Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Нежность

admin  — 05.09.10, 7:43 pm

новости
сохранить пьесускачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА



НЕЖНОСТЬ
Пьеса-этюд в одном действии из цикла «Кренделя»

Действующие лица:

ОНА
ОН

Пригородная электричка, весна, раннее утро.

Весна. Май. Мир. Труд. Вагон электрички. Весь город поехал на выходной за город на свои на садовые участки. Едут «садисты». Машинист объявил: «Остановка сорок девятый километр. Следующая - пятьдесят второй километр».
В вагоне люди, кошки, собаки, хомяки, кролики, канарейки, попугаи. Кролики и птички в клетках, кошки в корзинках, собаки на полу – собаки языки вывалили от духоты, намордники у собак болтаются – никому до этого дела нет. Да и не хотят собаки кусаться, еле живы в давке в этой. Вагон забит саженцами яблонь, груш, слив. У всех в ящиках и в вёдрах тощие, скрючившиеся зелёные ростки помидоров. Еще все держат лопаты штыковые и совковые, вёдра пластмассовые и оцинкованные, грабли, тяпки, лейки и всё-всё-всё барахло, что за зиму накопилось в квартире - выкинуть жалко, а приспособить некуда: банки, бутылки, тару, ящики, рейки и прочий мусор. Ещё удобрения у кого-то из рюкзаков воняют крепко – хороший будет урожай. И сумок, пакетов, кульков у всех миллион - сумки китайские, полосатые, а в сумки в эти чего-то только не понатолкано, не понасовано, не понабито, чтоб поесть на природе, выпить и вообще - культурно отдохнуть, чтоб было что вспомнить: ведь первый солнечный день после зимы выдался. Кто сидит, кто стоит, кто висит, потеет, ухватившись за поручень. А три пьяных с утра пораньше - лежат под лавками. Оно и удобнее для других – места больше, никто не ругается. Все читают газету «Удачный садовод», рассказывают друг другу, как посадить в открытый грунт апельсины, ананасы, бананасы и прочее, что никогда не вырастет, разгадывают кроссворды, спят или кричат, а кошки мяучат, кролики пыхтят, собаки лают - дурдом поехал за город.
Электричка современная, не грязная, с туалетом. У туалета надпись: «Не бросайте сигареты в писсуары» и дописано губной помадой: «А то они намокают и потом плохо раскуриваются». Пробиваясь сквозь толпу, по вагону ходят продавцы и торгуют мелочовкой: газетами, мороженым, порно-видеокассетами и другим ненужным барахлом. Иногда нищие входят, просят денег – дают им мало. Вот вошли два стриженых парня с баяном: выглядят, как убийцы, а запели на весь вагон: «Мали-и-иновый звон над реко-о-ой!» и весь вагон расчувствовался, расплакался, полез за платками и кошельками: мол, эх, Россия ты наша, Россия-а, как же тебя возродить-то, а?! А парни собрали деньги, хмыкнули и дальше по вагонам петь, думая про себя: «Дураки же вы, дураки, русские, да как же легко вас поймать всех, обмануть, а?!»
Жизнь идёт. Жизнь прекрасна. Жизнь катится под гору, вниз, как этот вагон электрички. Маленькая остановка, на минутку задумались, кого-то высадили («Умер Максим – Бог с ним. Положили его в гроб – мать его боб») - и поехали дальше. Ведь впереди не конец пути, нет, а наоборот, наоборот, наоборот: самое-самое интересное! Так все думают, все.
У кого-то в руках радиоприёмник и оттуда, из приёмника, песня звучит. Но не такая, что «пожар в публичном доме», не «совремённая», а какая-то старая-старомодная и слова какие-то глупые-преглупые: « … Я тебя жду. Я знаю, придёшь. Я знаю – придёшь. Ты рядом где-то … Нежность, мой милый, нежность, мой милый … Наша с тобою нежность … Нежность, мой милый, нежность, мой милый, наша с тобою нежность …»
Вот двое сидят у окна друг против друга. У Неё, как и у всех, на коленях в ведре рассада помидорная, марлей обмотанная крепко, чтоб помидоры в давке не сломались. Он – не как все: налегке, без ничего. Он в солдатской, защитного цвета, форме, которая ему очень идет, в такой же солдатской кепке с козырьком, в ботинках со шнурками. У Него руки в наколках, зуб вставной, глаза уверенные, красивые, бархатные, глубокие – такой для всех баб неотразим. Она в поцоканном молью пальто, в сапогах зеленых резиновых, на спине у нее рюкзак большой и потому Она сидит на самом краешке скамьи, почти не шевелится. На голове у неё вязаная красная шапочка, в ушах дешевые пластмассовые розочки – китайские сережки, шарфик тряпочный. Он и Она говорят вполголоса, улыбаются друг другу, как-то слышат друг друга в этом шуме.

ОНА (улыбается, смотрит в окно, не на Него, так крепко пластмассовое ведро сжала, что прутики помидоров трясутся). У них всегда голос бархатный такой, динамики преобразуют, что ли.
Прям, думаешь, красавец какой, бархатно говорит. Всегда слажу с электрички, бегу к поезду, ну, к началу, смотреть – такой там красивый, наверно, такой, ну, такой прям – принц на белом коне
… Подбегу, посмотрю – нет. А будто принц говорит. И поехал паровоз. Увозит. Крокодила.

