Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Прощание

admin  — 28.04.19, 8:42 pm

новости
сохранить пьесу скачать
Николай Коляда
ПРОЩАНИЕ
Пьеса в двух действиях для пяти старых актёров

Действующие лица

«ПРОЩАНИЕ»
Егор Николаевич ГОРБАТОВ – 72 года
Юрий Васильевич СМИРНОВ – 71 год

«ОХРАННИКИ»
РОЗА ИВАНОВНА – 65 лет
ИРИНА СЕРГЕЕВНА – 60 лет
ФЕОКТИСТА МИХАЙЛОВНА – 50 лет

Первое действие
«ПРОЩАНИЕ»

Два светлых пятна на сцене. В одной квартире и в другой. Всей обстановки не видно, да и не нужно этого. Освещена постель слева. На ней – Юрий Васильевич. Справа – постель Егора Николаевича. Егор Николаевич сидит, смотрит на телефон, стоящий у кровати. Долго сидит, долго смотрит.
Часы в его квартире бьют девять раз. Егор Николаевич негромко считает удары, ему словно лень повернуть голову и взглянуть на часы. Бой часов сильный, раздражающий. Замолкли часы в квартире Егора Николаевича и тут же захрипели часы в квартире Юрия Васильевича. Захрипели, задребезжали, пробили девять раз. Юрий Васильевич тоже считает удары, глядя в потолок.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. …восемь… девять… Девять. Уже девять… Девять

Егор Николаевич, решившись, набрал номер телефона. У Юрия Васильевича – звонок.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (взял трубку). Алло? Слушаю вас? Смирнов у телефона! Ну?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (хрипло). Здорово, Юрий…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (с трудом сел на кровати). Здорово, Егор… Здорово… (долго кашляет.)

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Как жизнь молодая?.. (помолчал.) Как ты там?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Как, как… Дела как в Польше – тот пан, у кого больше… Понял, как дела?

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Дома есть кто? У тебя дома, говорю, есть кто?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Жена, её сестра, обе дочери… Ждут! Ага, ждут!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ждут?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕИВИЧ. Ну, а то нет, что ли? Неужто думаешь, просто так сидят? Ждут – не дождутся… Жданки-обманки – дуракам радости… Замучил их… Вот и ждут…

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Что, совсем плохо? Нда-а… Извини…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Плохо – не то слово… Но вот пока ещё жив, жив курилка! Поставил телефон у кровати и сам – сам! – отвечаю на звонки!… Сам! Принимаю так сказать, последние соболезнования в свой адрес! Пусть ждут! Ещё не скоро! Ещё поживу! Не скоро! Ждут, ишь! Жданки-обманки – дуракам радости! Фигу с дрыгой вам, вот что! Вот так и никак иначе, понял? Ты, ты меня понял, нет?

Пауза.

Ходить не могу… У тебя-то есть кто дома, нет?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Отправил всех… Ну их всех к чертям… Один… Надоедают… Через каждый пять минут спрашивают: «Папочка, как твоё здоровье?» Через каждые пять минут: «Как ты себя чувствуешь?» да «Как ты себя чувствуешь?» А сначала, с утра пораньше, и сын, и дочь, и жена на кухне час препираются шёпотом, кто будет сидеть с больным… Ну, со мной, то есть… Вот так, стало быть… А потом звонят, у начальства у своего отпрашиваются и целый день как вперятся в ящик, все передачи подряд смотрят и всё спрашивают: «Папочка, да как ты себя чувствуешь» да «Как ты себя чувствуешь?!»

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну и ну! Каждый раз отвечай им – мол, всё хорошо, всё нормально, всё идёт просто отлично… Как в анекдоте: всё отлично, идём ко дну… Да чёрт побери, как себя может чувствовать человек, которого жрёт, дожирает уже рак?! Хреново, вот как! Можете вы это понять или нет?!Фу-у-у…(Пауза.) Сегодня вот соврал им, что вчерашняя скорая помощь помогла. Мол, только уйдите с глаз долой, не мучьте меня… Фу-у-у… «Скорую» вчера вызывали, так хреново было… Фу-у…

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (тихо). Да… Отжили мы с тобой, Егор… Отжили…

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, что, Юра? Сыграем, может партеечку? По телефону-то? В шахматы-то?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (хрипло смеётся). Шахмотья! Ишь, придумал: шахмотья! Какие уж тут шахмотья (пауза.) Отжили мы с тобой, Егор, отжили… (пауза.) Ну, ты-то нажился, ведь тебе уж восемьдесят три… Или нет, постой? Восемьдесят четыре, да? Ага?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (через паузу, беззлобно). Чёрт ты лысый, больше никто… Восемьдесят четыре! Двадцать пять лет бок о бок проработали, а ты и не знаешь, что я всего на год тебя старше… Тебе сколько? Семьдесят один?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Не запряг! Баранку гну! А мне – семьдесят два! Надо бы знать, товарищ заместитель управляющего трестом, сколько вашему начальству лет… Знать бы надо!

