек, но он ничего не понимает в женщинах. Я была красавицей, Момо. У меня была лучшая клиентура на улице
Прованса. Сколько у нас осталось денег?

МОМО. Мадам Лола подбросила нам сто франков. И еще даст. Она борется за жизнь - будь здоров.

МАДАМ РОЗА. Лично я ни за что не пошла бы работать в Булонский лес. Там даже вымыться негде. На Центральном рынке - вот там гостиницы высокой категории, с гигиеной. А в
Булонском лесу так даже опасно из-за всяких маньяков.

МОМО. Да с любым маньяком мадам Лола расправится одной левой, своротит морду на сторону, вы же знаете, она была чемпионом по боксу.

МАДАМ РОЗА. Она просто святая. Не знаю, что бы с нами без нее сталось. Момо, ты помнишь еврейскую молитву, которой меня научила мать? Ту, которую я учила с Мойше?

МОМО. Помню. Я выучил ее только потому, что не любил, если вы, мадам Роза, занимались чем-нибудь с Мойше без меня.

МАДАМ РОЗА. Говори.

МОМО. Шма исраэлъ аденои элохейну аденои экхот бурух шейн квейт малхуссе лоэйлем боэт…

МАДАМ РОЗА. Шма исраэлъ аденои элохейну аденои экхот бурух шейн квейт малхуссе лоэйлем боэт… (Пауза). Момо, я знаю, что ты сейчас пойдешь в уборную и трижды сплюнешь «Тьфу,
тьфу, тьфу», как делают евреи, потому что молитва была не из твоей религии. Не делай этого. Бог один. К тому же, Момо, как-то я давно поняла, слова «Бог» и «Любовь» - это одно и то же, как
если сказать «редис» или «редиска», «картофель» или «картошка». Одно, Момо, одно.

11.

Братья мосье Валумбы уложили мадам Розу на покрывало, подняли ее и со всей своей баснословной силой принялись трясти, но в эту самую минуту на спине мосье Заума-старшего прибыл
доктор Кац с медицинскими инструментами в саквояжике. Не успев даже слезть со спины мосье Заома-старшего, он пришел в страшное негодование.

ДОКТОР КАЦ. Я не предписывал подбрасывать мадам Розу в воздух, как блин, ей надо было просто дать ей походить туда-сюда мелкими шажками, соблюдая тысячи предосторожностей!

Мосье Валумба со своими соотечественниками быстренько усадили мадам Розу в кресло, потому что пришло время сменить простыни по причине ее естественных потребностей.

Я сейчас же звоню в больницу! И немедленно вызываю санитарную машину! В ее состоянии это необходимо! Ей нужен постоянный уход!

МОМО. Доктор Кац, в больницу ее класть нельзя. Во всяком случае, сегодня. Сегодня у нее будут родственники.

ДОКТОР КАЦ. Как это «родственники»? У нее ведь нет никого на свете.

МОМО. У нее объявились родственники в Израиле, и… сегодня они приезжают.

ДОКТОР КАЦ. Родственники? Что? Этого я не знал.

В его голосе звучало уважение, потому что для евреев Израиль - это кое-что.

Мне она никогда про это не говорила…

МОМО. Сегодня они приезжают за ней. И увезут ее в Израиль. Все уже улажено. Русские выдали ей визу.

ДОКТОР КАЦ. Как это - «русские»? Что ты городишь?

МОМО. Мадам Роза не раз объясняла мне, что для выезда в Израиль требуется русская виза. В общем, вы меня понимаете.

ДОКТОР КАЦ. Ты немного путаешь, малыш Момо, но я понимаю… Значит, они приезжают за ней?

МОМО. Да, они узнали, что она выжила из ума, и поэтому увозят ее в Израиль. Они улетают завтрашним рейсом. Они очень богаты. У них свои магазины, и они все на собственных колесах.
У них… У них есть все что надо, чего уж там.

ДОКТОР КАЦ. Ц-ц-ц. Вот это хорошая новость. Бедная женщина столько выстрадала в жизни… Но почему же они не дали знать о себе раньше?

