Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Мара Хари - любовь

admin  — 07.08.17, 9:27 pm

новости
сохранить пьесускачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА
МАТА ХАРИ – ЛЮБОВЬ
Комедия в двух действиях

Действующие лица:

АНАСТАСИЯ СТОЦКАЯ, актриса – 40 лет
ИВАНОВ, пенсионер – 70 лет
ПЕТРОВ, пенсионер – 70 лет
СЕРГЕЕВ, пенсионер – 70 лет
НИКОЛАЕВ, пенсионер – 70 лет
ПАВЛОВ, пенсионер – 70 лет
ТУРМАГОМЕДОВ, пенсионер – 70 лет
СИДОРОВ, пенсионер – 70 лет
ЕВГЕНИЙ ЮМАШЕВ, режиссёр – 40 лет
НАТАША, помощник режиссёра – 20 лет

За кулисами провинциального театра, в репетиционном зале.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Просторная комната, репетиционный зал в провинциальном театре. Со всех сторон стены зашторены. Окон нет. Слева угол отгорожен шторами – там стол, реквизит какой-то спрятан, всякое барахло туда сдвинули, очистили зал, чтобы не мешало, чтобы центр комнаты был свободен. И справа угол отгорожен шторой – что за ней, не видно. У двери в центре стоит длинная вешалка, на ней на плечиках много всяких костюмов висит.
За прямоугольным столом сидят НАСТЯ, актриса, ЕВГЕНИЙ, режиссёр, НАТАША, помощник режиссёра. На столе пепельница, тексты пьесы.
Перед ними навытяжку стоят семь стариков: ИВАНОВ, ПЕТРОВ, СЕРГЕЕВ, НИКОЛАЕВ, ПАВЛОВ, ТУРМАГОМЕДОВ. Все одного возраста. Все седые, старые, сгорбившиеся, но пытающиеся хорохориться, выглядеть помоложе. На головах у них железные шлем-каски с острыми набалдашниками. На ногах – хромовые сапоги. В полной амуниции: в форме офицеров немецкой армии первой мировой войны. Стоят старики вымокшие, красные, будто марафон пробежали, дышат тяжело. Идет репетиция.
Настя в шляпке, в роскошном, переливающемся всеми цветами радуги, кардигане, накинутом на белое с рюшками платье, на ногах у нее туфли на высоком каблуке. У Насти в руках хлыст, она сидит нога на ногу и хлыстом бьет по столу несильно, но нервно.
Евгений курит сигареты - одну за другой, пепел теряет на пол. Наташа следит за ним, держит пепельницу в руках, ловит пепел, если он мимо пепельницы летит. На шее у Евгения шарф, он в темных очках.
Все молчат. Старики пыхтят.
Настя встала, пошла по комнате.

НАСТЯ. Нет, вы меня не слышите, и вы меня не понимаете. Послушайте, дорогие мои старички. У нас будет танцевальный спектакль, понимаете? То есть, я минимум буду говорить, я буду только петь и танцевать в образе Мата Хари. А вы со мной. Вы не так всё делаете. Вот встаньте, встаньте, так, так, в один ряд, ровнее, как солдаты, ну? Живот убрать, горбы выпрямить. Вот так встаньте. Ну, а теперь - пройдитесь.

ИВАНОВ. Куда пройтись?

НАСТЯ. Помолчите. Вы больше всех разговариваете.

ИВАНОВ. Дак я старше всех тут, Анастасия Олеговна-говна. Всем по семьдесят, а мне семьдесят один. К тому же я тут выступаю ещё как организатор, я - бывший администратор филармонии.

НАСТЯ. Ну, помолчите, а? Какая мне разница кем вы были? А сейчас вы – актеры, вы изображаете немецких офицеров в первую мировую войну!

ИВАНОВ. Дак что нам делать?

НАСТЯ. Помолчите, сказала! Я тут разговариваю. Я играю Мата Хари. Понимаете? Выдающуюся личность. Историческую, можно сказать. Ну вот. Ну, помаршируйте, что ли. На месте – шагом марш! Ать, два, ать, два! (Старики маршируют).

ИВАНОВ. На месте стой – раз, два!

Старики вразнобой помаршировали, остановились, молчат.
Настя ходит вокруг них, кусает губы.

НАСТЯ. Нет, не то. Надо было профессионалов брать, Женя.

ЕВГЕНИЙ. А что, Настя?

НАСТЯ. Ну как, что, Женя? Они вот так вот и будут шлёмбать ногами? Нет, ну, ты не видишь, разве, эти пустые лица? И это высшее ёпщество, высший свет? Послушайте. Значит, я вот так прохожу возле вас, а вы смотрите на меня восторженно, понимаете? Поворачивайтесь, поворачивайтесь! Ну, на меня, а не в ту сторону, не к стене, а на меня смотрите! Ну, поживее, и смотрите на меня восхищённо! Руки вот так вот сложите к груди, ладонь в ладонь, смотрите на меня и восхищайтесь! Да с восторгом смотрите на меня, с обожанием! (Пауза). Нет, они не понимают.

ЕВГЕНИЙ. Постой, Настя, я им объясню ситуацию. Значит, наш спектакль будет называться «Предателям - смерть!».

НАСТЯ. Что, правда?

ЕВГЕНИЙ (Насте, негромко). Понимаешь, позвонили из мэрии, попросили что-то патриотическое, иначе срежут бюджет театру на следующий год.

НАСТЯ. И что?

ЕВГЕНИЙ. Ну вот, я им сказал, что будет такой спектакль про любовь к Родине. Они всё равно не придут смотреть, наш мэр любит футбол, он в футбольную команду только смотрит, не в театр! Настя, ерунда это! Мы сделаем, что нам надо!

НАСТЯ. Ну, как-то странно всё равно …

ЕВГЕНИЙ. Слушай, это не важно. Важно другое! (Обращается к старикам). Итак! То есть, дело тут, товарищи дорогие, вот в чём: Мата Хари пришла в ресторан, вся такая воздушная, к поцелуям зовущая, вся неземная, а там, в ресторане, сидят семь, нет - шесть старых пердунов, то есть, шесть пожилых офицеров немецкой армии. То есть, это не в каком-то придорожном кафе по дороге в Тугулым, а в Берлине, в Берлине, в центре Европы! В ресторане! И тут нужна выправка, лоск такой, знаете, и свет, свет такой в очах.

НАСТЯ. Они не понимают. Они как в штаны наложили. Какой тебе Берлин тут? Пышма. Как говорится: на Урале три дыры – Гари, Шали, Таборы. Вот это – они. Ой, Божечки мой!

НИКОЛАЕВ. А можно эти шапки снять пока? А то глаз не блестит в них. У меня один глаз нормальный. А другой – стеклянный.

ЕВГЕНИЙ. Нет, нельзя! Хоть бы и стеклянный! Мы специально на первую репетицию уже подобрали вам костюмы, чтобы вы привыкали! Так вот, вы смотрите на неё, вот - Мата Хари идёт, она их соблазняет! Настя, пройди вот тут, покрути бедрами, может, у них что-то проснётся!

ТУРМАГОМЕДОВ. Уже не проснётся.

ПЕТРОВ. Почему это? У меня просыпается.

ЕВГЕНИЙ. Да тихо вы! Режиссёр разговаривает, а не артисты! Так вот, она их соблазняет, ей нужны военные секреты, а вы уже готовы и ноги раздвинуть, то есть – наоборот, готовы ей секреты передать. Понимаете? Ну, понимаете, чего им от неё надо?

СЕРГЕЕВ. Нет.

ЕВГЕНИЙ. Ну, как нет?! Тут надо больше эротики, чувственности, секса, секса!

ПЕТРОВ. Понимаю.

ПАВЛОВ. Какого секса? Мне думается, что в театре сегодня не хватает духовности, красоты и гармонии.

ЕВГЕНИЙ. Чего? Тише вы там! Вы получаете зарплату за время репетиций, и за спектакли будете прилично получать, так что – работайте. Не будет скидок на старость, на усталость, на стеклянные глаза. Извините, но вы уже подписали договора. Или договоры? Не знаю, как правильно сказать. Короче – вот так: блеск в очах! Ну, секса им хочется с нею! Ну да, они старые идиоты, только не надо играть идиотов, вам всем семерым и гримироваться не надо, чтобы играть идиотов! Да! Привыкайте, что режиссер будет вас оскорблять! Это для пользы дела! Чтобы вызвать у вас, так сказать, нужную эмоцию, состояние, которое придет к вам из космоса, с неба, от Бога!

ТУРМАГОМЕДОВ. Откудова? Бисмилляхи Рахмани Рахим.

ЕВГЕНИЙ. Тише! Итак, смотрите на неё с вожделением, с вожделением, с невероятным вожделением … И вообще, представьте себе, что апостол Павел сидит в третьем ряду, сидит и смотрит, и вот вы для него, для него играйте!

ИВАНОВ. Чего?

НИКОЛАЕВ. А мы там, в этом ресторане на сцене, ещё и кушать будем, нет? Прошу простить, но я хотел узнать сразу.

ЕВГЕНИЙ. Вы что, собрались на сцене жрать?! Если в театре пахнет борщом – вон из театра! – говорила Раневская. Вы в своём уме? Это же сцена, святое, подмостки, а вы собрались жрать!

НИКОЛАЕВ. Ну, не жрать, так выпивать? Не будем? А что тут? Для настроения и для храбрости. Мы можем принести с собой. Я самогон могу принести.

ЕВГЕНИЙ. Какой самогон?

НИКОЛАЕВ. Ну, я гоню.

НАСТЯ. Дедушка, ты гонишь. Ещё не хватало, чтобы вы там все завалились на сцене пьянущие, в кулисы. У нас что, кабак? Не кабак! Вон из театра, если в театре пахнет борщом – правильно он говорит!

НИКОЛАЕВ. А разве артисты не пьют перед выходом? Я читал, что принимают – для храбрости, нет?

НАСТЯ. Плохие – пьют. А перед вами – хорошая. Я – без стимуляторов! Значит, тут будет свет такой красивый, тут стол, тут стулья, танцевальный спектакль и потому минимум декорации. Так вот, я вхожу вся красивая, а вы увидели меня, и вы пораженно поднимаетесь все из-за стола. Ну? Да не наигрывайте вы, как собаки!

ЕВГЕНИЙ. Послушай, Настя …

НАСТЯ. Что?

ЕВГЕНИЙ. Я хотел …

НАСТЯ. Чего ты хотел? Хотелка не выросла. Хотел он …

ЕВГЕНИЙ. Ну, я тебе, надо полагать, не нужен?

НАСТЯ. То есть?

ЕВГЕНИЙ. Ну, ты сама всё, гляжу, разводишь … Я ведь всё-таки – режиссёр этого спектакля! Есть такое понятие в профессии режиссёра, как язык мизансцен.

НАСТЯ. Ой, да помолчи! Не надо только тут мне обидульки кидать! Ты Евгений, я Евгений, ты не гений, я не гений … Знаешь такие стихи и продолжение?

ЕВГЕНИЙ. Знаю. Настя, прекрати!

Настя взяла Евгения за рукав, отвела в сторону, к занавеске, яростно шепчет:

НАСТЯ. Да что такое, чёрт побери! Это мой проект! Я нашла спонсора! Директор швейной фабрики принес в конвертике в театр деньги на этот спектакль! Я всё это придумала про Мату Хари, а ты сейчас права качаешь!

ЕВГЕНИЙ. И что? А кто работал на подготовке проекта? Кто вот этих идиотов нашел? Я специально их выбирал на кастинге, чтобы пострашнее и подурнее были! Ты же на кастинг не явилась! Ты просила набрать таких, чтобы им было по 90 лет! Но видела бы ты, какие они были – которым по 90 лет!

НАСТЯ. Какие?

ЕВГЕНИЙ. Хуже этих в сто раз!

НАСТЯ. Не бывает хуже. Я просила тебя каких-то покрепче, чтобы они могли, ну, не танцевать, ну, хотя  бы двигаться по сцене! А эти? Шаркают ногами, еле ходят! Ну, вот кто-то из них может сделать «колесо», скажем?

ЕВГЕНИЙ. Зачем?!

НАСТЯ. Ну вот, мне вдруг понадобилось или понадобится! Может?

ЕВГЕНИЙ. Может. Но один раз. В первый и в последний. А потом занавес, и труп – в морг. Может, тебе ещё надо и фуэте тридцать два оборота чтобы они делали?

НАСТЯ. Да! И фуэте! И под куполом на трапеции! И пирамиду делать! И поднимать гири! И подтягиваться сто раз на перекладине!

ЕВГЕНИЙ. Ты бредишь.

НАСТЯ. Почему они такие дряхлые?

ЕВГЕНИЙ. А что с тобой будет в их возрасте?

НАСТЯ. Я такая не буду. Ты будешь такой, вполне возможно. Если будешь заливать за воротник. Время одиннадцать утра – а от тебя запашок уже!

ЕВГЕНИЙ. Это со вчерашнего! Вчера у подруги был день рождения! Я главный режиссёр этого театра! Кое-что понимаю в театре! Так вот, если бы я набрал девяностолетних, то сейчас перед тобой стояло бы семь инвалидных колясок с «овощами».

НАСТЯ. А эти не «овощи»? О, нет, ну, это просто восстание мертвецов! Ходячие трупы. Фильм «Сияние», честное слово. Что я с ними сделаю?

ЕВГЕНИЙ. Ты ничего не будешь делать. Я буду делать. Успокойся и слушай меня. Пошли!