Юрий Васильевич хрипло смеётся. Хрипло и мелко.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Бывший, бывший заместитель управляющего! И давно уж – как бывший! Нда-а… Так ты, стало быть, всего двенадцать лет на персоналке? Фу ты! А я и не знал как-тоо… Забыл!

Пауза.

Ишь, лысый! Нашёл лысого! Сам ты – лысый! У меня, знаешь, какие волосы были? Во! Из кудрит в кудрю! Понял? Бабы штабелями ложились, ясно? Из кудрит в кудрю!…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, ну, давай, мели Емеля – твоя неделя! Да ты погромче, погромче кричи, говори, чтоб жена всё слышала, чтоб дети твои все узнали про твою похабель… Чего вот орёшь-то?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (закипятился). А пусть знают! Есть чем похвастать, есть! Есть, что вспомнить мне в этой жизни! Весело жил, да! Весело, не стыдно вспомнить!

Пауза.

Вот одна у меня была – артистка! Ах, красавица! Вот была женщина! Красота! Сказка Венского леса! Кайф!… Как сейчас помню её, хоть столько лет прошло… Стихи, помню, всё ещё писала… Грустные такие стихи… Дай бог памяти, погоди, сейчас… А-а, вот! «Мы все даны друг другу раз, как жизнь дана однажды…»

Пауза.

Это она в постели читала… Бывало, обнимет меня, ревёт, рыдает даже и всё повторяет: «Мы все даны друг другу раз, как жизнь дана однажды…» А? Здорово? Ага?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (раздражённо). Старик ты Похабыч, больше никто… Не Хоттабыч, а Похабыч! Как язык только у тебя поворачивается, не понимаю! Поххабыч и есть!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ладно, помолчи! Да ты мне просто завидуешь, ясно? А на чужой ко-ро-вать рот не разевать! Понял? (смеётся.)

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, пошёл городить! Теперь не остановить фонтан – похабель за похабелью! Мели, мели…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. (смеётся). Не остановишь, не остановишь! (пауза.) Вот так вот… «Мы все даны друг другу раз, как жизнь дана однажды…» Наверное, она была права… Отжили мы с тобой Егор, отжили… Как быстро всё прошло… Правильно говорят, что жизнь – штука короткая… Только сейчас понимаю это… Так тебе, значит, семьдесят два? А надо же – ведь до последнего, до последнего, товарищ бывший управляющий, ползал на работу! На брюхе, на карачках, но ползал! А вот я – бери пример! – бывший заместитель управляющего Юрий Васильевич Смирнов – одиннадцать лет на пенсии, на заслуженном отдыхе! А ты – до последнего, до последнего! Всё цеплялся, цеплялся, как за соломинку! Что за человек!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Я три месяца уже дома сижу. И сил нет!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А вот у меня – есть! Одиннадцать лет дома и потому у меня силы – есть! (закашлялся.) Всех, с кем работал – позабывать стал… Даже лиц не помню, фамилии… Ну, а уж меня-то там и подавно забыли! Невелика, видать, была шишка… Тут на днях даже удивился, как это на двадцать третье, на день Красной Армии, умудрились из треста открытку прислать, а? Надо же! Кто это у вас там в профкоме такой умный? Что это там за красные следопыты, за тимуровцы такие объявились, а? Не знаешь? Или им чего надо от меня?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не знаю… Меня тоже поздравили…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да ну-у?! И что, только открытку послали и всё, больше ничего, что ли?

ЕГОРО НИКОЛАЕВИЧ. Открытку и – всё… На ней танк и знамя…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (через паузу). Ишь ты! А у меня – «катюша»… Хоть тут, да тебя всё таки выделили, гады, а? Вот не могут без шпильки, ты скажи, а?