ОН. Кто?

ОНА. А?

ОН. Ты про что, Ватсон? (Смеётся).

ОНА. Да у машинистов, говорю, всегда такой голос бархатный. Как по радио вон: «… Я тебя жду, ты рядом где-то …» Просто – принц. Наверное, динамики виноваты, переделывают их голоса
так. Думаешь - красавец, мечта. Побегу к началу, посмотрю – сидит мужик обыкновенный, злой, небритый, грязный, как все. А в динамиках – принц. Странно. Закон такой преобразования
какой-то, что ли, в динамиках, есть, нет, не знаешь?

ОН. Дак ты ж замужем?

ОНА. Ну а как нет-то? Как все. Он у меня автобусы водит. Из-за этого за него и вышла, сама напросилась, познакомилась. Из-за голоса. (Смеётся, рассаду свою гладит, листочки разглаживает,
расправляет). Тоже, бывает, сяду незаметно к нему в автобус на последнее сиденье, проезжу весь маршрут, он говорит в динамик, голос бархатный, я просто плачу – так красиво. И
представляю, что это мой муж такой красивый. А знаю, что он не принц, что сидит себе там в кабине не принц, а мой мужик. Я его даже к кондукторшам, которые у него в автобусе не ревную
– не захотят они с ним. Вот. Не принц.

ОН. Дак ты замужем.

ОНА. И что?

ОН. Не логично. Получается, что ты мужу изменяешь.

ОНА. Ну прямо. (Улыбается).

ОН. Что ж ты принцев высматриваешь?

ОНА. А?

ОН. Элементарно, Ватсон. (Смеётся). Мужик-то твой – он не сердится?

ОНА. У тебя зуб вставной, да? В драке сломали, поди, нет? (Улыбается). Не сердится. Да пусть бы и сердился. Мне-то что? Я с ним в одной комнате дышать даже не могу. И он это знает. Знаешь, что он мне на Новый год подарил? Лопату. Он думал, будет смешно. Дурак – страшный. (Смеётся). Вот так, Коля Доля, Долечка, вот так. (Снова смеётся, ткнула пальцем в его колено, смотрит в окно). А в кино и в книгах, Коля, всегда говорят, что есть – Нежность. Наверное, есть. Это такое слово, Коля. Это самое важное в жизни слово, Коля. И извини, Коля, что я так скажу, но очень важно, Коля, это слово никогда не предавать. Верить в него, несмотря ни на что. Правда. Это не рассказать, Коля. Я таких слов, Коля, не найду. Это просто надо чувствовать, Коля, и всё. И ещё раз извини, Коля, но это – правда. Это не значит, Коля, что ты вот взял бы и погладил бы меня по руке и уже есть – Нежность. Нет, Коля. Это другое. Это совсем-совсем другое. И это даже не любовь, а больше. Больше даже чем настоящая любовь – Нежность. Ещё больше и ещё огромнее. (Пауза).

ОН (улыбается). Ты чего, как молитву начала?

ОНА. Так это и есть молитва, Коля.

ОН. Ну, не тут, не в электричке же молиться?

ОНА. А это не важно, Коля, где молиться. Честное слово, совсем не важно. Главное – молиться, Коля. Так вот, это самое главное на свете слово – Нежность. Но это как сокровище: один
найдёт, повезёт ему, а еще потому, что он очень хочет этого, а тысячи, нет, даже миллионы никогда не найдут и думают, что её, Нежности, нет на свете. А в том-то и дело, что она есть. И она
везде-везде присутствует, в воздухе где-то тут, её только надо поймать, приманить и она будет твоя. Понимаешь? Это я сама додумалась. С начала в книжках про это прочитала, а про остальное, Коля, додумалась сама. Так вот, кто её найдет – тот счастливый.

ОН. Ну, ты даёшь, Ватсон. (Смеётся). Ты нашла?

ОНА (улыбается). Нет. Пока нет. Ну и что? Он думает, если лопату подарил, так мне, и правда, могилу себе копать надо? Нет, я ещё долго буду жить. И не умру, пока не найду её. Я ведь
чувствую, я знаю, что она где-то рядом. Вдруг - будет. Если ты этого хочешь, конечно. Так просто.

ОН. Нежность?

ОНА. Нежность.

ОН. Ага?

ОНА. Ага.

ОН. Ну, мать, это ты передо мной интересничаешь, да? Зачем ты так говоришь? Ты ж продавщица?

ОНА. Продавщица не человек?

ОН. Логично. Нечего сказать. Конечно, человек. (Смеётся). Ты поэтому красную шапочку одела?

ОНА. Шапочку? Не знаю. (Смотрит в окно). Посмотри: все копают, копают. С ума сошли будто.

ОН. А ты что, лучше? Не копать едешь?

ОНА. Я? Я ж не могилу себе еду копать. Нет. Я – не копать. (Улыбается, смотрит в окно). А они так копают, с таким настроением – будто могилу.

ОН (помолчал, кашлянул). Ну и как?

ОНА. Что?

ОН. Да вообще всё?