МОМО. Они писали ей, чтоб она приезжала, но мадам Роза не хотела меня оставлять. Мы с мадам Розой друг без дружки жить не можем. Это все, что у нас с ней есть на свете. Она меня
бросать не хотела. Да и теперь не хочет. Еще вчера мне пришлось умолять ее: «Мадам Роза, поезжайте к своим родственникам в Израиль. Там вы умрете спокойно, они будут заботиться о вас.
Здесь вы ничто. Там вы гораздо больше».

ДОКТОР КАЦ. Впервые слышу, чтобы араб отправлял еврейку в Израиль.

МОМО. Она не хотела уезжать туда без меня.

ДОКТОР КАЦ. А вы не можете поехать туда вдвоем?

МОМО. Мадам Роза обещала мне разузнать там все как следует… В конце концов она согласилась. Они приезжают за ней сегодня, а завтра улетают.

ДОКТОР КАЦ. А ты, малыш Мохаммед? С тобой что будет?

МОМО. Я подыскал кое-кого на время, пока на меня не придет вызов.

ДОКТОР КАЦ. Придет - что? Хорошо. Ладно. Ну что ж, это отличная новость. Мадам Роза может прожить еще порядочное время, хоть и не будет толком этого осознавать. Но у нее будут
периоды просветления, и она будет счастлива увидеть, что она дома, среди своих. Передай ее родственникам, чтобы они зашли ко мне, сам я не выхожу, ты ведь знаешь. Если мадам Роза
придет в сознание до отъезда, передай ей, что я ее поздравляю.

МОМО. Хорошо, я скажу ей «мазлтов».

ДОКТОР КАЦ. Ты, наверное, единственный араб на свете, говорящий на идише, малыш Момо.

МОМО. Да, митторништ зорген. На случай, если вы не знаете еврейского, у них это означает: «жаловаться не на что».

ДОКТОР КАЦ. Не забудь сказать мадам Розе, как я за нее рад.

Мосье Заум-старший вежливо ожидал доктора Каца у двери, чтобы спустить вниз. Момо все глядел на мадам Розу, лежавшую на спине наподобие огромной перевернутой черепахи.

МАДАМ РОЗА. Момо…

МОМО. Да, мадам Роза.

МАДАМ РОЗА. Я все слышала.

МОМО. Я знаю, я сразу увидел, как только вы на меня посмотрели.

МАДАМ РОЗА. Значит, я уезжаю в Израиль? Ты правильно сделал, малыш Момо. Ты мне поможешь.

МОМО. Конечно же, я помогу вам, мадам Роза, но только не прямо сейчас.

МАДАМ РОЗА. Момо…

МОМО. Я здесь, мадам Роза, я здесь… Будьте покойны, мадам Роза, я не позволю, чтобы из вас в больнице сделали чемпионку мира среди овощей.

МАДАМ РОЗА. Достань портрет мосье Гитлера …

Момо достал портрет мосье Гитлера из-под кровати и сунул его мадам Розе под нос.

МОМО. Мадам Роза, а мадам Роза, поглядите-ка, кто это…

Мадам Роза сразу его узнала и даже издала вопль. Это ее совершенно оживило, и она попыталась встать.

Поторопитесь, мадам Роза, нужно быстрее уходить…

МАДАМ РОЗА. Они едут?

МОМО. Нет еще, но нужно уходить отсюда. Мы едем в Израиль, помните?

МАДАМ РОЗА. Помоги мне, Момо…

МОМО. Потихоньку, мадам Роза, время у нас есть, от ваших звонка еще не было, но здесь оставаться больше нельзя…

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Пришлось мне попотеть, ее одеваючи, а она вдобавок еще пожелала и красоту навести, и я держал перед ней зеркало, пока она красилась. Понятия не имею, почему ей
вздумалось надеть на себя все самое лучшее, но с женственностью не поспоришь. У нее в шкафу валялась куча шмоток, которые она покупала на Блошином рынке, когда у нее водилась монета,
но не для того, чтобы их надевать, а чтобы мечтать над ними. Единственной вещью, в которую она смогла влезть вся целиком, оказалось ее кимоно с птицами, цветами и восходящим солнцем.
Еще она надела парик и пожелала посмотреться в большое зеркало, что в шкафу, но я не дал, так было лучше.

Момо и мадам Роза идут по квартире, мадам Роза улыбается, трогает сухие цветы, которыми завалены все комнаты.