ЕГОР ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну, опять за рыбу деньги, а? Всё тебе не слава богу, всё тебя обделяют! Не понос, так золотуха… Ну, что, что тебе не понравилось снова?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ничего! Ты со мной так не разговаривай! Я говорю – выделили тебя! У меня – «катюша», а у тебя – танк и знамя… Ну и пусть у тебя знамя, пусть оно полощется! Вьётся, вьётся, знамя полковое… Ишь ты! Почему же они тебе посущественней подарок не принесли, а? Какую-нибудь чугунную бабу, коня там или ещё какую-нибудь дребедень? Или что: три месяца прошло – и позабыли уж? Быстро однако что-то! Или как – с глаз долой из сердца вон, так их действия надо понимать, ага?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не нужны мне ихние бабы и кони. За сорок лет работы и так мне надарили часов – одних часов только штук тыщу… И напольные, и настенные, и настольные, и ручные… И все с гравировкой, в комиссионку их не сдашь… Грохот в квартире, как в кузнице стоит… На все лады дундят! И бомкают, и тикают, и квакают… Надоели!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да неужели ты до сих пор не понял, что они дарили часы с умыслом, не от добрых чувств к начальнику? Неужели не понял? Со смыслом всё было! Мол, время бежит, уходит твоё время, так уступи же ты дорогу молодым! Хватит, мол, засиделся, будет! Бу-дя! Посмотри-ка на календарь – они тебе говорили! А тебе, дурню, разве понять это? Нет! Ты на брюхе, но ползал на работу, ползал! А вот я – одиннадцать лет на пенсии! Ведь у нас как у спортсменов – ты пойми это! – вовремя уйти! Не опозориться! Неужели ты этого не понимал и до сих пор не понимаешь?! Не дошло? Ну, добился своего! Добился-таки! Орден тебе всё ж таки дали! Дали-таки, выпросил, вымолил, выклянчил! Тьфу…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не болтай. За работу дали…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Что не болтай? Что не болтай? Ишь, не болтай! Не так что ли? За работу ему дали, смотри-ка!.. Вы-ы-ыпросил! Будут тебя хоронить – гроб в актовом зале поставят, в тресте! Да! В том самом зале, где ты их столько лет подряд чехвостил на собраниях, выступал, кричал, требовал, знамёна получал! А меня – я ведь простой человек, обыкновенный! – меня из дому будут хоронить или из морга, вот это вернее! Вынесут оттуда и всё! И придёт ли кто с бывшей работы – сомневаюсь! Телеграмму пришлют! Ага, или открытку! Поздравительную! Со знаменем и танком! Или лафетом! А прийти – нет, никто не придёт! А тебя – в актовом зале, понял? А ко мне – никто не придёт, никто!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (хмуро). Я приду.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (кричит). Бог подаст! Если жив ещё будешь к тому времени! Ишь, придёт он! Доживи ещё до моей смерти, жопа с ручкой! Бегунок какой нашёлся, ты погляди на него! Выискался! Придёт! Придёт он, ишь, ты ты только послушай его!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ладно, ладно… Не кипятись… Ну, ладно, не я, а ты ко мне придёшь…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. В трест потащусь? Ага, как же! Вот тебе! Видал? Фигу с маслом тебе под нос, видал? Ни за какие коврижки туда не потащусь! Не желаю, не желаю, не желаю никого видеть! Не за чем мне! Ни-ко-го! Да и на тебя, на мёртвого, смотреть – тоже охоты нету! Совсем нету! Ты мне и живой надоел! Вот так вот! Всё!

Большая пауза. Обоюдны вздохи.

ЕГО НИКОЛАЕВИЧ. Ну что за характер у тебя – не понимаю! Ну всё, всё не по-твоему, всё у тебя не так, как у других людей, всё! И что за характер – убей меня, понять не смогу никогда!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А-а-а-а! Ты так, да? Так, да? Тебе мой характер не нравится уже, да? Не нравится, да? Ну, вот что, милый! Я тебе не мальчишка, не пацан какой-нибудь, чтобы от каждого встречного поперечного выслушивать нотации! Не пацан! А это тебе – не прежние времена! Понял? Ты мне – никто, понял? Ты мне не начальник теперь ясно? Раз не нравится мой характер – нечего мне звонить! Не я тебе напрашиваюсь в друзья! Не я! Ты мне сам всё время звонишь! А ну – ложи трубку! Не желаю теперь с тобой больше разговаривать! Ну?!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ты первый ложи…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Нет, ты ложи! Я тебе сказал – ложи первый! Не я буду первый! чтоб потом никто не говорил про меня, что я был скандалист, что я трубку ложил… клал! Бросал, то есть, первый! Ложи сказал, ну?!