ОНА. Всё вообще – как у всех. Дети – два парня, муж, квартира, работа на рынке, продавщица. Всё. Вся жизнь. Жизнь – как у всех. Ничего романтического. Знаешь, Коля, думаю: может меня
всё-таки под порогом нашли, может, я подкидыш тоже, может, я из другой семьи? И вот сейчас мне позвонят или телеграмма придет, что – выезжайте, зачеркните ту жизнь, ее не было, вы, на
самом деле, какая-нибудь Наталья Лопес де Хуенто Овехуна Анталия, а не Пересадило. У меня по мужу такая фамилия – не говорила? (Смеётся). Да, Пересадило. Кого я пересадила – не знаю.
Хотела оставить девичью, муж – нет, говорит, у меня красивая хохляцкая фамилия. Ну, пусть. Пересадило, так Пересадило. У тебя вот красивая фамилия – Доля. Коля Доля. Красиво.

ОН. Какая ты болтушка стала. В школе не разговаривала особо, помалкивала. Ты, поди, и стихи пишешь?

ОНА. Угадал. (Смеётся). Тетрадку в погребе прячу, на даче, чтоб никто не прочитал. Один раз дома мои нашли, читали и смеялись. И муж, и дети. Сказали: «Мамаша наша пишет «Книгу
жизни». А ничего смешного там не было. Там всё было написано про нежность.

ОН. В погребе?

ОНА. В погребе. А куда ещё спрячешь? Некуда. (Пауза.) Да к тому же он, муж сделал там в погребе очень хороший замок, никто не достанет, не найдёт никогда.

ОН. Замок?

ОНА. Замок.

ОН. Ясно. В погребе нежность спрятала.

ОНА. Ну вот, и ты смеёшься.

ОН. Да нет, не смеюсь. Не логично было бы. (Пауза).  А кого из класса видишь? Живы?

ОНА. Ну да - двадцать три года прошло. Кто повесился, кто утопился, кто застрелился, кто просто так умер - от тоски, от водки, от наркоты. Вот у кого рукава длинные летом на футболке – тех
боюсь. Думаю, что они там уколы, то есть – дырки от уколов прячут.

ОН. У меня тоже длинные. (Смеётся).

ОНА. Ну, ты – нет, видно же. Только ты с утра выпил уже, да? Глаза блестят?

ОН. А у тебя потухли.

ОНА. Потухли? (Пауза). Может. Нет, я не осуждаю. По пятницам вечером и в субботу можно – все так делают, только для этого и живут, ждут. Одна радость. Мужик мой каждую пятницу напивается. Лежит сейчас кверх пузом дома. Пусть лежит. Я от них убегаю. Как лето – мне одна радость: сбежать в сад. Там ни радио, ни телевизора, там тихо, там я - одна. Ночью выйду в сад, встану, голову задеру и смотрю на небо – какие звезды яркие, большие. И тихо, тихо так.  А пахнет там и зимой, и летом – Новым годом, потому что во дворе растёт ёлка, помнишь? Как будто везде, везде рядом – Нежность.

ОН. Что ты заладила? Про другое не можешь?

ОНА. Про другое? Ну, давай про другое. (Пауза).

ОН. А Таня, Таня у нас была, забыл фамилию? Я с ней дружил. Провожал ее, помню. С велосипедом с моим шли по улице, темно, в темноте ее платье белое, она смеялась. Она что?

ОНА. Двое детей оставила. Повесилась. Бедная, висела в кладовке полдня, не снимали ее, ждали следователей, чтоб было доказательство, что она повесилась. Чтоб пенсию дали матери
Таниной и детям. Дали.

ОН. Повесилась?

ОНА. Ты и меня провожал, забыл? Мы с тобой на эту самую дачу ездили, ночевали там, на такой же электричке, я тебя позвала туда, помнишь? (Улыбается, смотрит в окно).

ОН. Ездили, да. Логично. Помню, как нет.

ОНА. И я. Разве забудешь. Это у всех женщин так. Думала, увижу, стыдно будет, а вот – ничего, даже приятно. Потому что там тогда у нас была нежность. Не говори, что не было - была.

ОН. Что?

ОНА. Ты стал еще красивее, чем был. Мне говорили, сидел ты, нет?

ОН. Врут. Мы переехали с родителями тогда, после школы, сразу. А там сразу армия. А потом - жизнь пошла, сама понимаешь.

ОНА. Ну, а ты? Женат?

ОН. Женат, ага, конечно. Да зашибись всё. Детей – двое. Тоже. Вторая жена. С первой развёлся. Преподаю в этом … в университете. Жена есть. Живём. Ну, как все. Тоже. Вон она, жена, места
не хватило, меня посадила, а сама с рюкзаком стоит.

ОНА. А я ещё подумала сразу, что на нас смотрит женщина так нехорошо. Может, мне встать, место уступить? Приревнует, нет?

ОН. Нет. Сиди. Перетопчется.

ОНА. В университете, значит? А форма вот – для дачи надел?

ОН. По вечерам подрабатываю в охране. Ну, бывает и днем. В университете быстро попреподовал и бежать. Так-то вот, Наташа, Наташечка-пташечка, Натали …

ОНА. Что, Коля, Колечка, Колямба, Колямбачка? (Смеются негромко). Постарела? Была с бантиками. Принца всё искала и ищу. А вот «садистка» стала, огородница, мешочница с рюкзаком,
рыночная продавщица теперь, Коля, я. Да. Мимо помойки не пройду – палочку, мешочек, баночку – тащу, всё пригодится в саду. Вот – жадность. А ты – тоже? Тебя затянуло тоже?