Вышли в центр комнаты, смотрят на стариков. Те стоят всё так же по стойке смирно, только видно, что ещё минута и упадут в обморок.
Наташа кинулась к Насте, встала перед ней на коленки.

НАСТЯ. А! Что такое? Ты что?

НАТАША. Я только ниточку с платья убрала, Анастасия Олеговна.

НАСТЯ. Да уйди ты, пугает, до переляку доводит. (Громко). Так, ещё раз.

ЕВГЕНИЙ. Все идите на Настю. Так, так. В ногу, в ногу. Стойте, ещё раз. Наташа, включи музыку. Первый трек. Тихо, Настя, я буду вести репетицию!

НАСТЯ. Да пожалуйста, веди. Заведись хоть. Прекрасно. Спектакль под названием «Предателям – смерть!». Очень патриотично.

Настя села нога на ногу, закурила, стучит хлыстом.
Наташа нажимает кнопки на магнитофоне, звучит немецкий марш. Евгений показывает  старикам, как надо идти. Они минут пять ходят по залу под музыку, слушая выкрики Евгения.

ЕВГЕНИЙ. Так, стоп, стоп! Значит, дорогие товарищи, я ещё раз напоминаю, что ничего играть не нужно! Вот вы – вы! - почему так корчите лицо?

ТУРМАГОМЕДОВ. Я фашиста играю.

ЕВГЕНИЙ. Да это не фашисты еще! Это первая мировая! Гитлера ещё нет в помине!

ИВАНОВ. Дак они добрые? Или злые?

ЕВГЕНИЙ. То добрые, то злые, то добрые, то злые! Понятно?

ИВАНОВ. Нет.

ЕВГЕНИЙ. Ничего не надо играть! Тут срабатывает ваша экзотическая внешность!

ТУРМАГОМЕДОВ. Какая?

ЕВГЕНИЙ. Экзотическая! Вы очень колоритные, понимаете? Я специально таких выбирал на кастинге. Чтобы лицо каждого зрителю хотелось бы рассматривать! Как портреты Ван Гога, Микельанджело, Рубенса, Гойи! Зритель будет рассматривать ваши морщины, ваши узловатые, уставшие от работы, руки и так далее! То есть, зритель будет заворожен, как если бы негр вышел на сцену. И ему уже ничего не надо делать! Все уже и так на него смотрят. Понимаете?

ПАВЛОВ. Мы на негров похожи?

НИКОЛАЕВ. А, я понял! Нам надо морды сажей намазать? Мы это можем. У меня печка топится на даче, там сажи много, я привезу.

ЕВГЕНИЙ. Какая сажа?! Зачем?

НИКОЛАЕВ. Ну, чтоб внимание держать. Будто мы негры.

ЕВГЕНИЙ. Так, хватит! Кончайте этот актерский принос!

ИВАНОВ. Что это такое?

ЕВГЕНИЙ. Актерский принос – так называется то, когда актёры дома себе что-то напридумывали квадратными головами, а потом приносят это на репетицию. Вам не надо дома думать! Не надо! За вас думает режиссер! Настя, встань сюда. А вы смотрите на неё. Увидела их – улыбнулась!

НАСТЯ. Хорошо. Я тут стою. Поворачиваю голову, поворачиваю. Ну, отойдите, дедушка! (Петрову). Вы не перекрывайте меня. Что вы возле меня крутитесь? У меня тут оценка. Ну, актёрская оценка. А вы перекроете её. Ну, побыстрее, дедушка!

ЕВГЕНИЙ. Вы олицетворяете бездушное милитаристическое общество. А она – бабочка, прилетевшая на огонек. Да, у нас не будет героизации великой Мата Хари, но и уничижения ее личности – тоже не будет!

НАСТЯ. Чего?

ЕВГЕНИЙ. Того. Уни-чи-же-ния! Она легкая, красивая, а её общество на неё давит!

НАСТЯ. «Её на неё». Хорошо. Это мне нравится. Давай дальше.

ЕВГЕНИЙ. Так вот, ещё раз. Встаньте по росту, стойте, смотрите прямо. Маршируйте снова!

Все маршируют.

Нет, нет, стоп, стоп. На месте стой – раз, два. Стойте. Я спрошу что-то у всех. Вот вас как зовут? Напомните?

ИВАНОВ. Я – Иван Иванович. Да мы тут все подобрались Иваны. Вот – Иван Петрович, шаг вперед, так! Это – Иван Сергеевич, вот – Иван Николаевич, вот – Иван Павлович. А это – Иван Туругульдыевич Турмагомедов. Ну, он татарин.

ТУРМАГОМЕДОВ. Я узбек.

ЕВГЕНИЙ. Какой-то кошмар. Я так не запомню никогда. А можно по фамилиям?

ИВАНОВ. Можно. Это – Сергеев, это – Петров, это - Николаев, это – Павлов. И это – Иван Туругульдыевич Турмагомедов. Ну, он узбек.

ТУРМАГОМЕДОВ. Да, я узбек.

ИВАНОВ. А я – Иванов. Иван Иваныч.

ЕВГЕНИЙ. Нет, это ещё хуже. Так, стоп. Давайте, сделаем перерыв.

НАСТЯ. Нет, ты что – специально на кастинге подобрал людей с такими именами? Иван Иванович Иванов, Иван Петрович Петров, Иван Николаевич Николаев, Иван Павлович Павлов и - кто узбек?

ТУРМАГОМЕДОВ. Иван Туругульдыевич Турмагомедов. Я - узбек, а по матери я – еврей.

ИВАНОВ. Да, он еврейский узбек.

НАСТЯ. Слушайте, ну кончайте уже. Стопэ, стопэ, а?! А? Ну, не смешите меня. Пипец какой-то. Иваны, узбеки, татары, евреи. Паноптикум какой-то.

ИВАНОВ. Анастасия Олеговна, вы не беспокойтесь, всё будет окейно! Мы всё сделаем! За деньги мы – и споём, и спляшем! Пенсия маленькая, так что нам не танцевать? Два месяца работы, мы сдружимся, и вы нас запомните! Знаете, мы уже – по моей, конечно, инициативе! – сходили после кастинга в Дом Культуры «Шинник», к директору. У меня старые связи с ним. Ну вот. Мы там открываем сейчас кружок под названием «Друзья Мата Хари».

НАСТЯ. Ты смотри? (Смеется). Что, правда?

ИВАНОВ. Да! Каждый вторник у нас будут встречи, застолье, разговоры, уроки «Мои встречи с прекрасным». Мы будем проводить мастер-классы всякие, создадим музей Мата Хари – дворцу культуры «Шинник» как раз не хватает именно такого музея. Что вы! О, мы вам такую рекламу сделаем – закачаешься! Валом повалят на спектакли!

ЕВГЕНИЙ. А мне нравится. Вы очень деловой и активный. Иван Иваныч, да?

ИВАНОВ. Ну вот, уже и выучили! Иван Иванович Иванов! Да я всю жизнь администратором в филармонии проработал, а теперь на пенсии, скучно. Но я с искусством. Я вот в по за том году ходил на вашу премьеру новой постановки, не помню, как называлось. Да я вас помню с пелёнок! Вот такусенькая вы были. Всё в массовке бегали, ролей-то не давали по молодости вам, Анастасия Олеговна-говна!

НАСТЯ. Не помню я никакие массовки. Я сразу пришла на главные роли.

ИВАНОВ. Ну да, вас было видно всегда в толпе! Сразу было видно талант! Друзья Мата Хари! Это мы!

Настя помолчала. Смотрит на Евгения.

НАСТЯ. Ну, что ты думаешь?

ЕВГЕНИЙ. Что я могу думать? Да прекрасно! Жизнь налаживается! Реклама – двигатель прогресса. Я вижу, что старички бодрые, в молодости, поди, колоски на колхозном поле собирали. Так, нет?

ВСЕ. Нет.

ЕВГЕНИЙ. Ну, как нет! Все собирали, мне бабушка рассказывала!

НАСТЯ (шёпотом). Только меня вот этот еврейский узбек напрягает. Чего-то стоит, глаза кровью налились, молчит. Какая-то бычара угрюмая. А этот смеётся всё время. Рот до ушей, хоть завязочки пришей, простите мой французский.

ЕВГЕНИЙ (шёпотом). Ну, а тебе-то что? Ну, глаза кровью налились, ну и что? Может, он какать хочет? (Тихо смеются).

ТУРМАГОМЕДОВ. Чего?

ЕВГЕНИЙ. Я говорю: узбекам тоже надо.

ТУРМАГОМЕДОВ. Чего?

ЕВГЕНИЙ. Выбиться в люди. Не так?

ТУРМАГОМЕДОВ. Так.

ЕВГЕНИЙ. Так, мальчики, встали, встали снова в шеренгу. (Петрову). Дедушка, ну побыстрее, а? Наташа, дай нам снова музыку. Нет, теперь второй трек, вальсок. Да, да! Сделаем самое начало. Ну, какой-то пунктир сделаем в сцене. Наживулечку что-то такое сделаем. Итак, вот будет звучат этот старинный вальсок, вальсок, значит. Настя, ты кружишься в центре в ритме вальса, а вы вокруг неё – припадания, припадания, припадания, вот так, вот так …

НИКОЛАЕВ. Я сейчас в ритме вальса на тот свет отправлюсь.

ЕВГЕНИЙ. Что?

НИКОЛАЕВ. Музыка красивая, говорю.

ЕВГЕНИЙ. Да, красивая. Я подбирал. Того времени. У меня прекрасный музыкальный слух и отличный вкус. Итак, припадания вот такие делайте, как я, а потом встали в ручеёк, в ручеёк. Вот так вот руки подняли, первая пара пошла, вторая, вторая, третья, ручеёк … У нас нет на балетмейстера денег в театре, да я и сам всегда могу танцы в спектаклях поставить, без проблем. Я вам всё сделаю. Я и пьесу написал, ну такой – пунктирчик, наживулечку, общие положения. А всё остальное мы на репетициях придумаем с вами … Я и костюмы, я и декорацию…

НАСТЯ. Яякало.

ЕВГЕНИЙ. Так, так! Припадания, припадания снова … Товарищи, Настя – чудесная актриса, милый человечек, она вам понравится, вы сдружитесь, всё будет тип-топ …

ПЕТРОВ. Она уже нам нравится!

НАСТЯ. Так, стоп музыка. Я хотела бы задать тебе очень важный вопрос для роли.

ЕВГЕНИЙ. Что такое?

НАСТЯ. Сядьте все.

Все старики сели на стулья, которые стоят у стены.

Я действительно не понимаю кой-чего. Это для роли важно.

ЕВГЕНИЙ. Что?

НАСТЯ. Ну, это вообще - возможно?

ЕВГЕНИЙ. Да что именно?

НАСТЯ. Ну, что я именно - в этом буду?

ЕВГЕНИЙ. Что?

НАСТЯ. Я хочу понять: могу я играть именно в этом платье или нет? Я прошу простить, но это для роли важно! Именно это?

ЕВГЕНИЙ. Да! Супер! Зашибись! И меняй чаще шляпки! На каждую сцену – в новой шляпке! Шляпа, как мне кажется, это что-то такое театральное! Вот посмотри на них: у них эти шлемы с заострением кверху – это просто прекрасно! Как будто такой маячок в космос, понимаешь? Просто вот как будто они этим заострением космос пронзают, согласись?

НАТАША. Да, и потом по договору с директором швейной фабрики мы должны на сцене четыре раза показать бюстгальтеры его фабрики.

НАСТЯ. А тебе обязательно это надо напоминать? Я знаю. (Пауза). А что, они будут именно в этих костюмах?

ЕВГЕНИЙ. Да! Посмотри как удачно! Это ведь из «Швейка», мы играли этот спектакль двадцать лет назад. Подбор. Это шили в «сытые», так сказать, для театра времена, на всю массовку, а ее тогда было 40 человек. Это не то, что сейчас – шесть стариков и одна девушка. А тогда было – оё-ёй! Могли разгуляться. Ну вот, видишь: двадцать лет лежало на складе, и пригодилось. Ну, моль почикала кое-где, это не страшно. Подлатаем. Пригодилось. Нормально вам, товарищи, в этих костюмах? Не жмёт?

ПЕТРОВ. Нет, нет, не жмёт! Вы зовите нас, Евгений Романович, «господа актеры» и нам будет приятно. И вам  проще. Нет? Как-то так теплее и мы привыкать будем к тому, что мы не пенсионеры, а уже стали, так сказать, настоящие артисты. Друзья Мата Хари.

ЕВГЕНИЙ. Хорошо. Ноу праблем. Я схожу в буфет, кофейку выпью. Так, маленький перерывчик. Настя, пойдем. Зайдем заодно в пошивочный, глянем твои костюмы. Тут вот какая-то часть висит, подбор, но мы посмотрим специально для тебя сшитые.

НАСТЯ. Я видела уже.

ЕВГЕНИЙ. Прекрасные, скажи? Шьём только для тебя. Девять костюмов. Ты всё время будешь переодеваться. Остальное, ну, для них – на подборе. Я, я придумал костюмы.

НАСТЯ. Ну, хватит, а? Скачал из интернета.

ЕВГЕНИЙ. И что? Много чего лежит в интернете. Идеи развивать надо. А там валяется. А я подобрал, обдул от пыли и сделал конфетку из этого.

НАСТЯ. Ой, да знаю я вас, режиссеров. Из говна каку найдут, поставят на божничку и молятся ей.

ЕВГЕНИЙ. Прекрати, Настя. Какая божничка? Идем?