Большая пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. (застонал, схватился за бок, поморщился). О-о-ох… Да что же это такое, а? Не могут найти управу на заразу эту, на рак?! О-о-ох…Раньше вот думали: избавиться бы от тифа, от чахотки, от лихорадки, и заживём спокойно, счастливо, без нужды… Теперь такого нет ничего – нате, вам здрастье, рак этот проклятый появился, чёрт его дери!…

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (уверенно). Это у тебя всё от курева и от водки… Да, да! Ни-ни, не спорь! Помалкивай! От курева это всё происходит, от него и от водяры, которую хлестал! Я знаю!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (обиженно). Я тебе что, алкоголик что ли, да? Алкаш, да? Так считаешь, да? Спасибо тебе на добром слове! Знает он! От курева! Ишь! Да, я не ханжа! Да, выпивал, курил, да! И сейчас курю! От курева…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А что скажешь, мало пил? Мало, да? Знаю, знаю, как ты наяривал красное по чёрному! Знаю!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ.  Ну, давай, давай опять всё в кучу сваливай! Красное по чёрному! Ага… От курева! Ты вот ещё скажи, что с женщинами спим, от того – совсем будет в точку! Пальцем в небо попадёшь! От курева… Смотри-ка! А ты, ты вон всю жизнь не пил, не курил, а ведь тоже от рака загибаешься, а? От курева, журнал «Здоровье», смотри-ка мне!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (кричит). У меня желудок! Желудок! Я его себе в войну испортил! Год воевал, а три – в плену, понял? Ты, ты, ты не был в плену?! Не был! И не знаешь! А я своими глазами видел всё и всё перенёс на своём горбу! Всё перенёс!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не ерепенься… Что ты прыгаешь, что? Я тоже воевал! Тоже! Каждому своё… Никто тебе не виноват, что так у тебя вышло. Никто не виноват!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (не слушая). А после плена я ещё сколько отбухал на лесозаготовках, а? Ты, ты был на лесозаготовках? Нет? Бил или нет, я тебя спрашиваю?!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (тихо). Хватит тебе…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Нет, ты скажи, был ты на лесозаготовках, жрал ты баланду столько лет подряд или нет?! Вот, то-то же! То-то и оно! Не был! Не был ты там! И не знаешь! Ишь, хватит… Нет, не хватит, не хватит! Никто не знает, сколько я в этой жизни перенёс! Только башка моя знает, сердце моё знает, руки мои знают, глаза мои всё это видели! Видели и не ослепли, выдюжили! Никто не знает, что мои глаза видели, никто, кроме меня! Никто, никто, никто!!!

Большая пауза. Юрий Васильевич глотает рыдания, откинулся на подушку. Егор Николаевич держит трубку, кусает губы, хмурится.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Так что ты мне и не спорь! Всё у тебя от курева… У меня желудок, а у тебя лёгкие… Это всё от курева и от того, что употреблял красное по чёрному… С удовольствием, причём! Вот тебе и все плоды… Собираешь их, плоды-то, собираешь! За всё в этой жизни платить надо, за всё расплачиваться, за всё, за всё, за всё!…

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. В этой… А что, другая ещё есть, а?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Нету другой… Нету. Есть только эта одна… Ничего нету… Мрак. Темнота. Небытие. Ничего. Ничего, слышишь?

Большая пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ты хоть ешь чего-нибудь?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Какое там… Ничего не ем… Говорю-то с тобой еле-еле… Не проходит пища… Не проходит… Всё, финита. Таблетки вон только глотаю… Ты-то принимаешь лекарства, нет?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Лена даёт какие-то… Мне уже всё равно… Безразлично… Да и бесполезно всё это. Всё равно.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (застонал). Постой, Егор, меня скрутило, постой немножко… Постой, таблетку выпью…

Юрий Васильевич положил трубку рядом с постелью, судорожно схватил горсть таблеток, запил их водой. Стакан поставил снова на тумбочку. Полежал с минуту, откинувшись на подушку. Егор Николаевич в это время крепко прижимает трубку к уху, испуганно слушает, что происходит на другом конце провода. Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (взял трубку). Алло…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, что? Как?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ничего… Вроде, полегче… Хоть и знаю, что все эти таблетки – как мёртвому припарка, а всё равно пью их, самоуспокаиваюсь…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Это точно. Самоуспокаиваешься. Другого слова и не придумаешь… Во-от…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Слушай, Егор. Я тут на днях статью в «Зарубежке» прочитал…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Называется: «Новые методы лечения импотенции» французы пишут. Придумали.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Папавертином лечат. Инъекции, говорят, вводят. Прямо в пах.