ОН. Отчасти. (Помолчали).

ОНА. Ничего, значит, и у тебя в жизни романтического. Жалко. Я люблю слушать что-то красивое. А на каком километре сад?

ОН. У тебя – девяносто девятый?

ОНА. Помнишь.

ОН. А у меня – сто первый, конечная.

ОНА. Рядом. Можно в гости ходить.

ОН. Рядом. В гости, ну. Щель вот эту в окне надо замазать цементом.

ОНА. Цементом.

ОН. Логично. Ну, тряпкой заткнул бы кто. Через эту щель в электричку заходит страшный-страшный минус. Зимой если. И летом дует.

ОНА. Минус?

ОН. Минус.

ОНА. Ясно. Форму бесплатно выдали?

ОН. Ну да, не моя, от банка. Удобно. Не марается. Незаметен. В смысле, не носить удобно, а в жизни. Никто не подойдёт с преступным умыслом закурить. Побоятся. (Вертит кольцо на пальце.
Сел нога на ногу). Да и вообще – если что случается, люди за километр видят, кричат меня, как палочку-выручалочку, сюда, сюда, помогай, помогай нам! А я помогаю – мне что. Доля моя,
судьба такая – всем помогать. Вот так. Раз фамилия у меня Доля, а зовут Коля, то и доля. (Смеётся).

ОНА. Красивая какая фамилия. Романтическая. Даже нежная. Доля мне такая фамилию Пересадило носить. Хотя – всё, как у всех. Но могла бы быть Наташа Доля. Да? Нет?

ОН. Элементарно, Ватсон.

ОНА. Могла бы. Но – не восходит солнце с западу, не бывать дважды молоду.

ОН. Ну, сказала. Как старуха.

ОНА. Нет, пока поживу ещё. (Пауза). Ну, расскажи, у тебя хоть в жизни есть что-то интересное или нет? Случалось, скажем, охранникам от кого-то отбиваться? Если нападают? Или
отстреливаться? Было? Честно? И есть ранения? И даже ранения?

ОН. Даже ранения. Я ведь, Натали, охраняю банк, чтобы было тебе известно. Сберегательный. Коммерческий. В котором хранятся миллионы сбережений советских господ. То есть – граждан.
Какие у нас господа? Нету их. Видишь, чмошники одни. Господа давно в Японском море утонули. (Негромко смеются). Практически раз в неделю нападения.

ОНА. Здорово как. Как здорово, как интересно. Вот это жизнь. А в газетах не пишут?

ОН. Логично. Но это ж коммерческая тайна. Элементарно, Ватсон. Банк же коммерческий. Я даже не могу назвать адрес банка – давал подписку.

ОНА. А если я захочу сделать вам вклад? Ну, как все?

ОН. Всё равно не имею права, Ната. Ищи банк сама. Вдруг случайно наткнешься. Бывает – два раза в неделю нападения. Чаще два. Вот, смотри, шрам - пуля.

Задрал штанину, показал, тут же опустил.

Вот так. А один раз приходят мужчина и женщина. Я думаю – ё-моё! – что-то это так бензином от них пахнет, пахнет так? Рванулся, как я рванулся, ой-ей-ёй, если б ты видела, кобуру
расстегнул, кинулся, успел вырвать всё-таки у них бутылку.

ОНА. Бутылку? С чем?

ОН (смеётся). Ну, соображай скоренько, ты чего тормоз такой? Ну не с водкой же. Это же элементарно, Ватсон.

ОНА. Не знаю.

ОН. Ну, ты вообще, Натали, Натали, Натали, я горю от любви. Ты и вправду прям прирождённый «Незнайкто». (Смеются). Ну с бензином, конечно, раз бензином пахло! Они хотели сделать
самосожжение, прямо в сберкассе. Ну, что-то у них там со вкладом было не в порядке и они решили нашему руководству банка насолить так. Вот так и живём, Наташа, Наташечка. Наташа, да
не наша. Да?

ОНА. Да. Хочешь пирожка, Коля? Я утром состряпала. Я люблю, когда моё едят.

ОН. Да неудобно, жена смотрит. (Кивнул на полную женщину, которая висела на поручне, истекая потом).

ОНА. Ну и что? Мы ж однополчане, вместе в школе, не виделись столько.

ОН. Ты так не говори, Наталья. Ну вот, про «однополчане» - не говори так. А то люди подумают, понимаешь … Мужики так в гараже говорят, женщины так говорить не могут, понимаешь? Да
не надо так говорить, ну что такое, блин, ты?! Мне, блин, это как будто железом по стеклу, по сердцу мне, понимаешь?!

ОНА (помолчала). У тебя нервная работа, ты дёрганый стал. А потому романтичный очень. Пирожок? С осердием? Ливер, значит?

ОН. Давай. (Смеётся, ест, Она смотрит на него).

ОНА. А что развёлся с первой?

ОН. Да из-за работы, что ещё. Из-за неё. Был женат. Она – принцесса, я – прям принц. Свадьба. Платье белое, вот, да. Она была артистка. Очень, очень известная. Даже не могу назвать ее
фамилии. Она не вылезает с экрана, постоянно там то поет, то стряпает, то танцует, то в сериале где. Но вот меня полюбила, обыкновенного, не артиста, вот и жили какое-то время. Жили
хорошо, врать не буду, очень счастливо. Мебели купили разной, ковёр, канареек вон, ну, как у всех. Пианино даже. Дай ухо, а то жена услышит, а не надо ей. (Шёпотом). Я ей не говорю, чтоб
не травмировать, понимаешь? Она просто нежнейшей конституции.