НАСТЯ. Идем, чего уж.

ЕВГЕНИЙ. Ещё раз спасибо. Сейчас – кофе-брейк. Сенкью вери матч, джентельмены!

ТУРМАГОМЕДОВ (вдруг). Thank you. It was very nice to meet such an interesting person. I hope our friendship will continue? I really count on it. I’m seventy years old, but I’m cheerful and fresh. I am willing to work with you for a long time. Thank you very much for your confidence.

Молчание.

НАСТЯ и ЕВГЕНИЙ. Чего?!

ТУРМАГОМЕДОВ. Вы говорите по-английски? Я поблагодарил вас.

ЕВГЕНИЙ. Что? Настя, идем.

НАСТЯ. Что-то странное. Очень странное. Полный кердык-бабай. Я бы даже сказала: бабай-мандалай, простите мой французский.

Ушли. Пауза. Все сидят на стульях, молчат.

НИКОЛАЕВ. Ты на каком языке говорил, бабай-мандалай?

ТУРМАГОМЕДОВ. Я не бабай-мандалай. По-английски говорил.

ИВАНОВ. Ты английский знаешь?

ТУРМАГОМЕДОВ. А чего его не знать? Ещё я знаю немецкий, французский, испанский, итальянский.

НИКОЛАЕВ. Чего?

ТУРМАГОМЕДОВ. У меня дочка в Америке, сын во Франции, дочка в Испании, сын в Италии.

ПЕТРОВ. Иван Туругульдыевич, вы дворником работаете?

ТУРМАГОМЕДОВ. Да. Мы беженцы из Узбекистана. У меня 11 детей. 10 за границей. Уехали. Я к ним езжу. Скучаю. Они мне билет оплачивают. Жены нет давно. Умерла.

СЕРГЕЕВ. И это вы там языки выучили?

ТУРМАГОМЕДОВ. Ерунда. Если ты знаешь узбекский и иврит, то остальное не так трудно выучить.

ПАВЛОВ. А вы кем были в Узбекистане? Профессором, как в телевизоре шутят?

ТУРМАГОМЕДОВ. Нет. Я там был трактористом. А потом мы всей семьёй оттудова уехали. 20 лет как уехали.

Молчание.

ПАВЛОВ. Да. Ну. Что? Едем дальше?

НИКОЛАЕВ. Едем.

СЕРГЕЕВ. Нет, посидим. А то я сейчас умру.

НАТАША. Мне надо записать ваши данные. Все телефоны, адреса. Ну, вдруг да что. Таков порядок.

СЕРГЕЕВ. А вы гарантируете, что наши данные не будут преданы огласке?

ИВАНОВ. Чего? Вот, Наташенька, я уже записал всё, я знал, что надо будет.

СЕРГЕЕВ. Слушайте, а почему всё вы да вы? Вас что, избрали старшиной, вожатым? Вы прапорщик? Я понимаю, что у вас опыт администрирования, но в филармонии! А я всю жизнь проработал в городской администрации, заместитель заведующего отделом ЖКХ. У меня тоже есть организаторские способности.

НАТАША. Тише! Тут неразборчиво. Можно, я переспрошу? Сергеев? Это вы. Иванов – вы. Павлов – вы. Николаев – вы. Петров – вы. Турмагомедов – вы. Всё? Семь должно быть? Или шесть?

ПАВЛОВ. Ну, конечно, эти танцы, должен я вам сказать.

СЕРГЕЕВ. А что? Припадания, ручеёк, ручеёк, припадания. Очень русские движения такие, патриотические такие.

ПАВЛОВ. Но ведь это Германия, Берлин! Ну, не знаю. Я ведь большой специалист по балету. У меня две книги по хореографии вышли. Я кое-что понимаю в пластике.

СЕРГЕЕВ. Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты.

НАТАША. Правда? А чем вы занимались? Вы книги пишете?

ПАВЛОВ. Я – балетный критик Павлов. У меня книги!

СЕРГЕЕВ. Ой, да какие книги? Самиздат какой, поди, да?

ПАВЛОВ. Да. В самиздате я издал 150 экземпляров каждой книги. И что? Теперь это раритет. Их расхватали, они разошлись по рукам.

СЕРГЕЕВ. Да, да. Прям вижу, как книжки ваши вырывает тунгус из рук друга степей калмыка. Ну, и что, что книги? А я в горадминистрации всю жизнь. ЖКХ моя вотчина была всю жизнь.

ПАВЛОВ. Вот, значит, кто виноват в наших дорогах, в отоплении, в грязной воде из-под крана. Молчали бы, не признавались.

СЕРГЕЕВ. Я работал честно, товарищ балетный критик! У меня вся стена дома в грамотах! У меня в моем отделе был порядок! А теперь я вообще поселился в прокуратуре. Только и пишу на всех заявления, только и сижу в судах. Я столько написал заявлений – гору! Как на работу в эту прокуратуру хожу, каждый день! Меня там каждая собака знает!

НИКОЛАЕВ. Да кто тебя не знает. Ты каждый день в ящике в передаче «Из зала суда». Сутяжник, доносчик и сплетник. Я с завода. Помню его. Он по телевизору чуть ли не каждый день, в скандалах, в судах с пеной у рта чего-то доказывает.

СЕРГЕЕВ. Да, я активный! Я вообще политикой занимаюсь. Я оппозиционер! Я против всего! Постоянно критикую правительство, законы, депутатов!

ПАВЛОВ. Знаем таких. Диванные войска.

СЕРГЕЕВ. Да! То есть, нет, не диванные! Я постоянно у телевизора, в интернете, пишу много в интернете, потому что многое надо исправить, а точнее – всё.

НИКОЛАЕВ. Может, тебя президентом назначить, раз ты такой умный?

СЕРГЕЕВ. Я выдвигался и не раз.

НИКОЛАЕВ. В президенты?

СЕРГЕЕВ. В депутаты.

НИКОЛАЕВ. И что, не взяли?

СЕРГЕЕВ. У них всё куплено, вы же знаете! Они продажные, и я их вывожу на чистую воду каждый день, пишу и пишу!

НИКОЛАЕВ. Сутяжник, говорю же.

НАТАША. Дедуля, тихо.

НИКОЛАЕВ. А что ему, внученька, сказать?

СЕРГЕЕВ. Она ваша внучка?

НИКОЛАЕВ. И что? Внучка. Она и позвала меня сюда. Меня и взяли.

НАТАША. Ну, а что ему сидеть дома? Бабушка умерла год назад. Он или дома сидит, или на даче. Ему скучно.

НИКОЛАЕВ. Хватит тебе.

НАТАША. Деда, я скажу! Ну вот. Пусть он будет на сцене. Раз у меня не получается – пусть дедушка артистом станет. Такое счастье, деда! Анастасия Олеговна такая артистка, я всё время за кулисами стою, смотрю, как она играет!

НИКОЛАЕВ. Не знаю, сильно нервная.

НАТАША. Это работа такая! Изматывает!

НИКОЛАЕВ. Ну, пусть идет на овощебазу, там, подикась, полегче.

НАТАША. Дедуля!

ПЕТРОВ. Она – стройняшка. Попка у неё, что надо.

НИКОЛАЕВ. Помолчите, тут девушка.

ПЕТРОВ. А что такого? И эта девушка – персик.

НИКОЛАЕВ. Сопли убери. Я уже заметил: у тебя бзик на этом деле, смотришь как-то на баб сильно горячо.

ПЕТРОВ. А что вы хотите, чтобы я был балетным критиком, и чтобы на мужиков смотрел бы горячо?

ПАВЛОВ. Это что за разговоры? Какое хамство!

ПЕТРОВ. Вот пусть балетный у нас и смотрит на мужиков горячо.

ПАВЛОВ. Отстаньте, жлобьё.

ИВАНОВ. Так. Стоп. Друзья, раз уж мы оказались в одной лодке …

ПАВЛОВ. Шестеро в лодке, не считая собаки …

НИКОЛАЕВ. Чего?

ПАВЛОВ. Да так. Ой, деревня …

ИВАНОВ. Так вот. Проведем оперативку.

ПЕТРОВ. Погодите, а что вы там говорили насчет лифчиков?

СЕРГЕЕВ. Каких лифчиков?

НАТАША. Каких лифчиков?

ПЕТРОВ. Ну, вы сказали, что четыре раза надо будет для спонсора на сцене показать лифчики.

НИКОЛАЕВ. Девчонка краснеет, а ты?

НАТАША. Нет, нет, я не краснею! Там по договору со спонсором Анастасия Олеговна должна будет четыре раза бюстгальтеры показать. Ну, которые шьются на этой фабрике. Ну, как реклама. Скрытая.

СЕРГЕЕВ. И как она их показывать будет?

НАТАША. Ну, как я слышала – все в театре говорят про это – она должна будет, ну это, так сказать … Раздеться на сцене.

ПАВЛОВ. Господи, какой кошмар. Падение нравов.

СЕРГЕЕВ. Гибнет Россия.

ПАВЛОВ. В балете такое невозможно.

ПЕТРОВ. Конечно. Там хоть сто лификов можно за вечер показать. Полуголые скачут.

ПАВЛОВ. Что вы понимаете в балете? Впрочем, пустое. Вот что важно: так, я сразу заявляю - мне за границей: отдельный номер.

ПЕТРОВ. То есть?

ПАВЛОВ. Ну, было сказано, что у нас будут заграничные гастроли. Я заявляю: я буду жить отдельно от всех.

ПЕТРОВ. Ещё чего. Вот мне – точно надо отдельный. По причинам по моим личного характера.

ИВАНОВ. Хватит. Всем будет по отдельному! Уже разбежались, рты раскрыли!

СЕРГЕЕВ (смеётся, Петрову). Дедушка, выходите из трамвая, да побыстрее!

НИКОЛАЕВ. По отдельному деревянному костюму вы получите. Готовьтесь. Скоро у нас у всех примерка.

СЕРГЕЕВ. Какой-то юморок у вас мрачный. Не хорошо. Не патриотично. Россия ведь встала с колен …

ПЕТРОВ. А почему у нас Турмагомедов молчит?

ИВАНОВ. Иван Туругульдыевич, скажите что-нибудь.

ТУРМАГОМЕДОВ. Ich war eigentlich tausendmal im Ausland. Und ich bin nicht daran interessiert, was Sie jetzt sagen. А ещё у меня одна дочка в Швейцарии. И ещё одна в Португалии.

СЕРГЕЕВ. Не козыряйте тут своими знаниями. Ну, и что, что вы умеете по-английски?

ТУРМАГОМЕДОВ. Это я говорил по-немецки.

СЕРГЕЕВ. Плохо же вы их воспитывали, что они разбежались. Не патриотично.

ТУРМАГОМЕДОВ. Почему это? На пятерки учились, с отличием дипломы получили. Вот и уехали.

СЕРГЕЕВ. Это ж надо же – вот, вот, вот оно: вымирает русский народ!

ТУРМАГОМЕДОВ. А при чём тут русский народ?

СЕРГЕЕВ. Ну, да. Какой-то нацмен сделал одиннадцать штук киндеров.

ИВАНОВ. Так, тихо, тихо.

ПЕТРОВ. Ну, а вот у вас сколько детей?

СЕРГЕЕВ. У меня трое. Разъехались.

НИКОЛАЕВ. У меня двое. Тоже разъехались. Хоть внучку оставили и за то спасибо, не так скучно.

ИВАНОВ. А вы что молчите?

ПАВЛОВ. Не ваше дело.

Все вдруг повернулись и увидели, что в двери вошел и давно уже стоит маленький, щупленький старикашка в костюме не по размеру. На носу очки минус десять.

ИВАНОВ. А вы что? Вы кто?

СИДОРОВ. Я во все двери потыркался и вот пришел. Сидоров Эрик Леонидович. Я опоздал? Ну, ладно, я тогда пойду.

ИВАНОВ. Куда пойду? Вы кастинг прошли?

СИДОРОВ. Прошла … Прошел. Сказали к одиннадцати прийти сегодня, а я вот позже …

ИВАНОВ. Ну, вы участвуете в дискуссии? Слышали, о чем мы тут говорили? Что скажете?

СИДОРОВ. Да я не знаю … я всю жизнь сторожил … сторожем в детском садике проработал. Что мне сказать? Я и сейчас сторожу помаленьку. А в театр на просмотр пришли… пришло … пришёл по объявлению …

ПАВЛОВ. Какой-то он странный. Ему только шпионов и предателей в фильмах играть.

СИДОРОВ. Вот и пришёл взял. Всё приработок. Всё копеечка.

ИВАНОВ. Да, да. Всё копеечка. А где я вас видеть мог?

СИДОРОВ. Нигде. Нет. Мы не виделись.

НИКОЛАЕВ. Да мы все с одного района. Все где-нибудь сталкивались. Может, в магазине, на молочной кухне, в больнице. Хоть где. Так, нет?

СИДОРОВ. Да. Я вас всех знаю. Всех видел. Вот вы - Иванов, вы - Петров, потом -Сергеев, Николаев, Павлов, Турмагомедов, и я вот – Сидоров Эрик Леонидович. Ну, такая вот фамилия и такое имя. Бывает.

ИВАНОВ. Ну да, бывает. Я вам говорил про группу «Друзей Мата Хари» в ДК «Шинник»? Так вот – каждый вторник мы там встречаемся, ясно? И данные все отдайте Наташе. Вот сюда, на листочке вот тут запишите …

Сидоров пишет на листочке у стола, пыхтит.
Петров и Николаев в стороне, шепчутся.