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (хмыкнул) Нда-а-а-а… Юра, нам с тобой это уже не грозит, надо полагать, а?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну, всё равно интересно… Вот была у меня одна любовница, актрисуля одна…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Слушай, ходок. Я про эту твою актрисулю только сегодня уже слышу второй раз. Аза двадцать пять лет работы с тобой слышал о ней, ну, наверное, полтора миллиона раз… Даже интерес взял – что там за актрисуля? Ты мне скажи честно: на самом-то деле была она у тебя или ты всё выдумал?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (через паузу). А ты своей жене хоть раз в жизни изменял, нет? Было дело?

ЕГОР ВАСИЛЬЕВИЧ (через паузу). Было. Это – там было. На фронте. Случайно. Забыл уже об этом. Не помню лица даже их, тех женщин… Совсем не помню…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (с подъёмом). А у меня женщин было много! Да-а-а! Много! Красивый был! Волосы у меня были – я же тебе говорил! – из кудрит в кудрю! Есть что вспомнить, да-а-а! (пауза.) Хотя нет, вру… Баб было много, а я их тоже, как и ты, на лицо не помню… Только артисточку эту помню, что стихи писала… Маленькая такая росточком, всё мальчишек да «буратинов» играла в театре… Всё, помню, плакала о чём-то… Мне её жалко было, а она, наоборот, меня жалела почему-то… Так вот до сих пор и не могу понять – почему она меня жалела? «Мы все даны друг другу раз…» Нда-а… Может, вот то, что я рассказываю было вовсе и не с ней, а с другой, а я вот других не помню… Только её лицо – и всё…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Как же ты так жене изменял? Она-то хоть знала об этом?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Знала, как не знать! Я ведь её никогда не любил, жили так как-то… Но я всегда знал: откуда только не приду грязный, чёрный, нечёсаный, не мытый, никому не нужный – у меня, я знал! – есть надёжный тыл! Надёжнейший! Знала… Да как не знала… Ничего – прожили. Дети вон, квартира, машина, дача… (пауза.) Конечно, и квартира не четырёхкомнатная как у тебя, а двух, и машина не «Жигули», а «Победа» старенькая, и дача в пятидесяти километрах от города… Да, да, конечно!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (поморщился). Ну-у-у… Началось!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А что, нет, да? Не так, скажешь, да? Я всю жизнь, всю свою жизнь – первый с краю, с конца первый! А тебе – везде, везде была дорога! Почему ты был управляющим трестом, а не я?! Почему?! Почему так всю жизнь?! Скажи! И я тебе сейчас сам скажу – почему! Мне с тобой детей не крестить, я тебе всё скажу, всю правду-матку! Не боюсь я тебя! Потому, что ты гнулся перед всеми, лебезил, шапку ломал перед каждым, а я шёл гордо, вперёд шёл, никого не боялся, вот так!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну хватит тебе! Ишь, правдолюбец, страдалец! Иисусик! Сам-то себе не лги! Не лги! Вечно, всю жизнь ты ищешь виноватых!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Что-о-о?! Что ты сказал?! Что ты сказал?! А ну-ка повтори, что ты там промякал, ну?!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Вечно виноватых ищешь, вот что я сказал! А что, не так, да?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну-ка, повтори ещё раз! Повтори, я послушаю, ну?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ладно, хватит! Ладно, ладно тебе! Тихо! Не заводись, не заводись! Запыхтел как паровоз! Хватит, сказал! Тебе волноваться нельзя, слышишь?!