ОНА. А так не скажешь – плотненькая она у тебя.

ОН. Ну, бабы. Обязательно друг на дружку плюнуть. Ревнуешь, что ли?

ОНА. А что? Плотненькая, да. Если не сказать – тумба. И платье на ней в обливку. Скоро треснет по швам. Не романтическая какая-то. Не пара тебе. Она - как все. Я тебе сказала, что тебе
очень форма эта идёт очень, нет? Сказала. Ты что-то сказать хотел?

ОН. Хотел.

ОНА. Ну, говори.

ОН. Не знаю, как, Ватсон.

ОНА. Ну, говори?

ОН. Я же ее всё равно не люблю. И не любил. А любил я одного человека, ты это знаешь.

ОНА. Кого? Меня? Дак у нас же было в детстве?

ОН. Ну, правильно, молодец. Давай, опошли, скажи, что мы экспериментировали, что это было не всерьёз.

ОНА. А как это было, всерьёз?

ОН. Ладно, что ж теперь. Поздно. А эта что - ест хорошо, сама видишь. Но всё равно дерганная, нервная. Мы с ней очень нервные. Наверное, потому и вместе. Держится за меня, любит. Я
жалею ее, стараюсь ее не травмировать. Логично? Понимаешь?

ОНА. Понимаю. Ты очень нежный, да?

ОН. Да. Я зарабатываю прилично. Ну вот. А с первой женой, значит, так было: артистка. А я всё время на работе. А она играла Золушку. И был там Принц.

ОНА. Принц?

ОН. Ну да. В сказке-то там – Принц. Не читала?

ОНА. Читала. Забыла.

ОН. Ну вот. Вот у них любовь со сцены логично перешла в жизнь. Да, точно - минус, конечно, сильный залезает в эту щель. Ну вот. Я один раз поздно-поздно-поздно-поздно-поздно прихожу
домой с работы. Из банка. Устал-устал-устал-устал-устал. Несколько нападений, что ли, было. Вот. И чувствую – рога мои не влезают в квартиру.

ОНА. А как это ты почувствовал?

ОН. Элементарно, Ватсон. То есть, интуитивно. Вдруг – не лезут и всё. Я ее выгнал, Золушку, к Принцу – иди к нему. Иди, милая моя, гуляй, Вася, жуй опилки! Танцуй с ним в телевизоре, раз
я тебе не Принц.

ОНА. Не Принц?

ОН. Нет, не Принц. Да и из-за работы еще развелся, мне надо, чтоб я был главный в доме и моя работа была бы главная – ведь столько ответственности такой, весь банк на мне, я главный. Ну,
в смысле, не официально главный. Главный там – блатнячок один, а вся сигнализация там и всё такое на мне. Потому что – элементарно, Ватсон - я же в армии служил как следует, в ВэДэВэ,
парашют там, штык-нож, окопаться или что - не знаю, что ещё, не могу всё рассказывать – подписку давал. А в университете – так, между прочим, вторая работа просто. Короче, отдаюсь весь.

ОНА. Кому?

ОН. Работе, кому ещё. А с этой мы даже не расписаны. Так, живём, она готовит и стирает, мне удобно, могу уйти в любой день. Даже в любую минуту, хоть сейчас … Ну, посмотри на неё и на
меня – как можно сравнивать, извини, что так нагло говорю, но ведь логично?

ОНА. Да уж логично, не сравнить.

ОН. Ну вот. Эх, Наташа, Наташа. Мужу изменяешь?

ОНА. Что? Мужу? С кем? Посмотри вокруг, покажи. И зачем? Ему назло? Нужен он. Покажи, с кем не противно, где нежность.

ОН. Логично. Я тоже.

ОНА. Что?

ОН. Так, тоже.

ОНА. Тоже. (Смотрит в окно, вытирает слезы, поёт негромко). «Я тебя жду. Я знаю, придёшь. Я знаю – придёшь. Ты рядом где-то … Нежность, мой милый, нежность, мой милый … Наша с
тобою нежность … Нежность, мой милый, нежность, мой милый, наша с тобой нежность …»

ОН. Ты чего это?

ОНА. Пою. (Улыбается). Песню эту крутят сейчас по радио всегда. Старая песня. Обычно все песни – «Пожар в публичном доме». А тут – эта: «Я знаю – придёшь. Ты рядом где-то …
Нежность, мой милый, нежность, мой милый …» Старая песня, из детства. (Пауза, поёт). «Нежность, мой милый, нежность, мой милый …» И что я, дура, не пошла в артистки? Сейчас бы
беды не знала. Принцы бы вокруг меня пачками вились. Такую ты романтическую историю рассказал, ужас, просто как кино, стихотворение или повесть. Какой ты счастливый. Сколько всего
интересного у тебя в жизни было. И с артистками, и нападения. А у меня – ничегошеньки. Хоть бы что-то романтическое случилось бы, хоть бы раз. Ничего. «Я тебя жду …» А чего ждать -
жизнь кончилась, старуха, правильно ты сказал. Лопату вон дарят. В сорок – кончилась. И ничего я не увидела. Почему, как так? (Вытерла слезы, весело). Ну, давай, рассказывай, рассказывай,
рассказывай? Что ты молчишь всю дорогу, говори, ну?