Было одиннадцать вечера, когда мы сумели выйти на лестницу. Никогда бы не поверил, что она сможет туда добраться. Я и не подозревал, сколько в мадам Розе еще оставалось сил, их ей
хватило, чтобы заползти умирать в свое еврейское логово. Когда мы туда добрались, мадам Роза рухнула в кресло, и мне показалось, что вот сейчас она и умрет. Она закрыла глаза, и на то,
чтобы приподнять грудь, дыхания у нее уже не хватало. Я зажег свечи, сел возле нее на пол и взял ее за руку. От этого ей стало чуточку полегче, она открыла глаза.

МАДАМ РОЗА. Я знала, что рано или поздно это логово мне пригодится, Момо. Теперь я умру спокойно. Я не побью мировой рекорд среди овощей.

МОМО. Инш’алла.

МАДАМ РОЗА. Да, инш’алла, Момо. Ты славный. Нам всегда было хорошо вместе.

МОМО. Конечно, мадам Роза, это все-таки лучше, чем когда никого.

МАДАМ РОЗА. Помоги прочитать молитву, Момо. Может, я больше никогда не смогу.

МОМО. Шма исраэлъ аденои…

МАДАМ РОЗА. Шма исраэлъ аденои… Блюментаг … Блюментаг … Блюменттаг …

МОМО. Что? Что, мадам Роза? Это имя какого-то сотинера?

МАДАМ РОЗА. Ты забыл, Момо … «Блюментаг» - по-еврейски «День цветов». Я вижу сон, еду за город, с тем, кого, кажется, любила … И вокруг цветы, это был один-единственный в моей
жизни блюментаг, блюментаг … Сегодня тут пусть будет тоже день цветов, принеси сюда все букеты из квартиры … Блюментаг, Момо …

МОМО. Блюментаг, мадам Роза …

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Лично я хочу сказать вам вот что: такому не должно быть места на земле. Я никогда не смогу понять, почему абортировать можно только младенцев, а стариков нет. С
тем типом в Америке, который побил рекорд мира в качестве овоща, обошлись покруче, чем с Иисусом, ведь он пробыл на своем кресте семнадцать лет. Это удивительное паскудство -
насильно заталкивать жизнь в глотку людям, которые не могут за себя постоять и не хотят больше служить ни Господу, ни кому-то еще.

МАДАМ РОЗА. Сходи, Момо, принеси грим, всю мою краску для лица, помаду, всё,  чтобы быть женщиной, и еще портрет мосье Гитлера, только он еще может на меня подействовать …

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Я сходил наверх и принес всё, что она просила. Сухие букеты расставил вокруг нее на пол, на полки. Свечей там хватало, и я зажег их повсюду, чтобы темноты стало
поменьше. Я верил, что мадам Роза недолго пробудет в своем еврейском логове и Господь сжалится над ней. Я любовался ее прекрасным лицом. Свой матрас я положил к ней поближе, за
компанию, но не мог сомкнуть глаз, потому что боялся крыс. Заснул я не знаю когда, а когда проснулся, горящих свечей уже почти не стало. Глаза у мадам Розы были открыты, но когда я
поднес к ее лицу портрет мосье Гитлера, это ее нисколько не тронуло.

12.

Момо зашел в кафе мосье Дрисса и устроился напротив мосье Хамиля, который сидел там у окна, одетый в свою серо-белую джеллабу. Он совсем ничего не видел, но когда Момо трижды
подряд повторил ему свое имя, он сразу вспомнил.

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. А, малыш Мохаммед, как же, помню… Я его знаю. Что с ним теперь?

МОМО. Это я, мосье Хамиль.

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Ах да, конечно, прости меня, я стал совсем слепой…

МОМО. Как дела, мосье Хамиль?

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Вчера мне дали поесть хороший кускус, а сегодня днем у меня будет бульон с рисом. Вечером я еще не знаю, что буду кушать, мне очень интересно это узнать.

Он все так же держал руку на книге мосье Виктора Гюго и глядел куда-то далеко-далеко, очень далеко отсюда, словно пытался узреть там, что у него будет на ужин.

МОМО. Мосье Хамиль, можно ли жить, когда любить некого?

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Я очень люблю кускус, малыш Виктор, но только не каждый день.