Юрий Васильевич задохнулся от возмущения, помахал руками, подбирая слова, не нашёл их, махнул рукой, так и не сказав ничего.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, вот и всё в порядке. Давай, я тебе лучше, чтобы ты не пыхтел, анекдот расскажу свежий. Мне Егорка принёс, внук, из школы. Слушай. Идёт по зоосаду экскурсия. Экскурсовод и говорит: «Вот, товарищи, перед вами слон. Этот слон съедает за один только день десять буханок хлеба, пять тонн сена, десять кило бананов, сто штук апельсинов и мандаринов…» Ну, экскурсанты и спрашивают у старухи, которая подметает вокруг слона: «Бабушка, что, правда слон столько может съесть за день?» а старуха весело так им отвечает: «Съисть-то он съисть, да кто же ему столько даст?!»

Старики долго хрипло смеются.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Съисть-то он съисть, говоришь? Да-а… Вот какие анекдоты, оказывается, в школе теперь рассказывают…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (довольно). На меня похож, Егорка-то… Вылитый в меня. Такой же рыжий. Точь-в-точь…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (через паузу). Рыжие – злые. Так говорят. И так в книжках написано. Я читал!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Злые, злые, успокойся!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Я говорю – злые!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну, кто, кто с тобой спорит? Конечно, злые! Страшно злые, отвратительные, омерзительные, вот какие злые! Чего же ты опять заводишься? Никто ведь с тобой не спорит? Ну?

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Смотрел вчера футбол?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Нет… Мне «Спартак» безразличен… Я за «Пахтакор» болею…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (ехидно). А что такое «Пахтакор»? Это, случаем, не сорт сыра? А?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (усмехаясь). Язва, язва…Ну и язва!

Оба смеются.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ты сколько в больнице пролежал?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Три недели. Двадцать восьмого января выписали. Недавно.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Три недели? А выписывали – что говорили? Ну, на прощание-то?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Сказали: подлечили вас, дело пошло на поправку. Давай, мол, батенька, топ-топ домой…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну и потопал?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Сын довёз на машине…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ах да, извините, извините, пожалуйста, больше не буду, извините! (смеётся.)

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну и вот. Сказали – выздоравливайте уже, батенька. А я слышал, жена на кухне говорила сыну – шептала, а я слышал: мол, отца не берут больше в больницу на лечение – безнадёжен… Понял?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Понятно. В обкомовской лежал?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. В обкомовской… Где же ещё?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (заводясь). А-а-а-а! Где же ещё, да? Для вас, господа, уже других больниц не существует, кроме как обкомовских, так надо понимать, да как для нас, простых смертных таких больниц для вас не существует, да?! Ну конечно тебя сразу же в обкомовскую! А меня – в сороковую, в обыкновенную! Три месяца назад уже выписали и тоже не берут назад! Но тебя-то ведь выписали три недели всего назад!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ладно. Хватит. Помрём все одинаково, чего тут болтать-то? Одинаково!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (кричит). Нет, не одинаково! Не одинаково! Не одинаково! Вас там, в обкомовской, лучше лечили! Лучше, лучше, лучше, лучше! Я знаю, знаю, знаю, знаю!…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не кричи… Не кричи, пожалуйста… Всех нас одинаково лечат, одинаково…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Как же – одинаково! Одинаково! Ага, одинаково! Скажет мне тоже!…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну что ты будешь делать, а? Ну никогда по человечески поговорить не может! Ну, вот возьми его за рубль двадцать! Всё не так, всё не по его, всё не так, как надо, а?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Хватит! А ну, клади трубку! Клади трубку, я кому сказал?! Кому говорю?! Хватит меня шпынять как мальчишку, как пацана, хватит, мне надоело это уже по горло! Хватит! Клади трубку, я тебе ясно, кажется, сказал, ну?

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (не слушая). Помнишь, у нас работал главным экономистом Фофанов такой? Помнишь?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. У него тоже был рак… Он после операции целый год дома пролежал, мучался… Когда был здоров – весил килограмм сто двадцать с гаком… Помню в теннис любил всё в обеденный перерыв поиграть, жирок с себя сбросить, как он говорил… А когда его хоронили – в нём было килограммов сорок, не больше… Гроб – как пушинка был… Помнишь?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Помню… (глухо.) Помню… как же не помнить… Помню. Всё помню.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Во-от… во-от так… Всю жизнь было стремление к идеалу, а получилось – к одеялу…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Во-во… К одеялу…

Егор Николаевич, зажав трубку щекой и плечом, достал сигарету, закурил, закашлялся.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (испуганно). Куришь, что ли?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. А чего делать-то? Нельзя, понимаю, что нельзя, да охота пуще неволи… Чего терпеть-то? Как там про меня, Егор Горбатова, в тресте говорили?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Горбатова – могила исправит…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Во-во… Именно: могила.

