Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



По есенинскому следу

admin  — 18.05.01, 7:31 am

проза, статьи

Стихи русского поэта странным образом хорошеют после его смерти

Николай Коляда, «Кулиса НГ», № 8, 18 мая 2001

В ночь на седьмое мая в Екатеринбурге трагически погиб поэт Борис Рыжий. За несколько дней до печального известия мы говорили о том, что надо бы опубликовать в «Кулисе НГ» его новые стихи. Из Екатеринбурга доходили слухи о тяжелых депрессиях, в которые то и дело впадал он, и казалось, что такая публикация могла бы ободрить и — разговор как раз был об этом! — продлить жизнь. Через несколько дней в редакции раздался звонок Евгения Бунимовича, поэта и депутата, организатора Московского фестиваля поэтов. За день до трагической смерти Рыжий откликнулся на предложение провести осенью в Москве свой поэтический вечер, прислал по электронной почте письмо. А наутро, открыв «Независимую», Бунимович увидел там некролог… Вечер скорее всего состоится, но уже — вечер памяти. Теперь, по остывающему следу, можно было бы начать тяжелый разговор о страшной есенинской традиции. О судьбе, которая суждена поэту в непоэтическое время. Мы обратились к Николаю Коляде. Его записки — почти личные, то есть адресованные скорее себе, а не другим — мы публикуем сегодня.

Правда, «к чему теперь рыданья, пустых похвал ненужный хор» — дело сделано, Бориса нет. Я знал его чуть меньше двух лет. Мы с ним часто ругались, снова мирились. С ним всегда было интересно, у него в голове была тысяча свежих идей. У него было много врагов, он их легко находил, но почитателей все равно было больше. У него потрясные стихи — перечитываю сейчас их, дивлюсь. На похоронах Бориса Юрий Казарин сказал: «Стихи русского поэта странным образом хорошеют после его смерти».

Последний раз он пришел в редакцию месяц назад, «веселый», сидел у меня в кабинете, кричал, ругался, обзывал журнал («Урал». — «НГ») всякими последними словами, всех поэтов наших посылал подальше. Потом вдруг полез целоваться, закричал: «Коляда, я тебя люблю, ты гений!» Через минуту вопил «Ты такое же говно и бездарь, как и все!», требовал гнать из журнала и не печатать того-то и того-то. Я смеялся и опять говорил ему (я сто раз ему это говорил): «Ну что ты за человек, Боря, а?! Ты все, блядь, хочешь шашкой порубать!» А он отвечал: «Графоманов рубить надо, не надо чикаться с ними! Им прямо говорить, кто они! Вот я и рублю!» Ну и так далее, так или примерно так он говорил в тот день. Он говорил: «Поэзия — это высокая частота, а ваша драматургия — очень низкая, вот так».

На каждой оперативке говорю сотрудникам журнала (не дадут соврать): «Вот Боря — творческая личность, когда работал — новые рубрики придумал, новые идеи принес, новых авторов привел в журнал, а вы?!» Это Боря придумал рубрику «Антология шедевров поэзии Урала» и так радовался, когда находил для этой рубрики настоящие стихи. Он придумал в журнале и рубрику для графоманов — «Граф Хвостов», отбирал для нее тексты и умирал от хохота, читая мне по телефону чудовищные стихи потенциальных авторов.

Он вечно носился с какими-то завиральными идеями. То они объявили конкурс на «Лучшее худшее произведение года» и всерьез собирали стихи каких-то авторов и обещали победителю заплатить полтора доллара. То потом они — Борис, Олег Дозморов, Дмитрий Рябоконь, Роман Тягунов — устроили конкурс на лучшее стихотворение про вечность. Сообщили, что победителю будет воздвигнут памятник при жизни — мраморная стела в виде раскрытой книги. Спонсором нашли объединение «Мрамор», производящее кладбищенские памятники.

Все смеялись — шутка такая, стеб, молодые, ну пусть стебаются. Но говорят: «Смертяшкина не любит, когда с ней заигрывают». 31 декабря прошлого года погиб Роман Тягунов. Через несколько месяцев — не стало Бори.

Мы говорили о смерти Тягунова по телефону с Борисом — долго. И мне, и ему было невесело, тягостный разговор получился. А потом Боря вдруг говорит (когда я ему сказал, что в журнале пойдет некролог и последняя подборка стихов Романа): «Ну хорошо, я помру, дак напишите тоже что-нибудь там», и начал дико хохотать. Я заразился его дурным весельем и тоже начал ржать, как сумасшедший, сказал: «Ну, напишем, чего там, Боря, как скажешь». Смеялись, потому что и ему, и мне стало вдруг понятно — все суета перед Вечностью, когда — Дело сделано, все бессмысленно, глупо, пошло. Человека-то нет уже, пиши, не пиши, все — бред, бред, бред теперь уже.