ПЕТРОВ. Да, я решил, что я сделаю ей предложение. Она улыбнется, согласится, засмеётся и убежит.

СЕРГЕЕВ. Как сделаешь?

ПЕТРОВ. Ну так. А что? Разница у нас никакая. Тридцать лет. Что это для вечности? Ерунда. Поживём ещё.

СЕРГЕЕВ. А ты ещё умеешь?

ПЕТРОВ. Чего?

СЕРГЕЕВ. Доставить удовольствие?

ПЕТРОВ. Ну, а как нет? Стал бы я так просто к ней приставать. И если бы нет, то я бы сидел дома и не квакал. А я видишь – я буду выходить в спектакле с нею, стоять рядом. Нюхать, как пахнут ее волосы. Ну, и так далее.

СЕРГЕЕВ. А я, как узнал, что я импотент – у меня прям гора с плеч свалилась. Жалко, что только месяц будут репетиции.

ПЕТРОВ. И что? Спектакль снимут, да, но мы остается. Наш кружок друзей Мата Хари будет по-прежнему существовать.

СЕРГЕЕВ. Но вы же с ней вместе будете жить, вам не до нас будет. Мы старые пердуны.

ИВАНОВ (громко). Я полюбил смотреть телесериалы. Жена любила, я терпеть не мог. Потом она померла, прошло какое-то время, и я полюбил сериалы. Потому что я теперь их вслух смотрю.

ПЕТРОВ. То есть?

ИВАНОВ. Ну вот, я смотрю и говорю: «А сейчас дверь откроется, и они закричат: «Мама, я твой сын, ты меня выкинула на пойку, а я остался жив и я тебя люблю!».

ПЕТРОВ. Ну, и что?

ИВАНОВ. Ну, я говорю это вслух. И что ты думаешь? Через секунду дверь открывается, и артист кричит: «Мама, я твой сын, ты меня выкинула на помойку, а я остался жив, и я тебя люблю!».

ПЕТРОВ. Ну, и что?

ИВАНОВ. А потом я говорю себе: «Ага, сейчас дверь откроется и он закричит: «Ложись, поубиваю!».

ПЕТРОВ. И что?

ИВАНОВ. И дверь открывается, и он кричит: «Ложись, поубиваю!»

Открылась дверь. Входят Настя и Евгений.

НАСТЯ. Продолжим. Значит, так. Кто-то петь умеет?

ВСЕ. Умеет!

НАСТЯ. Кто?

ВСЕ. Мы все!

НАСТЯ. Да тихо вы, орёте!

ПАВЛОВ. Я могу что-нибудь из оперы или из оперетты. «Шимми», «Ха-ца-ца», «Карамболина». Нет?

СЕРГЕЕВ. Ха-ца-ца, танцуем без конца. Я  могу «Цыганочку» с выходом. Или гопака. Что-то патриотическое - тоже.

НАСТЯ. Не надо. Мне надо что-то дореволюционное. Вы же должны помнить? Какие-то романсы, что ли? Нет?

ТУРМАГОМЕДОВ. Могу на узбекском. Узбекская народная песня! (Поет). «Men dasht orqali ketyapman! Barcha paxta bor borayotgan yotipti! A qush kuylash emas! Quyosh botadigan!»

НАСТЯ. Это что?

ТУРМАГОМЕДОВ. Это на узбекском. Перевод такой: «Я еду по степи! Там везде хлопок растет! Птица не поёт! Солнце садится!».

НАСТЯ. Слушайте, кончайте уже про хлопок. Полиглот вы наш. Господи. Позорище какое. Не надо ничего азиатского. Это будет спектакль абсолютно европейский, европейского уровня, понимаете?

ИВАНОВ. Русланова, Утесов, Вертинский, Ляля Черная, Зыкина не пойдут? Могу вспомнить.

НАСТЯ. Ой, всё. Я же прошу что-то европейское, а не эту вашу калинку-малинку.

НИКОЛАЕВ. А знаете, вот у меня фляжечка есть. Вот!

НАТАША. Дедуля!

НИКОЛАЕВ. Тихо ты! Ну вот. Надо бы взбрызнуть, а? Отметить? Начало, а? Мы вот выпьем и сразу запоем. Я всегда как выпью – сразу петь начинаю. Сразу пою: «На тот большак на перекрёсток!» …

ЕВГЕНИЙ. Какой большак?

НИКОЛАЕВ. На котором невозможно жить без любви. Ну, для смачивания связок всегда надо горло прополоскать.

НАТАША. Дедуля!

ЕВГЕНИЙ. Послушайте, это категорически запрещено для актеров – спиртное на репетиции и на спектакле! Дайте сюда вашу фляжку!

НАСТЯ. А это кто такой? Кучка грязи какая-то. Вас не было, кажется?

СИДОРОВ. Я чуть-чуть опоздал.

ЕВГЕНИЙ. Простить артиста, не явившегося на спектакль или репетицию, может только смерть!

НАСТЯ. Ну, хватит тебе, балаболка.

СИДОРОВ. Дак я же не умер, пришел.

НАСТЯ. Кто вы? Очередной Иван?

ЕВГЕНИЙ. Я что-то не помню вас на кастинге.

СИДОРОВ. Нет, я был! Был, и вы меня позвали! Я во все двери потыркался на этаже и вот сюда пришел.

НАСТЯ. Ой, горе. Потыркался он, потыркался.

ЕВГЕНИЙ. Настя, ну, наверное, я его позвал для разнообразия, для настроения, для колорита, маленький, худенький, эдакий дрищ … Нам нужна такая краска.

НАСТЯ. Нет, ты посмотри на это чудо: две доски, а между ними голова вставлена. Горбыль, а не человек. Ты уже сам не помнишь, кто у тебя на кастинге был. Поди, в дупелину был, в лоскуты пьянёхонек.

ЕВГЕНИЙ. Неправда. И прекрати так говорить. Художника обидеть может каждый.

НАСТЯ. Ой, всё! Короче, пусть этот дрищ остается. А что они у тебя на кастинге делали? Пели, танцевали?

ЕВГЕНИЙ. Какой там пели. Не видишь – завалятся на премьере в кулису и будут там до поклона лежать. Так просто - мы сидели и разговаривали.

НАСТЯ. Особенно с этим вы сидели, гляжу. Который самогон гонит, с ним ты разговаривал, гляжу.

ЕВГЕНИЙ. Неправда. Ты сама сказала – мне стариков надо для спектакля, вот я и набрал тебе стариков.

НАСТЯ. Ой, с каких сторон понабрал ты ворон?

ЕВГЕНИЙ. Ну, так что вам, и что вы хотите? Как вас зовут?

СИДОРОВ. Я Сидоров Эрик Леонидович.

НАСТЯ. Ну, это ещё как-то запомню, поди. Эту фамилия и это имя как-то ещё можно вынести. Слушай, а можно им нашить номера? Наташа, я тебя просила, ты сделала?

НАТАША. Да, вот они! Я принесла с собой – с первого по  седьмой.

НАСТЯ. Прекрасно. Наживуль им булавочками. Ага. На живот и вот сюда сзади. Ну, мне так удобнее будет. Будет легче с ними общаться.

НАТАША. Можно, я аккуратненько? Вы стойте ровно.

Наташа прикалывает всем старикам на грудь и на живот номера с первого по седьмой.

НИКОЛАЕВ. Это прям как в концлагере.

ПЕТРОВ. Нас наживуливают.

НАСТЯ. Дедушки, вы простите, пожалуйста, это для облегчения коммуникации, чтобы легче было мне с вами общаться. У вас теперь будут у каждого номера. А то я в этих расшаркиваниях запутаюсь. Ну, представляете, я буду говорить: Иван Николаевич пройдите сюда, Иван Петрович, а вы сюда, Иван Туругульдыевич, а вы сюда. Язык сломаю. Мне надо сосредоточиться на роли, на репетициях, на образах, на картинках. Понимаете?

ЕВГЕНИЙ. Прекрасно, Настенька. Мне тоже будет так удобнее. Продолжим. Значит, чтобы понять структуру, так сказать, произведения, вещи, мы с вами из первой сцены рухнем сразу в финал, обольемся любовью, чтобы с авансцены в зал полилась чистота, и мы поймём тогда, куда двигается наш космический корабль …

НАСТЯ. Боже, как он любит болтологию всякую, а? Хватит! Стопэ уже, а?!

ЕВГЕНИЙ. Тихо, Настя! Так вот, финал. То, что мне пришло, привиделось сегодня ночью. Я так долго думал об этой вещи, что спать не мог, думал и думал …

СЕРГЕЕВ. Про какую вещь он думал?

ЕВГЕНИЙ. Тихо! Так вот. Значит, номер первый пошёл и встал вот здесь. И вот тут стойте. А вы все вокруг него – стайкой на площадке.

ПЕТРОВ. Это как? На какой площадке?

ЕВГЕНИЙ. То есть, сцена у нас в театре называется – площадка. Не стройплощадка, а театральная площадка, поняли? Понимаете?

СЕРГЕЕВ. Понимаем.

ЕВГЕНИЙ. Так вот, финал.

НАСТЯ. Ну, рассредоточьтесь, скорее. Господи, меня всё сердит!

ЕВГЕНИЙ. Настя, сиди тихо, я поведу. Послушайте. Итак, мы сразу обговорим всё. Чтобы вы знали перспективу. Встаньте все здесь. Итак – расстрел.

ПЕТРОВ. В смысле – расстрел? Нас расстреливать будут?

ЕВГЕНИЙ. Да не вас! При чем тут вы! Вы не интересны никому! Итак, расстрел Маты Хари. 1917 год. Её обвинили в шпионаже и вывели на расстрел. Скорый суд и неправый. Хрупкая женщина стоит в лучах рассвета. Мата Хари – означает: «Прекрасное око зари»! Так переводится ее имя.

ИВАНОВ. А! Теперь я понял, почему эти по улице ходят и поют «Харя Кришны!». То есть, они про зарю поют?

СЕРГЕЕВ. А где стоит эта Мата Харя?

ЕВГЕНИЙ. Да не «Харя», а «Хари»! Она стоит красивая в лучах восходящего солнца и говорит им, своим палачам: «Да, я была проституткой, но предателем моей великой родной Франции я не была никогда!». Настя, скажи, пожалуйста, эти слова. Вот сюда у стенки встань и скажи.

НАСТЯ. Там что, действительно, такие слова? Откуда ты взял?

ЕВГЕНИЙ. Из Википедии, откуда еще. Я изучал творчество Мата Хари и её биографию. Штудировал. Долго и основательно. Плюс читал много. Ты не читала?

НАСТЯ. Я думала про гардероб. Как-то мне это более волнительно. Да и что мне твои слова? Слова какие-то. Главное на сцене не слова, а действие, действие. Понимаешь?

ЕВГЕНИЙ. Так вот, стой у стенки и говори: «Да, я была проституткой, но предательницей моей великой родной Франции я не была никогда!».

НАСТЯ. Предательницей или предателем?

ЕВГЕНИЙ. Скажи: изменщицей. Больше подойдет. Ну, говори. Кидай им в лицо оскорбление. Я тебе даю глагол, Товстоногов говорил: «Действие определяется глаголом!». Вот я тебе глагол даю – кидай. Говори!

НАСТЯ. Да, я проститутка …

ЕВГЕНИЙ. Да нет, Настя, не «проститутка», а «была проституткой», «была» – понимаешь? Говори. Кидай им в лицо эти слова …

НАСТЯ. «Да, я проститутка …».

ЕВГЕНИЙ. Настя, ну, чёрт побери, была, была, понимаешь?!

НАСТЯ. Ну, у меня заклинило теперь. Боже, ну как это сказать? «Да, я была проституткой, но не предавала свою родную Родину!».

ЕВГЕНИЙ. Какую родную Родину? Тавтология. «Но я не предавала своей родной Франции!».

НАСТЯ. Да я знаю текст, что ты привязался. Так. Ещё раз с начала. «Да! Я проститутка!».

ЕВГЕНИЙ. Господи, я с ума сойду! Так. Стоп. У нас затык. Пропустим. Займемся массовкой. Ты, Настя, отдохни. Итак, вот она тут стоит, а у вас ружья, и вот она в лучах восходящего солнца произносит: «Да, я проститутка! …». Да блин!

ВСЕ ХОРОМ. Была, была проституткой, а теперь перестала уже перед смертью!

ЕВГЕНИЙ. Да я знаю! Итак, вот она это скажет, эти слова, тут полумрак будет, такое раннее утро, соловьи поют – пустим на фонограмме, восходящее солнце на заднике появится, грустная музыка такая, и вдруг тишину раннего утра пронзают выстрелы. Вы поднимаете ружья и стреляете в нее. Цельтесь прямо в левый глаз. Стреляйте!

НИКОЛАЕВ. А нам настоящие патроны дадут? У меня значок «Ворошиловский стрелок». Я не промажу.

ЕВГЕНИЙ. Слушайте, ну не бредьте, а?! Это театр! Тут имитация всего и вся! Какие вам патроны? Вы вот так вот будете держать палки обыкновенные … Наташа, дай им палки, где-то были заготовлены, ну?

НАТАША. Вот они.

Даёт старикам палки.