Часы бьют десять раз. И опять, как вначале первыми были часы Егор Николаевича – размеренно и тяжело, а потом, через секунду, начинают хрипеть часы в квартире Юрия Васильевича.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. …девять… десять…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. …девять… десять… Уже десять, что ли? Время-то как бежит…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Уже десять.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Куришь, значит? Нда-а… Ну и то хорошо, что хоть не пьёшь… Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не пило…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Отжили мы с тобой, Юра… Отжили…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Охота ещё пожить, да надо и на покой… На вечный покой… Никуда не денешься… Только бы не маяться год, как Фофанов… Только бы не так, как он…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Охота пожить…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да травки бы дотянуть, а там, глядишь…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Чего тебе травка-то? Жевать её будешь, что ли? Совсем с ума сошёл?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (обиделся). Жевать не буду. Так в народе говорят: если до травки дотянул, до зелёной-то, значит – будешь жить… Значит выживешь…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Да надоел! Ты как из края непуганых идиотов, ей-богу… Да травки дотянуть! Забыл пословицу: пока травка вырастет – лошадка сдохнет…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да ты что это сегодня раздухарился, а? Я понять не могу? (чуть не плачет.) Ну что это за слова такие, а?! «Идиот», «лошадка»… Да что это такое, честное слово?! Сил уже моих больше нет! Всю жизнь, всю жизнь хожу у него под каблуком и напоследок он меня же ещё оскорбляет! Всяко по всякому выставляет меня перед людьми! Да что же это такое, ей-богу?! Ты что меня всю жизнь ломаешь, а? Что ты меня под себя подстраиваешь?! Что-о-о?! Ну?! Всё хватит! Клади трубку, слышешь?! Слышишь ты меня!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Надоел! И покладу!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. И клади!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. И покладу!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. И клади!

Большая пауза. Оба тяжело дышат. Юрий Васильевич нащупал на тумбочке какую-то таблетку, проглотил её. Долго молчат. Вдруг Юрий Васильевич спрашивает.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. У тебя сколько подушечек… будет?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Чего?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну, орденов, медалей у тебя сколько будет, ну? Вернее, сколько их у тебя сейчас есть?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Не знаю… Не считал… Зачем мне это-то? Сколько есть – все мои. Не ворованные.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А я – подсчитал, можешь думать про меня что угодно. Подсчитал. Семь штук – понял? Семь подушечек будет у меня…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну и хорошо… Хорошо… (смеётся.)

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ты что? Что опять? А? Надо мной, да? Опять, да? Опять надо мной?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Да причём тут ты! Так, вспомнил одну штуку… Ты сказал про медали, про подушечки, я и вспомнил, как медаль «За отвагу» получал… Смешно!

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Ну?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Баранку гну… В войну, в сорок третьем речушка такая на Украине, не помню уж е сейчас название… Вот. Октябрь месяц. Я, значит, по приказу, катушку на плечи – я же в связи воевал – ну и вот, катушку на плечи, разделся и полез в воду… Туда-сюда сплавал… Как приказано. Ну, понятно дело, как в кино показывают: автоматы стрекочут, снаряды падают. Вечер уже, часов восемь уже было, что ли… Вылез снова на наш берег, а тут вдруг командир полка. Откуда он появился – не знаю. Я ему, не будь дурак, и докладываю во всю глотку: «Мол, задание выполнено…» А он мне: «Представляю вас к медали за Отвагу! А я как стоял в чём мать родила, так и рявкнул: «Служу Советскому Союзу!» Так и покатился с хохоту берег…

Пауза. Старики улыбаются.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да-а… Герой ты у нас был, герой…

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Причём тут герой? Просто так – вспомнилось… Просто так…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Да нет. Я тебе что говорю? Ничего. Герой! Куда уж нам, бедным?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ну хватит, опять, что ли?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А что, не так, что ли? У меня все награды – не боевые… Ни одной не получил за фронт, ни единой! Ну, как же! Не положено! Трусость! В плену три года! Позор! Позорище какое! Трус! Стыд!… Сволочи… Вам бы так, вас бы туда, посмотрел бы я, как вы там поплясали, что бы вы запели!