В «Независимой газете» в феврале напечатали мою статью «Как делается толстый журнал». Через несколько дней захожу на страницу «НГ» в Интернете, где эта статья и ссылка «Отзывы и обсуждения». Вижу: Боря отметил меня и влепил как следует. Пишет мне о своем друге («кунак» — он говорил) Олеге Дозморове:

«Екб. Коля, а ведь »Лебядкин« Олег придумал как клуб для идиотов. Было весело — он сидел и прикалывался над графоманами. А что сейчас? Сидит солидный Казарин, и все всерьез делается. Глупо. Олег придумал клуб, рубрики для журнала, авторов пригласил настоящих, а ты о нем ничего не говоришь, даже в числе хороших поэтов не называешь. А ведь он дает тебе стихи… Эх, Коля!»

Разозлился я на Борю ужасно. Хотел позвонить ему и обматерить, потом — забыл (а может — он был прав, и потому я забыл, не обиделся). Да и он забыл, через несколько дней звонит — о чем-то сплетничали. Чего мне обижаться было на Бориса, ведь говорят: лучше с умным потерять, чем с дураком найти. А он быстро забывал и свои слова, и чужие обиды, но поначалу взрывался как порох.

Нет, не то все пишу. Надо о его стихах писать, они — останутся вечно, чего уж там, коню ясно.

Нашел вот в своих книгах маленькую книжечку-тетрадку — тридцать страничек. Стихи разных поэтов в литературном приложении к газете «Горняк», 1995 год. И здесь же стихи студента 4-го курса геофизического факультета Бориса Рыжего. Вот первое — поразительное, потрясающее:
«Манекен»

Было все как в дурном кино,
Но без драчек и красных вин —
Мы хотели расстаться, но 
Так и шли вдоль сырых витрин.
И — ценитель осенних драм,
Соглядатай чужих измен —
Сквозь стекло улыбался нам
Мило английский манекен.
Улыбался, как будто знал
Весь расклад — улыбался так.
«Вот и все, — я едва шептал,—
Ангел мой, это добрый знак…»
И — дождливый — светился ЦУМ
Грязно-желтым ночным огнем.
«Ты запомни его костюм -
Я хочу умереть в таком…»

1995 год, Екатеринбург

Дурачок ты, Боря. Зачем ты это сделал. Как мне тебя жалко, если б кто знал. Какой поразительно талантливый человек ушел. Как мне его жалко, Господи. «Счастливейшие умирают рано», — сказал Шекспир. Разве что только эти слова могут утешить.

Я набрал в Интернете в поисковой системе «Борис Рыжий», появилась куча ссылок на публикации стихов Бориса. Решил прочесть, что пишут о Боре сейчас, в эти дни, и набрал слово «Смерть», и нажал «Искать в найденном». И снова вышли все те же ссылки. У него, у Бориса, в каждом стихотворении — о смерти. У него все стихи о смерти.

Приобретут всеевропейский лоск
Слова трансазиатского поэта,
Я позабуду сказочный Свердловск
И школьный двор в районе Вторчермета.
Но где бы мне ни выпало остыть,
В Париже знойном, в Лондоне промозглом,
Мой жалкий прах советую зарыть
На безымянном кладбище свердловском.
Не в плане не лишенной красоты,
Но вычурной и артистичной позы,
А потому что там мои кенты,
Их профили на мраморе и розы.

Нет, все не то пишу. Вот уж точно: знать бы, где упасть — так соломки подстелить. Надо было задержать его в журнале, что ли, чтобы работал, не думал плохое. Хотя — Бог его знает, помогло бы это или нет. В последнее время он часто говорил, что сделает это. Значит, все не случайно.

Ладно, чего там, не буду ныть. Видишь, Боря — и я написал про тебя, присуседился, так сказать, к тебе. Теперь все про тебя напишут — как пили с тобой и гуляли. Смешно тебе, наверное, там, на небесах, смотришь на меня и говоришь: «Дурак же ты, Коляда, дурак».

Ты прав. Все не то, все не так, все — бред, человека-то — нет, что тут говорить и писать теперь.

Прости меня, Боря. Прощай, Боря. Я тебя не забуду. Мы встретимся. Мы обязательно встретимся.