ЕВГЕНИЙ. Так вот, вы будете держать такие вот деревянные ружья, тут пойдет фонограмма выстрелов, и вы палками, палками, в смысле – ружьями дёрнете так вот к себе, потом от себя, и всё. Она упадёт, и ружья медленно опустите. Из-за кулис дадим дымок такой, будто от патронов. Не важно. Итак, она сказала свои слова. Соловьи, солнце, рассвет, вы подняли ружья, изготовились …

ТУРМАГОМЕДОВ. А что, если я выскочу, вот так вот встану, руки раскину, буду ее защищать и кричать: «Нет, нет, не убивайте проститутку, она не проститутка!».

ЕВГЕНИЙ. Да с какого пятерика вы выскочите?!

ТУРМАГОМЕДОВ. Ну, она же женщина, надо ее как-то защитить.

ЕВГЕНИЙ. Да какая она женщина? Она сука и тварь, предательница, гнида и курва.

ТУРМАГОМЕДОВ. Она же говорит – нет. Как-то это жестоко.

ЕВГЕНИЙ. Вот что, мы должны следовать исторической правде. Это не пошлый сериал, а серьёзная история.

ТУРМАГОМЕДОВ. Как вы думаете, Анастасия Олеговна? Неплохой ход, согласитесь. Если я вот так вот руки раскину и закричу, а?

ЕВГЕНИЙ. Ну, не знаю. С чего вдруг? Хотя … Драматизм. Мне надо обмозговать.

ПАВЛОВ. Это придаст драматизма, согласен.

НАСТЯ. Какого драматизма? Забудьте ваш актёрский принос!

ПАВЛОВ. Можно, тогда я закричу?

НАСТЯ. Слушайте, не бредьте.

ПЕТРОВ (хихикает, Павлову). Дедушка, выходите из трамвая, побыстрее!

НАСТЯ. Вы на кухне дома у себя кричите. Тут у меня главная роль. Что вы тянете одеяло на себя? Мы должны следовать исторической правде, правильно он говорит. Вы тут всякую чешую выдумываете. Ее чпокнули эти семеро козлов, простите мой французский. Расстреляли без всякого зазрения совести, в упор! Простите меня за толерантность.

ПАВЛОВ. Я хотел как лучше.

НАСТЯ. Ещё раз говорю: дома на кухне лучше.

ЕВГЕНИЙ. Нам надо найти того, кто сделает контрольный выстрел. Кто может? Там по свидетельствам очевидцев, к ней подошёл, к уже бездыханной, подошёл фельдфебель и выстрелил ей контрольно в голову.

СЕРГЕЕВ. Прям вот так?

ЕВГЕНИЙ. Да. Мне нужен мерзавец. Негодяй. Уродина проклятая. Гиена. Так, вот вы – идите сюда.

СИДОРОВ. Я?

ЕВГЕНИЙ. Вы будете это делать. Самый маленький, плюгавенький – контрольный выстрел. Я вам зачитаю, что пишут об этом эпизоде, чтобы вы прочувствовали. (Читает текст пьесы). «…Она стояла, выпрямившись, и бесстрашно смотрела на солдат. Повернувшись к монахине, поцеловала её и, сняв с плеч пальто, сказала ей: «Быстро обними меня, я буду смотреть на тебя. Прощай!». Она отказалась от чёрной повязки на глаза. Послав воздушный поцелуй солдатам, своим палачам, неустрашимая Мата Хари крикнула: «Я готова, господа!». По команде солдаты прицелились в грудь прекрасной женщины. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Прогремел залп. Быдьж, быдьж, быдьж, быдьж, быдьж! Она стала медленно оседать. Медленно опустилась на колени, все ещё высоко держа голову. Затем опрокинулась назад и с лицом, обращенным к небу, застыла на песке. Фельдфебель подошел к ней, достал револьвер и выстрелил в левый висок. Быдьж, быдьж, быдьж, быдьж, быдьж! Один солдат, совсем ещё юнец, упал в обморок в унисон с безжизненным телом двойного агента, прекрасной Маты Хари. Новость о том, что известная танцовщица была казнена как шпионка, немедленно вызвала немало слухов. Один из них - это то, что она послала воздушный поцелуй своим палачам. Также, что её предсмертные слова были: «Merci, monsieur». Другой слух утверждает, что, в попытке отвлечь палачей, она сбросила с себя пальто и представила взору солдат своё обнажённое тело …»

Молчит, вытирает слезы.

Вы представляете, какой ужас?! Не знаю, почему, но меня это страшно волнует. Ее прекрасная жизнь и ее ужасная, бесславная смерть.

НАСТЯ. Стой, Женя, дак ее кто расстреливает?

ЕВГЕНИЙ. Как кто?! Вот эти уроды!

НАСТЯ. Погоди. Это понятно, что уроды. Но – кто по национальности? Немцы или французы? Французы же. А они играют немцев.

ЕВГЕНИЙ. Ой, да какая разница! Главное, что эти дрищуги поганые расстреливают красивейшую, прекраснейшую женщину!

НАСТЯ. Погоди. Сам говорил, что нам нужна историческая правда.

ЕВГЕНИЙ. Ну, а что мне теперь: ещё и на французских солдат кастинг проводить?

НАСТЯ. Да. Наверное. Только помоложе набрать. Можно ведь, чтобы солдатам было бы лет по 20-25? А эти? Старее попадьёвой кошки. Лупиздрики, простите мне мой французский. Какой-то вялый маргарин это всё.

ЕВГЕНИЙ. Слушай, не выдумывай. У нас бюджет не безразмерный. Что, сто человек на сцене будет? А где денег на это возьмём?

НАСТЯ. Я поговорю с директором швейной фабрики.

ЕВГЕНИЙ. Кстати, именно в этой сцене сделаем скрытую рекламу.

НАСТЯ. То есть?

ЕВГЕНИЙ. Ты тут закричишь про то, что ты проститутка, то есть, наоборот, и сбросишь с себя одежды. Это надо играть крупным помолом.

ПЕТРОВ (хихикает). А ты, дурочка, боялась, даже юбка не помялась!

НАСТЯ. Зачем это?

ЕВГЕНИЙ. Чтобы они тебя не расстреливали.

ПАВЛОВ. Опа-па. Вот это поворот.

НАСТЯ. Ну, и что, они увидят мои лифчики и не расстреляют?

ЕВГЕНИЙ. Но так было! Историки описывают, что она так сделала.

НАСТЯ. Пусть историки описывают, что хотят. Описыватели.

ЕВГЕНИЙ. Так всё, хватит. Тут кто режиссёр? Я или кто?

НАСТЯ. Или кто.

ЕВГЕНИЙ. Вы будете стрелять ей в голову.

СИДОРОВ. Не буду.

ЕВГЕНИЙ. Молчать! Вы деньги получаете? Вот и стреляйте!

СЕРГЕЕВ. Давайте, я?

НИКОЛАЕВ. Вот, коммуняка поганая, всех бы пристрелить.

СЕРГЕЕВ. Да, я был и остаюсь членом КПСС! Я не сжигал, как некоторые, свой партбилет!

ПЕТРОВ (хихикает). Да, да, он его за иконой спрятал.

ПАВЛОВ. Да будь ты хоть каким членом, убийца.

ЕВГЕНИЙ. Хватит! Итак, ещё раз эту сцену. Итак, она отрицает свое участие в занятии проституцией, кричит, поднимает руки вверх, а потом резко, неожиданно для всех, сбрасывает с себя одежду! Всю одежду!

НАСТЯ. Но зачем?

ЕВГЕНИЙ. Чтобы отвлечь их внимание!

НАСТЯ. И что, они в воздух начнут стрелять? Или так возбудятся, что застесняются? Какая логика, я не понимаю?

ЕВГЕНИЙ. Тише, Настя! Итак, она стоит перед ними голая …

ПЕТРОВ. Прекрасно, мне уже, уже нравится этот спектакль!

ЕВГЕНИЙ. Тише!

НАСТЯ. Ещё раз. Кто голая? Я – голая?

ТУРМАГОМЕДОВ. Ой, бай.

ЕВГЕНИЙ. Ну, это историческая правда! Не совсем голая, а в бюстгальтере от нашей швейной фабрики «Большевичка»!

НАСТЯ. Да меня из дому выгонят. Первый раз такое слышу.

ЕВГЕНИЙ. Настя, ну мы же должны привлекать публику хоть чем-то? Ну, а как ты хотела привлечь? Ну, чем мы привлечём?

НАСТЯ. Талантом!

ЕВГЕНИЙ. Прекрати, Настя. Каким талантом?

НАСТЯ. А что, моей голой попой и манюркой привлекать? Чтобы я перед семью старпёрами разделась?

ЕВГЕНИЙ. В зале восемьсот мест.

НАСТЯ. Ни за что.

ЕВГЕНИЙ. Ну, попросим «Большевичку», чтобы они тебе и трусики красивые ажурные сшили. Знаешь, такие – трусики-баксельки, так называются. Трусики будешь рекламировать.

ПЕТРОВ. Яркое решение. Я поддерживаю.

ЕВГЕНИЙ. Настя, ну прекрати, это будет в полумраке, никто не увидит.

НАСТЯ. Если никто не увидит, тогда зачем это вообще делать, к чему эти трусики-баксельки?

ЕВГЕНИЙ. Ну, хорошо, прекрасно. Будь по-твоему. Будем работать киношным способом.

НАСТЯ. Это как?

ЕВГЕНИЙ. Выпустим на эту сцену, именно на этот момент – дублёршу. К примеру … Вот, хорошо, Наташа, встань. Да, да. Встань. Ты выйдешь в финале в вуали, в полумраке, скажешь слова про родину и про проститутку, а  потом …

НАТАША. Да, конечно, скажу, я уже всю роль наизусть знаю …

НИКОЛАЕВ. Внуча, ты чего задумала?

НАСТЯ. Что?

ЕВГЕНИЙ. Ну, вот, ты сбросишь с себя пальто, сделаешь рекламу «Большевичке», а ты, Настя, в это время будешь готовиться к поклону, будешь сидеть в гримушке, или в брехаловке, и курить, или не знаю - будешь носик припудривать.

НАСТЯ. Ты вот себе попудри чего-нибудь. Попудри себе носик, а? Придумал. Ну-ка, сядь. Не успеешь оком моргнуть, как око светлой зари затягивается чёрным облачком и тут же на твои роли набегает херова куча народу. Сядь, сказала!

ЕВГЕНИЙ. Я не могу так репетировать.

НАСТЯ. А что, трубы горят? Ты же сейчас в буфете пил не кофе, а пиво!

ЕВГЕНИЙ. Хватит!

НАСТЯ. А что? Я ведь уже согласилась на всё. Я разденусь, чего теперь.

ЕВГЕНИЙ. Пойми, репетиция – любовь моя.

НАСТЯ. Шишли-мышли, сопли вышли. Где-то это я уже слышала. И не раз. Задрали вы меня со своей любовью к репетициям!

ЕВГЕНИЙ. Да, космическое ощущение любви, возникающее на репетиции, должно катапультировать обывателя из кресла к горним вершинам – духовности и всепрощённого, всепроникающего раскрепощения!

НАСТЯ. Хорош воду в ступе толочь. Ты вот эту лабуду и пудру рассыпай перед ними, а не передо мной. Космос, горние вершины. Скажи яснее, что надо? Громче, чётче, яснее, внятнее, раздельнее, так? Так и говори. И вообще – мне надоело. Ни один спектакль не становился лучше от репетиций. Хорош, занавес на сегодня!

ЕВГЕНИЙ. Так. Я умолкаю.

НАТАША. У нас сегодня первая репетиция, впереди ещё так много работы! А я приготовила чай, стол, бутерброды! Давайте, дружно попьем чаю!

НИКОЛАЕВ. Чего?

Наташа отдернула занавеску, прикрывающую правый отгороженный угол. Там, и правда, стоит стол, на нём чайник, тарелки с бутербродами, конфеты, печенье.

НАТАША. Пожалуйста, проходите сюда, попейте чаю!

НАСТЯ. Это что такое?

НАТАША. Это – принос помощника режиссера! Я всегда так делаю на первой репетиции. Мне Иван Иванович, директор театра, сказал, что  так надо делать, что это сближает очень сильно!

НАСТЯ. Ещё один придурок по имени Иван Иванович.

НИКОЛАЕВ. Вот куда деньги из семейного бюджета уходят?

НАТАША. Деда, помолчи. Прошу вас!

Все идут к столу, начинают быстро жевать.

ПЕТРОВ (Наташе). А вы артисткой стать хотите, да? Я чувствую.

НИКОЛАЕВ. Не лезь к ней.

ПЕТРОВ. Мне что, и поговорить с девочкой нельзя?

НАТАША. Ешьте, пейте. Да, я хочу стать артисткой. Пять раз уже поступала в институт, не берут. Евгений Романович, Анастасия Олеговна – проходите к столу?

НАСТЯ. Нет, спасибо, не хочется.

ЕВГЕНИЙ. Да давай. Какая к черту репетиция? (Трясёт фляжку). Это самогон у вас?

НИКОЛАЕВ. Ага, самогон. В Европе это называется горилка, ракия, бренди. А у нас - самогон.

ЕВГЕНИЙ (смеётся). Да что вы, милый? И что, прям, сами гоните? Расскажете, как?

НИКОЛАЕВ. Гоню. А то. Ну, пейте все уже, всем налито по рюмочке.

СИДОРОВ. Я не буду.

НАСТЯ. А что?

СИДОРОВ. А то, что дело тут серьёзное и мне надо выступить.

НАСТЯ. Тоже на мое место запроситесь? Тогда надо переодеться в женское. Это модно сейчас: мужики в театре переодеваются в баб. Кстати, всегда это смешно. А вот когда бабы в мужиков – не смешно совсем.