ОН. Не могу, разнервничался. Курить пойду.

ОНА. Нет, сиди. Вот, посмотри, мои дети, посмотри, хочешь? Они меня не любят, но все носят фотки с собой, вот и я. Хочешь?

ОН. Честно? Хочу.

ОНА (достала из сумки бумажник, показывает фотографии, вставленные в него). Вот, смотри. Это я, это я, это я, это я, это дети. Его фотку не ношу.

ОН. А это кто такой страшный?

ОНА. И это я. Страшная?

ОН. А ничего у тебя денег в лопатнике-то. А говоришь – несчастливая.

ОНА. Выручка. Вчера хозяин палатки не пришел, сдать некому, ну и вожу с собой, вся мелочовка со мной, в кармане.

ОН. А-а. Да там не мелочовка, прилично. А это там – паспорт ещё? Дай, посмотрю на молодую.

ОНА. Паспорт, квитанции, ну, бурьян такой. А что это у тебя с пальцами? И наколок столько? Коля, у тебя была трудная судьба?

ОН. Это от строп парашюта, поранил. Наколки - от армии. Я служил за границей. Ну, когда ты меня бросила, я как кинулся туда … Не сказал? Видишь, так разнервничался, тебя увидел –
забыл. Мы шли через Эфиопию в Сомали, по каким-то болотам, после Китая и Кореи, секретная операция, в газетах не сообщалось, шли, и тут …

ОНА. Я тебя бросила?

ОН. Конечно, бросила. Ещё как. Как собачку вон.

ОНА. Как собачку?

ОН. Хуже. Логично?

ОНА. Какая у тебя, Коля, жизнь интересная. У тебя жёны артистки …

ОН. Не все, одна была.

ОНА. Всё равно. А у меня вот …

ОН. Да. И самое главное забыл тебе сказать. Я ведь – буддист. Не православный.

ОНА. Да что вы? Буддист? А как это вы стали им? Вы почему это так?

ОН. Ну, так. Потому что я не хочу переродиться и где-нибудь в Никарагуа быть какой-нибудь бездомной, больной паршой, кошкой. Понимаешь?

ОНА. Понимаю вас. Это очень логично. Я ведь тоже не хотела бы … Но, видимо, придётся. Понимаю. Не совсем, но понимаю я вас. Вы, конечно, очень, очень даже, если можно вам сказать
так … Никогда не думала о вас, но вы …

ОН. Потом – мои любимые писатели Пелевин и Сорокин. Они – концептуалисты.

ОНА (вытирает слёзы). Кто?

ОН. Концептуалисты, блин. Долго объяснять. Я только их читаю, их никто не понимает, очень сложная философия, называется «Голубое сало», там ещё несколько. Вот. Офигенные,
мощнейшие писатели. В нирвану ухожу, когда их читаю.

ОНА. Куда уходите? (Пауза). Какая же у вас интересная жизнь, романтическая, наполненная. Не как у всех людей. (Поёт негромко в окно). «Я тебя жду. Я знаю, придёшь. Я знаю – придёшь. Ты
рядом где-то … Нежность, мой милый, нежность, мой милый …»

Пауза. Она смотрит в окно, плачет. За окном - деревья, там весна, там дома стоят, там какая-то жизнь.

Он пальцем написал на запотевшем стекле «Наташа + Коля = любовь». Она улыбается, ладонью стёрла надпись.

ОНА. Жена же увидит.

ОН. Да пусть. Значит, ты замужем. А я думал …

Она смотрит в окно. Он ловко и незаметно сунул руку в её сумку, достал и спрятал в свой карман бумажник. Тычет пальцем в окно.

Смотри, смотри – нет, уже проехали. Замужем?

ОНА. Замужем. Муж – Пересадило. Дети меня за дуру держат. Ходят с длинными рукава. А если идем по улице вместе, говорят: «Иди сзади, а то подумают, что я тебя знаю». Вот так. Мы
живём – как все. Сад у нас. Живём. А сажать – я одна без детей и без него еду. Он до понедельника лежать будет. Я сама посажу. Наташа Пересадило раз. (Вытерла слёзы). Чего там сажать-то –
участочек с собачачий носик. Вот. И поливать езжу одна. А вот уж как собирать, вот тогда уж …

ОН. Что тогда?

ОНА. Вот тогда уж вся семья собирается, чтобы собирать. Да и зимой едят, за ушами хрумстит. (Плачет, слезы вытирает). Что ещё рассказать тебе? У нас там яма. Чтоб никто не залез, такая
сделана железная, знаешь, доска, в ней две дырки, руки просовываешь, а там внизу ещё цепь, а на цепи уже …

ОН. Что?

ОНА. А на ней замок, конечно. Принц мой придумал. Вот так вот руки просовываешь – раз! Рука руку встречает, а потом надо пошарить замок, воткнуть ключ и это всё наощупь, раз –
открылась яма! Такая глубокая могилка. Замок откроешь, если только у тебя есть ключ. (Плачет). А в яме у нас и банки хранятся всю зиму, и картошка, ездим, по снегу проваливаемся, наберём,
наберём всего и – довольнёхоньки, едим потом. Там и тетрадка моя в клеточку, в погребе, в ящичке, как в гробике, лежит. Тетрадка с нежностью. Вот. Наедимся. Телевизора насмотримся и
спать. Ну, как все. (Плачет). Поели - поспали, поспали - поели, поели – поспали. Телевизор у нас один, они смотрят только футбол и боевики, а если что-то про романтику, про нежность или
хотя бы про эротику – они выключают, смеются. Сколько у тебя соток?