МОМО. Вы недослышали, мосье Хамиль. Вы говорили мне, когда я был маленьким, что без любви жить нельзя.

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Да, да, это правда, я кого-то любил, когда был, как и ты, молодым. Да, ты совершенно прав, малыш…

МОМО. Мохаммед. Не Виктор.

МОСЬЕ ХАМИЛЬ. Да, малыш Мохаммед. Когда я был молодым, я кого-то любил. Я любил одну женщину. Ее звали… Не помню.

МОМО. Мосье Хамиль, а надо любить? Надо любить, мосье Хамиль?

Молчит мосье Хамиль. Закрыл глаза и, кажется, плачет.

ЧЕЛОВЕК ОТ ТЕАТРА. Я спустился вниз. Зажег все свечи, какие только мог, чтоб стало не так одиноко. Я взял грим и раскрасил ей губы и щеки, а еще подчернил брови, как она любила. Я
намазал ей веки синим и белым и приклеил сверху маленькие звездочки, как она сама это делала раньше. Я попытался приклеить и накладные ресницы, но они не держались. Я видел, что она
уже совсем не дышит, но мне это было без разницы, я любил ее и без дыхания. Я улегся подле нее на матрас и старался почувствовать себя еще хуже, чтобы совсем умереть. Когда вокруг все
свечи погасли, я зажег еще, и еще, и еще. И так много раз. Время от времени я вставал и подносил к глазам мадам Розы портрет мосье Гитлера, но это на нее никак не действовало, ее уже не
было с нами. Я поцеловал ее раз-другой, но это тоже ничего не дало. Лицо ее оставалось холодным. Она была очень красива в своем артистическом кимоно, в рыжем парике и со всем
гримом, что я нанес ей на лицо. Я кое-где подкрасил ее еще немного, потому что лицо у нее выглядело все более серым и синим всякий раз, когда я просыпался. Я спал подле нее на матрасе и
боялся выходить оттуда, потому что с ней никого больше не было. Я вылил на нее флакон «Самбы», ее самых любимых духов. Глаза у нее по-прежнему были открыты, но с красным, зеленым,
желтым и голубым вокруг все выглядело не так ужасно. Потом я зажег семь свечей, как это полагается у евреев, и улегся подле нее на матрас. И ерунда это все, что я, дескать, провел три
недели у трупа своей приемной матери, потому что мадам Роза вовсе не была мне приемной матерью. Это все неправда, да я бы и не смог выдержать, потому что кончились духи. Четыре раза
я выбирался наружу, чтобы купить духов на те деньги, что дала мне мадам Лола, и еще столько же натырил. Я их все вылил на нее, и я раскрашивал и перекрашивал ей лицо всеми красками,
что у меня были, чтобы скрыть действие законов природы, но она портилась ужасно, потому что жалости в природе не существует. Когда они выломали дверь, чтобы разобраться, откуда идет
вонь, и увидели, что я лежу рядом, то закричали: «На помощь!», «Какой ужас!» - но раньше-то и не думали кричать, потому что жизнь не пахнет. Я думаю, мосье Хамиль был прав, когда голова
у него была в порядке, и жить нельзя, когда любить некого, но я ничего вам не обещаю, надо поглядеть, у меня еще вся жизнь впереди. Я любил мадам Розу и буду продолжать видеть ее перед
собой. Надо любить. Надо любить. Надо любить. Надо любить. Надо любить. Надо любить, черт побери!!!

В Париже красиво, когда полумрак и когда идет дождь. Момо стоит на углу, протянул руки и смотрит на капли, которые падают с крыши. В Париже капли и дождь такие же, как и тут, у нас,
весной, осенью или летом.

МОМО (бормочет, как молитву). Жить нельзя, когда любить некого. Надо любить. Надо любить.

Вверх по длинной лестнице ползет с сумками старая еврейка мадам Роза. Остановится, заплачет, сядет на ступеньку, встанет, снова ползет вверх. Ее ждут семь детей – не ее это дети, шлюхи
оставили мадам Розе детей, уехав в провинцию на заработки. Мадам Роза открыла пансион для детей шлюх и зарабатывает так себе на жизнь. Ну и что? Дети есть дети. Их надо любить. Надо
любить.


Темнота

Занавес
Конец

апрель 2004 года,
г. Екатеринбург