СИДОРОВ. Я - не мужики в баб. Я - наоборот.

НАСТЯ. Правда? Ну, скажите мой текст в финале спектакля «Предателям – смерть!».

Сидоров выходит в центр зала. Вдруг начинает кричать во всю глотку:

СИДОРОВ. Я не была проституткой, и я родину не предам! Я должна вам сообщить следующее: я женщина! И зовут меня Сидорова Мария Ивановна!
Снимает шапку. Там седенькие волосы на голове. Баба. Бабушка.

Все молчат.
Темнота

Занавес

Конец первого действия

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Те же, там же, то же.

НАСТЯ. Правда? Ну, скажите мой текст в финале спектакля «Предателям – смерть!».

Сидоров выходит в центр зала. Вдруг начинает кричать во всю глотку:

СИДОРОВ. Я не была проституткой, и я родину не предам! Я должна вам сообщить следующее: я женщина! И зовут меня Сидорова Мария Ивановна!
Снимает шапку. Там седенькие волосы на голове. Баба. Бабушка.

Все молчат. Все стоят, не двигаются.

НАСТЯ. Таких не берут в космонавты. Совсем не смешно.

Молчание.

ИВАНОВ. Вот что я вспомнил. У нас парторг был, Юра Пиотровский. Свинья редкостная. И вот он – что? «Юрочка» я его звал. Вот. Юрочки уже десять лет как нет, а я всё живу, живу и живу. Это я  просто так. Заговариваюсь. И чтобы как-то исправить ситуацию. А?

МАРИЯ. У меня была причина так сделать. Я не нарочно.

НАСТЯ. Я говорю: совсем не смешно, когда бабы в мужиков переодеваются. Вот когда наоборот – почему-то смешно.

ЕВГЕНИЙ. Закон театра. Театр таков, что …

НАСТЯ. Да помолчи ты.

МАРИЯ. Я не для смеха. Я вам всё сейчас расскажу.

НАСТЯ. Не надо. Я сказала: таких не берут в космонавты. Я вижу, вам всё весело да смешно, а мне выходить на сцену и отдуваться. Я спектакль делаю, я роль делаю, а вы что тут мне устраиваете?

ЕВГЕНИЙ. Вот именно. Для нас театр – это жизнь и свобода, и полет, и космос, а вы?

НАСТЯ. Кончай понтяру наводить.

ЕВГЕНИЙ. А что я такого сказал?

ИВАНОВ. А зачем такое имя придумали? Эрик Леонидович?

МАРИЯ. Чтоб пострашнее было. Будто это кино про фашистов.

НАСТЯ. Бред какой. Нет, ты, ты – ты посмотри на них.

ЕВГЕНИЙ. Зачем?

НАСТЯ. Видишь их, стоящих на раскоряку?

ЕВГЕНИЙ. Вижу.

НАСТЯ. Ну вот. Эта раскаряка – твоё будущее. Ты такой же будешь, если будешь фигачить каждый день водяру. Старый, потасканный. Видишь? Будто ими посуду мыли. Ну что, что вы тут шпионские игры в театре устроили? Переодевания эти, а? Нет, вы посмотрите на них, а? Они тут разложились, рассыпались трухой, легли, как лего, на полу у кровати, и ты их собирай. А? Вот, поди – собери. И не знаешь, с какого кусочка начать, за какую ниточку дёрнуть. (Наташа вдруг бросилась на колени перед Настей). Что тебе?!

НАТАША. Ниточку с платья убрать хотела.

НАСТЯ. Отстань! Посмотри на них! Всё, что у них есть – числа от нуля до семи. Рассыпались.

МАРИЯ. Я за ним пришла следить. За Иван Сергеевичем Сергеевым. Вот что.

СЕРГЕЕВ. Вот здрасьте!

НАСТЯ. Боже! Да что это ещё за красавица из Нагасаки?

МАРИЯ. Я Сидорова Мария Ивановна. Я всю жизнь в библиотеке имени Горького раньше, а тут Иван Сергеевич …

НАСТЯ. Который из них Иван? Они у меня все спутались в голове. Они для меня – одно лицо. Господи, зачем я пошла в артистки?! Зачем я стала художником?!

ТУРМАГОМЕДОВ. Warum bin ich Künstlerin geboren?…

НАСТЯ. Чего?

ТУРМАГОМЕДОВ. По-немецки красиво звучит: «Зачем я родилась художником?». Я нечаянно в голове русские слова перевожу на другие языки. Простите.

МАРИЯ. Что, не помнишь меня? Ты к нам в деревню приезжал, когда я маленькая была, и я с тех пор тебя люблю!

СЕРГЕЕВ. Кого?!

МАРИЯ. Тебя!

СЕРГЕЕВ. Да я вас в первый раз вижу, дамочка!

НАСТЯ. Боже! «Понять, простить» – так называется эта телепередача. Первый канал. Точнее сказать: дурдом!

СЕРГЕЕВ. Слушайте, я не помню ничего. И что это за слова такие? Когда это было?

НИКОЛАЕВ. Мы лишние при вас? Нам уйти?

ПАВЛОВ. Конечно, в балете такое невозможно. А этот ваш театр драмы … Треш, угар и содомия – вот как это называется. Современный театр это всё! Чернуха!

ПЕТРОВ. Какая любовь, что вы тут устраиваете? Вам сто лет в обед послезавтра будет, а вы?

ПАВЛОВ. А сам-то ты что? Анастасия Олеговна, вы знаете, что он хочет? Ужас. Я подслушал. Кошмар кошмарный.

НАСТЯ. Что он хочет? Ещё одна тайна?

ПАВЛОВ. Он вас любит, вот! Точнее, не любит, а хочет на один раз поджениться. Я слышал, как вот они с этим, с кэгэбешником, договаривались.

СЕРГЕЕВ. Чего?

ПАВЛОВ. Да я уже понял, что вы не сутяжник из ЖКХ, а что вы тут бордель организовать хотите!

ТУРМАГОМЕДОВ. Ой, бай.

НАСТЯ. Чего?!

ПАВЛОВ. Я сам слышал, он говорил про свои планы и виды на вас. Вы не вздумайте соглашаться.

НАСТЯ. Чего?!

СЕРГЕЕВ. Помолчи, балерун! Я его знаю, у него одиннадцать кошек дома живет, кошками воняет на лестничной площадке.

ПАВЛОВ. А у тебя собака, я тоже видел. Как ты гулял с нею.

СЕРГЕЕВ. И что? Чистейшая, милейшая собачка. Ризеншнауцер.

ПЕТРОВ. Не смотрите на них. У меня ни собак, ни кошек. Я лучше. На меня смотрите.

НАСТЯ. Заткнитесь все!

Молчание.

Значит, так, дорогой Евгений. Я, властью данной мне от Бога, заявляю: всю эту гоп компанию, всю эту братию, всех этих уродов – вон, разогнать, уволить, убрать, расторгнуть договора, расстрелять и закопать под стенами театра! И пусть они в последний момент посмотрят на первый луч рассвета, как Мата Хари! Хватит мне тут театра! Надоели!

ЕВГЕНИЙ. Мы ещё не заключали договора.

НАСТЯ. Значит, расстрелять без суда и следствия, без договоров. И закопать под стенами театра. Досвидос всем.

ЕВГЕНИЙ. Настя, что ты бредишь?

НАТАША. А я приготовила документы на договора.

НАСТЯ. Сжечь на хрен все документы, простите мой французский! Вы понимаете, что это всё отвратительно? Ещё ничего не начали, а уже скандалы, интриги, расследования! Откуда в вас это? Вы ведь дня в театре не работали, а такое ощущение, что вы явились сюда из дыры какой, из провинциального театришки, где стены лопаются от интриг! Всё! Делаем заново набор. Значит, так. Набери мне двадцатилеток.

ЕВГЕНИЙ. Настя …

НАСТЯ. Прекрасно! Я придумала! Озарение пришло! Именно! Зрители не хотят видеть на сцене старую перхоть, они хотят видеть молодых на сцене! Я всегда говорила, что в театре должны молодые - петь, плясать и танцевать! Ну, почему публика должна видеть на сцене трухлятину, тухлятину, развалины какие-то, каких-то стариков, из которых сыпется песок, почему? Простите мой французский.

ИВАНОВ. Мы не тухлятина…

НАСТЯ. Молчать, братья гвинейцы! Итак, на сцене будет настоящая грязь, а двадцатилетки будут меня носить на руках по этой грязи!

ЕВГЕНИЙ. Какая грязь, Настя?

НАСТЯ. Настоящая! Грязь! Вот такая вот как они – грязь! Молчать, я решила! И сквозь эту грязь пробивается молодая зелёная поросль, молодые ростки новой жизни! Да! Чудесно! Это очень современно: настоящая грязь на сцене. Живое что-то. И вот эти двадцатилетки, накачанные, с бицепсами, стройняшки – они будут носить такой поднос, нет, нет – такой помост с ручками, а на нем - трон, а я буду на троне сидеть. Они босиком по грязи, опустив головы, а я как царица – на помосте и на троне. И вся в золоте буду блестеть. Будет контраст. Прекрасно.

ЕВГЕНИЙ. Это уже где-то было, я где-то видел.

НАСТЯ. Да, было, да, я тоже видела по телику, и что?! Всё уже было в театре: огонь, вода, грязь, дым, лёд, дождь. И одного только не было, дорогой Евгений Романович!

ЕВГЕНИЙ. Чего?

НАСТЯ. Не чего, а кого! Меня не было на сцене - в грязи, в дыме, в дыму, в дожде, во льду! Меня! Да, Женечка, меня ещё не было в этой грязи! Но теперь будет! Значит, повторяю: полный расчёт этим кучкам грязи, досвидос. Простите мой французский и мою толерантность. Я вообще себе поражаюсь: как мне вообще в голову могло прийти, как я додумалась позвать себе в окружение каких-то старых шмокодявок, взять и вытащить их на сцену? Как я могла такое придумать, дура? Вон всех отсюда, шевелите оковалками и вон пошли. Дорогу молодёжи. Пэтэушников набирай, чтоб кровь с молоком. Покрепче ищи парней. И тогда – через неделю начнём. Они хоть меня зажигать будут, а с этими я - тухну. Через неделю начнём. Пока буду ходить на примерки. Всё, пока всем и вся. Женя, давно тебе хотела сказать: мойся! От тебя воняет всегда! Пахучий ты сильно. Воняет от тебя! И от них. Я не хочу. Прости мой французский, но я слишком долго была к тебе толерантна. А ты чухан, хоть и главный режиссёр театра! Пока!

Настя вдруг встала, картинно откинула волосы назад, заломила на груди руки и сказала:

Да, я была проституткой! Но я никогда - слышите? никогда! - не предавала своей великой родной Родины Франции! Ясно вам? Быдьж, быдьж, быдьж, быдьж, быдьж! Ах!

Ушла.
Молчание.

ПЕТРОВ. Я слышал, что в театре бывает разврат. Но я не знал, что до такой степени.

ИВАНОВ. Ну вот, приехали. Сделали спектакль. Съездили за границу. Создали клуб друзей Мата Хари.

ЕВГЕНИЙ. Скажите спасибо вашей влюблённой бабушке. Свалилась с неба. Спасибо! Ну, всё теперь, да? Бабушка, выходите из трамвая, да побыстрее!

НАТАША. Я побегу, поговорю с ней. Уговорю!

ЕВГЕНИЙ. Не надо. Зачем? Раз она так решила – не будем наступать на горло собственной песне. «Если песню запевает молодёжь, молодёжь! Эту песню не задушишь, не убьёшь, не убьёшь, не убьёшь!». Понятно?

СЕРГЕЕВ. Да, да. (Поёт фальшиво, слезы вытирает). «Дети разных народов! Мы мечтою о мире живём! В эти грозные годы! Мы за счастье бороться идем! В разных землях и странах! На морях-океанах! Каждый, кто молод! Дайте нам руки! В наши ряды, друзья!». (Пауза). Простите. Нахлынуло. Это «Гимн демократической молодежи».

ЕВГЕНИЙ. Да, да. Вот что, демократическая молодежь: ступайте лесом. Не получается. Раз она так захотела – не будет. Эх, зараза, испортили песню. Я хотел, конечно, отсылки к рукам Рубенса, к морщинам Микельенджело, чтобы публика прочитала в этом Гогена с отрезанным ухом, ну, так сказать, чтобы читался мой философский подтекст, вся мировая культура, к которой я приобщён и из которой вырос, и моё видение сегодняшнего мира … (Пауза). Но она права. На хрен всё это. Я тоже всегда повторяю слова одного великого человека: театр – дело молодых. Наберём молодёжи.

ИВАНОВ. Евгений Романович, подождите, мы сейчас решим …

ЕВГЕНИЙ. Да, да. И грязь, и этот помост с шатром – шатёр плывёт по грязи, над болотом, над гадостью, и взлетает вверх наше всё гадкое, присущее, так сказать … Ну да. И молодые накачанные парни несут её, и корабль плывёт, и росток зелёный растёт, и из искры возгорится пламя, так сказать. Я примерно представляю, что увидится критикам в этом. Да, да. Наташа, ты покажи им дорогу к вахте. Всего доброго. Адью!

Уходит.

ИВАНОВ. Мария Ивановна, а, Мария Ивановна?

МАРИЯ. Что?

ИВАНОВ. Да ничего!

МАРИЯ. А что я могла сделать?

СЕРГЕЕВ. Ну, вот что это вы тут придумали, а?