ОН. Чего?

ОНА. Огород большой?

ОН. Приличный.

ОНА. Нынче, говорят, комара много, огуречный год, садите с женой больше огурцов. (Пауза). Смотри, кто на окне примостился – паучок. Раскинул сеть свою, маленькую, как солнышко, и
ездит в электричке туда-сюда, на сто первый и обратно на вокзал. Все ждет какую-нибудь мушку или комарика, а никто не залетает в электричку. Сидит худой, голодный, злой, поди – как
отсюда выбраться, не знает. Буду выходить, возьму его в ладошки, вынесу. Люди пауков боятся, я – нет. Если он на ниточке спускается, значит – будет новость какая-то, что-то интересное, а
может и романтическое. Я бабочку поймаю, если она залетит в дачу, держу ее в ладонях, подойду к двери, ладони раскрою, она крыльями как взмахнет и - в небо, и нету ее. Сколько уже
ловила их. А они всё в дом лезут – тепло им, что ли, оттуда идёт. А какие-то так и засыхают до весны. Кто бы меня взял бы так вот в ладошки, поймал бы и выпустил. Вот.

ОН. А в рюкзаке у тебя что?

ОНА. Лопата, Колян. Складная. Та самая. А проще - Смерть моя там. Знаешь, песню: «Что у вас, ребята, в рюкзаках?» Вот что у нас, ребята, в рюкзаках. Смерть моя сидит, скрючилась, едет со
мной. Логично, Колян, нет?

ОН. Логично.

ОНА. Смерть, Колян, подобралась. И к тебе, и ко мне. И не жили, а пора уже.

Едут, трясутся. Машинист объявил: «Остановка семьдесят второй километр. Следующая семьдесят пятый». Закрыл двери, поехали дальше. Она смотрит в окно, всё плачет, слёзы с лица не
вытирает.

Вот так, Николай. Какая же я дура. Взяла и всему поверила. А на рынке работаю, вроде, должна быть осторожная. Дура. Вот зачем ты так, а?

ОН. Чего?

ОНА. Ничего. Какой сегодня голос красивый у машиниста. А вдруг и правда сегодня – Принц. Побегу обязательно, посмотрю в начало. Вдруг ветром каким-то в наш поезд Принца занесло.
Посмотрю и пойду на огород. Жизнь кончилась. Хотя и у тебя тоже - кончилась. Тумба у тебя твоя принцесса. Хоть афишами обклеивай. На афишах надпись чёрными большими буквами,
название боевика: «Моя жизнь кончилась». Эх, Николай. Николай-давай-закурим. Зачем ты врал? Зачем?

ОН. Кто наврал?

ОНА. Ладно. Сама виновата.

ОН. Не логично, Ватсон. С чего это?

Поезд остановился. Машинист бархатно сказал что-то. Двери зашипели. Раскрылись, закрылись. Вдруг весь вагон поднялся. Вышел, исчез. Семечек нащелкали, наплевали на пол и исчезли.
Пусто. Нет никого.
Только три пьяных спят, да пустые банки-бутылки остались от пассажиров, катаются по вагону.
Нет никого - только Он и Она.
Двери закрылись. Поехали.

Провались всё. Провались.

Она встала, рванула раму в окне вагона. Выкинула в окно ведро с рассадой, земля по грязному стеклу размазалась, один помидор головой зацепился, болтается на ветру.
Взяла, вытряхнула из сумки в окно все свои пустые банки, лапшу «Доширак», одноразовые стаканы, ложки, вилки, чашки, бумаги, ещё что-то.
И из рюкзака все выкинула.
Выкинула. Молчит, плачет. Села.

А жена твоя вышла, Николай. Что ж ты за ней не побежал?

ОН. Ты чего делаешь? Ты чего стала такая дёрганная?

ОНА. Вышла жена, говорю, тумба, афишами обклеенная.

ОН. Вышла, ага.

ОНА. И ты как все.

ОН. Ты чего с ума сходишь, Ватсон?

ОНА. Дак у тебя какой километр, ворюга?

ОН. Километр?

ОНА. Километр, километр?

ОН. Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз.

ОНА. Да я поняла. Поняла, поняла я.

ОН. Да чего ты поняла-то?

ОНА. Да как кошелёк ты мой прихватил, так я сразу и поняла всё. Сколько отсидел-то? Давно выпустили? Старый ты стал, потерял квалификацию. Стащить-то кошелёк у глупой бабы, и то не
можешь. Пить не надо, наверное, а?

ОН. Всё?

ОНА. Мало?

Он встал, достал из кармана ее бумажник, хлопает им по ладони, улыбается.

ОН. Переключи телик на боевик, дура. Сопли на кулак мотаешь.