ПАВЛОВ. Вы зачем всё разрушили, а?

ПЕТРОВ. Всё так хорошо начиналось.

МАРИЯ. Ну, мне скучно. Я и придумала …

ИВАНОВ. Чего?

МАРИЯ. Я от отчаянии, тоски и неопределённости.

НИКОЛАЕВ. Чего?

ТУРМАГОМЕДОВ. Тише! Нельзя ругаться на женщину.

СЕРГЕЕВ. Надо ругаться на женщину!

ПАВЛОВ. Женщин надо жалеть. Знаете, в чём отличие женщин от мужиков? У них на одну хромосому меньше!

ТУРМАГОМЕДОВ. Помолчите, балетный критик.

ПАВЛОВ. Это вы заткнитесь, пожалуйста, товарищ узбек!

СЕРГЕЕВ. Да, да. Ещё оно будет квакать. Чёрно-белое кино.

ТУРМАГОМЕДОВ. Чего?

ИВАНОВ. Вы пьяная?

МАРИЯ. Для храбрости рюмашку накатила.

ПЕТРОВ. Всё ясно. Алкашка какая-то.

СЕРГЕЕВ. Да я не знаю вас! Какую-то любовь придумали, придумала!

ПЕТРОВ. Он любит только Россию, которая встаёт с колен.

СЕРГЕЕВ. Помолчите! И вы, нацмены, помолчите, вы заполонили Родину мою, половцы желтомордые!

ИВАНОВ. Ну-ка, тихо!

СЕРГЕЕВ. Мою Родину, мою Родину, мою Родину, Родину мою!

НИКОЛАЕВ. Какую вашу? Тут всё не наше.

ПЕТРОВ. Может, ему морду набить?

ПАВЛОВ. Да, да, набить, по-мужски!

НИКОЛАЕВ. А кто будет бить? Ты? И за что?

ПАВЛОВ. Потому что он отказывает такой, такой, такой прекрасной женщине в её чувствах!

МАРИЯ. Да, в моих чувствах.

ПЕТРОВ. Любовь зла, полюбишь и козла.

ПАВЛОВ. Хватит вам!

ИВАНОВ. Так вы, товарищ критик, по какому идёте тротуару?

ПАВЛОВ. В смысле?

ИВАНОВ. Ну, по женскому тротуару вы или по мужскому? Или по обеим сторонам?

ПАВЛОВ. Вы дурак, товарищ Иванов. Простите, грубо, но по-мужски вам говорю.

НИКОЛАЕВ. Хватит ссориться.

ПАВЛОВ. Да, по-мужски! Я иду – по-женскому. Да. Я не был женат, и что? Мне не повезло. Я не встретил по-настоящему красивую женщину. Красивую не внешне, не внешне, а красивую душой. У меня одиннадцать кошек. Они моя семья. И что? У меня с детства были высокие принципы. «Я с детства не любил овал, я с детства угол выбирал!».

НИКОЛАЕВ. Чего?

ПАВЛОВ. Это стихи Павла Когана, вам не понять, вы не знаете!

МАРИЯ. Почему же? А Коржавин ему в ответ писал: «Меня, как видно, Бог не звал
и вкусом не снабдил утонченным. Я с детства полюбил овал, за то, что он такой законченный. Я рос и слушал сказки мамы и ничего не рисовал, когда вставал ко мне углами мир, не похожий на овал. Но все углы, и все печали, и всех противоречий вал я тем больнее ощущаю, что с детства полюбил овал». Простите. Это профессиональное. Я в библиотека всю жизнь проработала.

Молчание.

ПАВЛОВ. Очень приятно. (Пауза). Да, я не женился, потому что – потому.

НИКОЛАЕВ. Потому что женился на балете.

МАРИЯ. Я виновата. Может, я правда, пьяная или сбрендила на старости лет? Но вот три дня назад я его увидела по телевизору, он в суде чего-то выступал. И меня как магнитом к телевизору притянуло. Смотрю на него и думаю: ну вот он, вот он, вот он!

ПЕТРОВ. Кто? Главный сутяжник области?

МАРИЯ. Нет. Главный мужчина моей жизни. Тот, кто мне снился, когда я жила с нелюбимым всю жизнь, а мне снился тот, о ком я мечтала всегда, тот, про кого я думала всю жизнь.

ПАВЛОВ. Не надо так говорить.

МАРИЯ. А потом вдобавок вечером я шла и вдруг вижу его, он гулял со своим ризенштраусом! И всё, я будто с ума сошла. Я чувствую себя виноватой, это я вам всё испортила, эта артистка разозлилась на всех! Ну, простите, я, и правда, не знаю, что со мной случилось. Должна же я была хоть перед смертью встретить его.

ПАВЛОВ. Кого?

МАРИЯ. Любимого своего. Иначе зачем я жила? Вот, я и пошла за ним, а потом следила три дня, и вот я сюда пришла. Из ревности. Я любила его всю жизнь, с той минуты, как он к нам приезжал в деревню, к соседям, приезжал на маленькой «Оке», я же помню!

СЕРГЕЕВ. Да это не я был! Да я никогда не водил машину!

МАРИЯ. Да нет, вы. Я вас любила всю жизнь.

СЕРГЕЕВ. Как не стыдно, вы старая!

ПЕТРОВ. Вы же видите, что это не он? Телевизор всегда врёт, всегда всех обманывает.

СЕРГЕЕВ. Я в жизни не был ни разу, и даже в детстве - не был в деревне! В какой деревне? Я деревню ненавижу!

ПАВЛОВ. А Россию любишь?

СЕРГЕЕВ. А Россию люблю! А в деревне живёт одна пьянь, одни воры и лентяюги!

ИВАНОВ. А Ленин говорил, что всё, чего мы достигли, доказывает главное: что мы опираемся на самую чудесную силу в мире, на силу рабочих и крестьян! А вы что, не за Ленина?

ПЕТРОВ. Да, отвечай?! Ты за луну или за солнце?

СЕРГЕЕВ. Чего?

ПЕТРОВ. Я вижу: за солнце! Значит, ты за жену японца! Если бы ты был за луну, то ты был бы за советскую страну, понятно?

СЕРГЕЕВ. Да вы все с ума сошли, отстаньте от меня! Что вы тут бредите?

ПЕТРОВ. Нет, мы не бредим.

СЕРГЕЕВ. Всё, я пошёл, конец фильма про немцев. Дамочка, вы не по адресу. Я пошёл.

НАТАША. Прям в этой одежде пойдете?

СЕРГЕЕВ. Нет, надо переодеться. А где наши вещи?

ПАВЛОВ. Видите, он в маразме, он не помнит, что наши вещи вот тут за ширмочкой лежат. Он не помнит. Раз он не помнит, где он переодевался, то как ему помнить, что он сделал в юности, когда разбил сердце молодой прекрасной девушки-крестьянки!

СЕРГЕЕВ. Да, я не помню ничего и не хочу вспоминать!

НИКОЛАЕВ. Потому что не было ничего хорошего?

ПЕТРОВ. Я тоже всё забыл. Не помню даже, ходил сегодня в туалет или нет.

НИКОЛАЕВ. Ходил. Мы все вместе на этаже ходили в туалет, перед началом репетиции.

СЕРГЕЕВ. Ну вот, значит – снова пора.

НИКОЛАЕВ. Чего? Снова в туалет?

СЕРГЕЕВ. Домой!

Все сидят, молчат. Наташа зарыдала в голос.

НИКОЛАЕВ. Что, внуча? Прекрати!

НАТАША. Как жалко. Как было бы красиво. Всё рухнуло. Как было бы красиво. Я прям вижу это: как я стою за кулисами, смотрю на вас на всех и плачу.

НИКОЛАЕВ. Тише, успокойся. Плевать на всё. Послушайте меня, мы сейчас все уйдем, да? Я вот что хотел сказать …

СЕРГЕЕВ. Что?

НИКОЛАЕВ. Постойте, дайте сосредоточиться, мысль летает в голове, надо её за хвостик схватить и вытащить. Сейчас, сейчас … Послушайте.

Молчание.

СЕРГЕЕВ. Ну, дедушка, выходите из трамвая, ну, вытаскивайте скорее?

НИКОЛАЕВ. Слушайте. Я вот был в прошлом году на море. С Наташей. Когда Соня умерла, то мне было так тоскливо. А Наташка кредит взяла, купила путёвку во Вьетнам, я отказывался, но потом всё ж поехали. В первый раз в жизни. Пальмы, знаете ли. Горы. Небо. И всё время солнце. Круглый год. И море – в первый раз в жизни. Когда в море входишь, в прибрежной воде плавает золотой песок. Песчиночки крошечные такие. Клубятся у тебя под ногами в воде. Щекочут. Смотришь на них, а они успокаиваются. Перестают в воде летать, оседают на дно … Такие золотинки крошечные.

НАТАША. Деда, ну что ты завспоминал? Перестань.

НИКОЛАЕВ. Слушай, слушай. Да. И вот он упал, этот песок, к твоим ногам, на дно. Упал на твои босые ноги. Успокоился. Вроде. Но тут набегает другая волна, и песок снова взмывает вверх, и снова плавает в воде, летает, кружится, дёргается туда-сюда. И это так, знаете ли, завораживает, что можно часами смотреть на него, на песок. Как он успокаивается и вдруг - взлетает, взмывает, а потом - опять ложится на дно. И так каждые десять секунд. Покой и снова вверх, покой и снова вверх … Вот так и люди. В огромном океане жизни их туда-сюда кидает что-то, кто-то, они куда-то летят, а потом падают на дно, лежат, сил набираются и - снова вверх. Какая-то волна кидает их, пока не выкинет на пляж, на берег, на кладбище. Там песчинкам будет лежать тесно, они лежат, прижавшись друг к другу, не шелохнувшись, и тут они скучные, теряют свой блеск и золотистый оттенок, тут они становятся серыми. А пока летали в волнах – были веселыми, золотыми и не мертвецами.

ПЕТРОВ. Вы на самолете туда на море летали?

НИКОЛАЕВ. Во Вьетнам не ходят поезда. Пешком не дойдешь. Восемь часов на самолете.

ПЕТРОВ. А почему туда, так далеко? В Турцию или ещё куда было бы поближе. Тоже море. И те же песчинки.

НИКОЛАЕВ. Я не хотел ехать на море, за границу, сказал Наташке: «Если только во Вьетнам, то поеду». Ну, она и нашла путёвку во Вьетнам. И тогда я поехал.

ПАВЛОВ. Почему?

НИКОЛАЕВ. Потому что я в молодости, когда маленький был, когда там американцы воевали, видел по телику горящую девочку. В напалме. Она горела прямо. И запомнил тогда этих маленьких вьетнамцев всех, и я захотел поехать и увидеть всё своими глазами, и почему-то думал, что эту девочку увижу. Потому что она, я читал, осталась живая. Она мне с детства запала в душу!

ИВАНОВ. Вот ещё одному что-то в детстве запало! Девочка только, не мальчик!

ПАВЛОВ. Ну, и хорошо, что девочка, а не мальчик.

ТУРМАГОМЕДОВ. Ну, и нашли её?

НИКОЛАЕВ. Да прям.

Молчание.

СЕРГЕЕВ. А в самолете вы ходили в туалет?

НИКОЛАЕВ. Наверное. Не помню. А при чём тут?

СЕРГЕЕВ. Я никогда на самолёте не летал. Но я думал с детства тоже, что всё из самолётных туалетов выбрасывается в воздух и над нами рассеивается.

ТУРМАГОМЕДОВ. Ой-бай.

СЕРГЕЕВ. А разве нет?

НИКОЛАЕВ. Нет.

СЕРГЕЕВ. А я и сейчас так думаю. От этих самолетов вся беда, вся Россия в дерьме!

ИВАНОВ. Ужас. Как ты живешь. Дак ведь самолёты и над Америкой, и над Австралией, и над Европой тоже летают!

СЕРГЕЕВ. Ну, а они-то, твари, и подавно все в дерьме!

ПАВЛОВ. Ну, вы видите, какого вы себе принца на белом коне выбрали? Принц на белом коне в дерьме!

СЕРГЕЕВ. Хватит! Не трогайте меня! Я не знаю эту женщину!

ТУРМАГОМЕДОВ. Дак ты, значит, думаешь, что мы тут все сидим в говне из самолётов?

СЕРГЕЕВ. Да, думаю. На коленях стоит Россия! Отряхнитесь. В воздухе взвесь дерьма, не чувствуете? Погибла Россия. Потому что все летают, и все в страхе от стресса, и все идут в туалет, а потом это всё на нас валится! Запретить самолеты надо!

ПАВЛОВ. Ужас какой. Человек видит всё в чёрном свете. Ну как так можно жить?

СЕРГЕЕВ. Не в свете. А в говне. Так я думаю про вас про всех. Это разница.

Молчание.

ИВАНОВ. Раз уж тут все завспоминали: я так любил сахарных петушков в детве.

ПАВЛОВ. Каких?

ИВАНОВ. На палочке. Леденцы такие. Я помню, мы с сестрой жарили на сковородке сахар, макали туда спички. Сахар застывал на спичке, такая коричневая кашка застывала на спичке, получался леденец. Денег не было купить леденец. Вот мы и делали такие конфетки.

ТУРМАГОМЕДОВ. Мы тоже так в Узбекистане делали.

СЕРГЕЕВ. Трудное детство у всех, недостаток витаминов, деревянные игрушки.

ПАВЛОВ. А я в детстве …

ПЕТРОВ. Хватит! Вы как старые старички. Сидят, чушь молотят: песок в море, дерьмо в воздухе, сахар на палочке! Хватит! Думайте лучше, что нам делать?

ПАВЛОВ. А что тут сделаешь? По домам надо, к кошкам. А я так хотел на сцену.

ИВАНОВ. Ну, и идите. Вам, вам говорю, дедушка, побыстрее выходите из трамвая!

ПАВЛОВ. Куда?

ИВАНОВ. Да на улицу Труда! На сцену идите! Я придумал!

НИКОЛАЕВ. Что?

ИВАНОВ. А то! Бежит волна, бежит, набегает на берег, носятся песчинки в воде золотые, так? Очень просто. Никто ведь не узурпировал право на показ истории Мата Хари на сцене, так? Никто. А значит …

ПАВЛОВ. Что?

ИВАНОВ. Очень просто. Мы сделаем свой спектакль в ДК «Шинник». У меня там директор дружбан, в девяностые годы так с ним химичили, так косили и чесали с московскими артистами, ух! Не важно. У нас всегда все фальшивые бумажки были в порядке. Так вот, спектакль «Мата Хари» будет идти в ДК «Шинник»! И назовем мы его красиво и красочно: «Мата Хари – любовь»! Это кассовое название. Эти-то хотят назвать спектакль «Предателям – смерть!».

ТУРМАГОМЕДОВ. Disgustoso! Un incubo! По-итальянски – отвратительно, кошмар!

ИВАНОВ. Ну, им посоветовали в управлении культуры что-то такое патриотическое, про любовь к Отечеству и про то, чтоб быть надо не предателем, вот они и …

ПАВЛОВ. Патриотическое? «Ленин в Октябре» надо было тогда ставить.

СЕРГЕЕВ. А что? Прекрасно было бы. Патриотическое!

ПЕТРОВ. Ой, хватит. Достали вы со своим патриотизьмом.

ИВАНОВ. Ну, как вам моя идея? «Мата Хари – любовь», а? Звучит, а? Товарищ балетный критик, вы писучий?

ПАВЛОВ. Я писучий.

ИВАНОВ. Ну вот, раз вы писучий и пером владеете, то вы нам напишете пьесу. А мы сыграем. А?

Иванов смеётся, бегает по репетиционному залу. Все смотрят на него.

СЕРГЕЕВ. Вот, здрасьте. А как это?

ИВАНОВ. А так это! У неё – молодые и в грязи, а у нас – будут пожилые и – в чистом море, во взвеси, золотой летающий песок! А Наташа нам поставит. Она же помощник режиссера, чего-то понимает в театре? Сможешь?
НАТАША. Ой, ну да. Я и Мата Хари сыграю, если хотите.

ИВАНОВ. Зачем? У нас Мария Ивановна есть. Сможете?

МАРИЯ. Что? На сцене? Роль?

СЕРГЕЕВ. Роль – на горшке сидел король.

МАРИЯ. Я не играла на сцене никогда. Я не умею на сцене. «Если под ногами грязь, ты не пионер, а мразь» - понимаете?

ИВАНОВ. Да глупости! Что вы такое говорите?

МАРИЯ. Нет, я сюда ведь не за тем пришла …

ИВАНОВ. Вы шли за этим, за этим!

ПАВЛОВ. «Шёл в комнату, попал в другую!». Пушкин сказал!

МАРИЯ. Нет, Грибоедов.

ПАВЛОВ. Вероятно, Мария Ивановна, вы правы, ведь вы всю жизнь в библиотеке …

МАРИЯ. Я в детстве литмонтажом стояла на сцене, мы там стихи громко говорили. А больше я ничего не умею!

ПЕТРОВ. Слушайте, это что – чисто поржать, да, так?

ИВАНОВ. Да при чём тут поржать?! Вот вы чем занимаетесь?

ПЕТРОВ. Я на даче и летом и зимой. Заготовками занимаюсь. И собачка у меня.

ИВАНОВ. Ну вот! А тут будете артистом! Я прям вижу эту афишу у ДК «Шинник», большими красными буквами «Мата Хари – Любовь»! И очередь в кассу стоит такая, что за угол заворачивается ажно! У них будет: «Предателям – смерть!», а у нас будет «Мата Хари – Любовь»!

МАРИЯ. Я вот ещё стишки помню: «А милиция поймала, посадила на горшок, а горшок горячий, тётя тихо плачет!». Не подойдёт для спектакля?

ИВАНОВ. Нет, у вас будут другие слова! Вы встанете и будете говорить: «Да, я была проституткой …»

ПАВЛОВ. Да не надо эти гадости и глупости. Придумали тоже. Театр должен к светлому, к чистому, к большому звать.

СЕРГЕЕВ. Как у слона.

ПАВЛОВ. Хватит, я сказал! Я понял задачу. Я сделаю, я напишу. И на расстреле она будет говорить другие слова, не эти. Чистые и красивые слова. Про любовь. Это же, согласитесь, всё-таки, художественный вымысел, а не пошлый современный вербатим.

НИКОЛАЕВ. Чего?

ПАВЛОВ. Да не важно. Это что-то такое глупое, молодёжное, не обращайте внимания.

ИВАНОВ. Товарищ Турмагомедов, что вы всё время молчите? Вы с нами?

ТУРМАГОМЕДОВ. Я с вами. Мы, узбеки, всегда всё делаем вместе с русскими.

ИВАНОВ. Вот и прекрасно. Позовёте на премьеру всех ваших детей. Сколько их у вас?

ТУРМАГОМЕДОВ. Одиннадцать.

ИВАНОВ. Одиннадцать человек? Это же, можно сказать, уже весь первый ряд занят!

ПАВЛОВ. У вас одиннадцать детей, а у меня одиннадцать кошек. Я их кормлю и всегда говорю: «Ешьте, кошки, вырастайте скорее большими, а как вырастете, я вам скажу, кого надо сожрать!». (Заплакал).

ИВАНОВ. И что теперь страдать? Прекрасно! Спокойно, мы ваших одиннадцать кошек во второй ряд посадим! И что у нас теперь получается? Мы ещё репетировать не начали, а у нас два ряда уже занято!

СЕРГЕЕВ. Наш начальник ЖКХ в администрации – хапал, хапал, хапал – и что? Позавчера уснул и не проснулся.

НИКОЛАЕВ. К чему это вы?

СЕРГЕЕВ. К тому это я.

НИКОЛАЕВ. Нам до пляжа ещё далеко.

СЕРГЕЕВ. То есть?

НИКОЛАЕВ. А то и есть, что песчинки - летают.

НАТАША. Мария Ивановна, тут на вешалке костюмы, примерьте что-нибудь, а?

НИКОЛАЕВ. Правильно! Ната, помоги.

ПЕТРОВ. А мы что – у них костюмы украдём?

ИВАНОВ. Не украдём, а экспроприируем. Богатые должны бедным помогать.

СЕРГЕЕВ. Кто это вам сказал?

ИВАНОВ. Я это вам говорю. Идите, примерьте, ну?

НАТАША. Марь Иванна, а правда? Пошлите сюда. Я помогу.

Наташа взяла за руку Марию Ивановну, увела за шторку, прихватив с вешалки несколько плечиков с платьями.

НИКОЛАЕВ. А она хорошая.

СЕРГЕЕВ. Но только очень странная.

ПАВЛОВ. И почему она именно на вас обратила внимание?

ПЕТРОВ. Ничего, поработает с нами, обратит внимание на других.

НИКОЛАЕВ. А вы вдовец?

ПЕТРОВ. Давно.

НИКОЛАЕВ. А я – считай, год. А говорят, что женщины живут дольше мужчин. Но вот – моя Соня ушла раньше меня.

СЕРГЕЕВ. Соболезную. Я давно вдовец. Привыкнете.

НИКОЛАЕВ. Вчера сижу на кухне у окна, вечером, один, Наташа в театре. Сижу, и вот – она, Соня, пришла, села, сидит рядом. Молчит и улыбается. Молчит. Я ей говорю что-то, а она молчит, улыбается. А потом встала и в дверь вышла.

Молчание.

СЕРГЕЕВ. Да, бывает.

ИВАНОВ. Терпите.

НАТАША (из-за шторки). Мы готовы!

Отдёрнула штору. На Марии Ивановне длинное платье в блёстках. Не узнать. Та, но не та. Макияж, причёска. Просто не узнать.

СЕРГЕЕВ. А где же …

НАТАША. Вставайте, вставайте все, давайте сюда, встаньте вокруг! Мария Ивановна, сюда идите, в центр!

МАРИЯ. А что вы так смотрите? Мне не идёт? Снять?

СЕРГЕЕВ. Нет, нет, оставьте!

ТУРМАГОМЕДОВ. Мы тут говорили, говорили и поняли, что мы все вдовцы.

ПАВЛОВ. Я не был женат никогда, увольте!

НИКОЛАЕВ. А вы?

МАРИЯ. Я одна.

ТУРМАГОМЕДОВ. А вас не стесняет человек, у которого одиннадцать детей?

СЕРГЕЕВ. Стесняет. Мария Ивановна – русский человек.

ТУРМАГОМЕДОВ. И что? Бог один.

ПЕТРОВ. А вас не стесняет человек, у которого одиннадцать кошек?

МАРИЯ. Нет. Меня вообще ничего не стесняет последнее время. Я работала в библиотеке, читала газету «СПИД-Инфо». При всех. Не таясь. Заведующая идёт и говорит мне: «Как вам не стыдно, Мария Ивановна читать такое!». А я ей сказала: «Не стыдно. Хоть сейчас узнаю что-то, про что в молодости не знала». И меня после этого уволили.

НИКОЛАЕВ. Это что за ткань такая знакомая на вашем платье? Это крепдешин? У Сони было платье из крепдешина. Такое забытое название. Ты помнишь. Наташа?

НАТАША. Дедушка, я это платье давным-давно ношу. Не видишь?

НИКОЛАЕВ. Правда?

ПАВЛОВ. Винтаж.

ИВАНОВ. Просто удивительно, как одежда может преобразить человека, согласитесь? Вы просто вылитая Мата Хари. Красавица.

ТУРМАГОМЕДОВ. Это правда.

ИВАНОВ. Касса будет полная! И молодёжь тоже пойдёт! Я вдовец. Тоже.

СЕРГЕЕВ. Маша ко мне пришла.

ИВАНОВ. Ну вот, платье другое, вот уже – и Маша?

ПЕТРОВ. Флюгер завертелся в другую сторону.

СЕРГЕЕВ. Давайте уже скорее что-то сыграем.

ИВАНОВ. Вы же были против?

СЕРГЕЕВ. Я передумал.

ПЕТРОВ. А во что сыграем?

СЕРГЕЕВ. Ну, вот в какую-то детскую игру, что ли, сыграем?

ПЕТРОВ. Шишли-мышли, сопли вышли?

НИКОЛАЕВ. Может, лодочкой так вот все руки сделают, а Мария Ивановна будет ходить и к каждому прикасаться, и одному кому-то в руки вложит секретик.

ПАВЛОВ. Нет! Давайте репетировать сцену расстрела!

ИВАНОВ. Итак, запомните, товарищ балетный критик: вы нам напишете пьесу и чтоб там никакого расстрела там не было бы. Мы не хотим.

ПАВЛОВ. Правильно. Я забыл. Никакого расстрела. Нет, мы не хотим.

ПЕТРОВ. Не хотим, да.

ТУРМАГОМЕДОВ. Не хочу, не хочу. Je ne veux, как говорят французы.

ИВАНОВ. И я не хочу. Никакой жестокости на сцене. Хватит уже! Итак, хлопцы, начнем! Вот, ресторан, вот – немцы, вот Мата Хари, вот она с ними, вот они с нею …

НИКОЛАЕВ. Дайте Наташе поработать? Она лучше знает. Она будет режиссёром нашего спектакля.

ПАВЛОВ. Правильно, Наталья, командуйте!

НАТАША. Нет, нет, всё правильно! Начнём с того, что ресторан, что немцы, что все смотрят на Мату Хари. Она любит их всех, а они все любят её.

ПАВЛОВ. А если музыку включить – красиво будет?

ТУРМАГОМЕДОВ. Ну да, в ресторане всегда звучит красивая музыка. Правда, я ни разу в жизни не был в ресторане. Но обещаю вас, Мария Ивановна, сводить.

ПЕТРОВ. И я свожу.

СЕРГЕЕВ. И я.

ИВАНОВ. И я.

ПАВЛОВ. И я.

Наташа включила музыку, все стоят кружком вокруг Марии Ивановны, смотрят на неё, улыбаются.

ТУРМАГОМЕДОВ. А я не умею танцевать.

ПЕТРОВ. И я не умею.

СЕРГЕЕВ. И я не умею.

ИВАНОВ. И я.

НИКОЛАЕВ. И я.

ПАВЛОВ. И я не умею. Если бы умел, я был бы не критиком, а танцовщиком в Большом театре, а может – и больше.

НАТАША. И что? Никто не умеет. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

ТУРМАГОМЕДОВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

ПЕТРОВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

СЕРГЕЕВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

ИВАНОВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

НИКОЛАЕВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

ПАВЛОВ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

МАРИЯ. Просто ходим, смотрим, любим. И музыка …

Звучит музыка. Старики танцуют, взявшись за руки.
Кружатся, ходят по комнате туда-сюда.
Улыбаются.
Песчинки.

Темнота
Занавес
Конец

Май 2016 г. - июль 2017 г.
Черногория, г. Будва – село Логиново