ОНА. Переключу, ладно. Эх, Коля-Коля, Коля-Доля …

ОН. Не причитай, ты, ну-ка? Ну-ка ты, крыса, тихо, тихо. Карлица. Подкидыш. Выкидыш. Наталья Лопес де Вегас. Нежность. Придумала. Дура ты редкая, редчайшая. Хорошо хоть я на тебе не
женился, сбежал от тебя, а то бы сидел рядом, а не напротив, в одном направлении бы смотрел, как меня Бог уберёг? Зачем мне этот геморрой? А то ведь сдёрнула бы с кочки и всё …
(Кричит). Идиотка ты полная, кретинка ты, воздух портишь, паскуда, выдумывает гнусь, дебилка ты, дебилка последняя ты, бабочка, в погребе у нее стихи, бабочек она выпускает, что ты мне
тут разыграла кинокомедию, а?! Тоже мне, Золушка, Принцы! Скотина ты!

Схватил её за грудки, трясёт, что есть силы. Она молчит, улыбается.

Дурочку из себя изображаешь? Людям спокойно жить не даешь? Забыла, как я тебя трахнул, как козу последнюю?! Не я захотел, не я! Сама притащила на дачу, трахнула меня, а теперь песни
поет, что она чистая такая, за хлеб двумя пальцами берётся, а?! Туда же! Нежность! Засунь себе, знаешь, куда, твою нежность, старая красная шапочка! Задницу подотри себе своей тетрадкой!
Выдумывает всякое, покой людям нарушает! Нежность! Нету такого ничего на свете, поняла?! Враньё всё! Ещё выговаривать мне будет! Посмотри, посмотри, старпень, на себя – с твоим
лицом только паровозы останавливать, а не про нежность говорить! Я тебя жду-пожду! Ты придёшь-придёшь! Нежность-говнежность, милай!

Толкнул Её на сиденье. Она смотрит на Него, улыбается.

Дура. Девяносто девять процентов у тебя. Не все сто. Поняла?

ОНА. Паспорт отдай, деньги возьми и уходи. Уходи с глаз долой, Доля.

ОН. Прям жалко тебя.

ОНА. Не жалей. Кошелек отдай.

ОН. На. И не кричи, не логично. Тут моих дружков много, могут элементарно, Ватсон - бритвой по глазам, знаешь ведь. Поезжай дальше. Эх, какая ты дура глупая. Клеить меня стала: давай,
назад всё вернём. Ага. Сейчас. С тобой, с дурой? Тебе в дурдом надо лечь. Ага. (Смеётся). И чего ты хочешь, чтоб я с тобой по субботам ездил садил, «садистом» стал, рейки на помойке
подбирал, с тобой про нежность говорил? Ага, сейчас. Я еще поживу, Натали. Переподсадило, Пересадило, нас не пересадишь всех, будем жить и вам нервы портить. Таких, как ты, как
тараканов перетравить надо. Я поживу ещё, поживу. И как следует – у меня над вами власть будет, поживу! Прощай, дура.

Смеётся, кинул ей бумажник, пошёл к выходу. Вышел. Поезд остановился. Двери открылись-закрылись. Он вышел. Машинист объявил остановку. Поехали дальше.

Она сидит, улыбается. Деньги в бумажнике пересчитала. Бумажник спрятала. Встала, одернула платье, поправила шапочку, подошла к динамику у выхода в тамбур, смотрит на динамик,
улыбается, говорит:

ОНА. Да, да, миленький, я знаю. Я знаю, где моя остановка. Да, да. А еще, знаешь, в кино и в книгах всегда говорят, что есть – Нежность. Не слышал? Это такое слово. Это самое важное в
жизни слово. И извини, что я так скажу, но очень важно, это слово никогда не предавать. Верить в него, несмотря ни на что. Правда. Это не рассказать. Я таких слов не найду. Это просто надо чувствовать, и всё. Это не значит, что ты вот взял бы и погладил бы меня по руке и уже есть – Нежность. Нет. Это другое. Это совсем-совсем другое. И это даже не любовь, а больше. Больше даже чем настоящая любовь – Нежность. Ещё больше и ещё огромнее. Это моя молитва. И это не важно, где молиться. Честное слово, совсем не важно. Главное – молиться.

Поправила пустой рюкзак за плечами, толкнула раздвигающиеся двери, вышла в тамбур, стоит у дверей, смотрит в окно, ждет, когда электричка остановится, бормочет с улыбкой:

Запомни, милый, запомни - самое главное на свете слово: Нежность. Но это как сокровище: один найдёт, повезет ему, а еще потому, что он очень хочет этого, а миллионы никогда не найдут и
думают, что её, Нежности, нет на свете. А в том-то и дело, что она есть. И она везде-везде присутствует, в воздухе где-то тут, её только надо поймать. Я знаю, что она где-то рядом. Вдруг -
будет. Если ты этого хочешь, конечно. Это так просто – Нежность. Это очень, очень просто. (Шепчет). «…Я тебя жду. Я знаю, придёшь. Я знаю – придёшь. Ты рядом где-то … Нежность, мой
милый, нежность, мой милый … Наша с тобою нежность … Нежность, мой милый, нежность, мой милый, наша с тобою нежность».

Прижалась к стеклу носом, смотрит в окно.
Электричка остановилась, Она вышла и бегом-бегом к началу поезда побежала.
Пустой рюкзак за спиной подскакивает, Она бежит, торопится, ей обязательно надо увидеть Принца.

Темнота
Занавес
Конец

сентябрь 2002 года
с. Логиново
© Все авторские права сохраняются.
© 2003 by Nikolaj Koljada