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Как в квартире шумно от этих часов. Грохот, грохот просто стоит… Обвал какой-то…

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Это у тебя нервишки пошаливают уже… Ничего, скоро тихо станет, скоро станет тихо, скоро будет тишина…

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Да-а… Такие вот дела…

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Дела как в Польше – тот пан, у кого больше…

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Да-а… Ты всё с присказками, с прибаутками…

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. А чего мне? Веселюсь напоследок. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи… Слышал такую поговорку?

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Слышал… Всё слышал… (пауза.) Ну, ладно, что ли… Скоро внук придёт из школы… Пойду, лягу… Отдохну… Ну, давай, будь здоров, что ли, Юра…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (кричит). Подожди! Подожди! Егор! Не клади трубку! Подожди! Что-то сказать тебе хочу, слышишь, не клади трубку!!!

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Говори. Слушаю.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Слушай, Егор… Егор Николаевич, я должен сказать вас на последок, на прощание… чтобы было ясно вам… Пусть, всё равно скажу… Егор, это я написал ту бумагу тогда, я… Донос этот я написал… Ты слышишь меня?!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Фу… Слава богу… Дождался… Наконец-то… А я уж думал – умру я спокойно или нет… Теперь – умру… Слава тебе господи…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (с ужасом). Чего ты дождался? Ну? Чего?

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Я знал, что это ты сделал. Всегда знал. Только хотел, всё ждал, чтобы ты сам сказал мне это… Но я всё знал давно…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Как… знал?! Все эти годы ты – знал?! И ничего не сказал мне? Та-ак… Та-ак… Вот почему у меня загублена жизнь, вот кто виноват во всех моих грехах, вот что! Ты знал и всё равно молчал! Сволочь! Подлая сволочь!… Ты издевался надо мной столько лет, ты ставил мне палки в колёса, да?! Теперь мне всё стало ясно! Знал и молчал! Столько лет, втихомолку тайком… Держал меня рядом, не отпускал от себя далеко и гнобил меня, столько лет…  Ты… Ты… Ты… Подонок! Ненавижу тебя! Изувер! Только варвары способны на такое издевательство в течении  стольких лет! Ты – изверг! Поломал мне жизнь! Падаль, скотина! Сволочь! Фашист!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Ладно, помолчи… Сам ведь не веришь в то, что говоришь… Я тебе никогда ничего плохого в жизни не сделал, а скорее наоборт… Ты это прекрасно знаешь, так что не ерепенься… Ведь я простил тебе сразу то письмо, донос…

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Нет! Ты пожалел, но не простил! Простил меня, сирого, убогого, за плен, за лесозаготовки простил меня, да?! Пожалел… Не надо было мне твоей жалости! Слышишь?!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Фу-у… Камень с души у меня упал… Спасибо, что сказал всё честно, правду… Ладно. Фу-у… Попрощались. Умру теперь спокойно. Всё. Прощай.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Нет, нет! постой, постой, погоди! Слышишь, не клади трубку, не клади!!!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (тихо). Ну, что?

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (задыхаясь). Скажи… Скажи… Скажи мне ещё что-нибудь?!!!

Пауза.

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ. Что говорить-то… Всё проговорено уже давным-давно… Всё ясно стало, всё прояснилось и… Ладно. Пора двигаться обоим, как говорится… Твёрдой поступью, да… Ну, прощай… Прощай, Юра.

Пауза.

ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Подожди!!! Подожди!!! Ну, скажи, скажи мне ещё… что-нибудь?!!!

ЕГОР НИКОЛАЕВИЧ (глухо). Прощай.

Егор Николаевич положил трубку. Потом и Юрий Васильевич полодил трубку, послушав короткие гудки. Откинулся на подушку. Большая пауза. Егор Николаевич сидит, тяжело дыша. Юрий Васильевич катает голову на подушке. Наконец, Егор Николаевич протягивает руку к при1мнику, который находится недалеко от его постели, включает. Врывается сразу радостная, разухабистая мелодия:

    «Кудрявая, что ж ты не рада!
    Весёлому пенью скворца!!!»…

Юрий Васильевич тоже протянул руку, включил радио. У него другая программа. Диктор радостно сообщает последние извести: «На полях Казахстана продолжается снегозадержание…»
И тот и другой слушают радио. Приёмники работают громко и потому получается какая-то каша, мы ничего не понимаем.
Постепенно звук уходит и остаётся только тиканье часов. Часы тикают, тикают, тикают…
Светлые пятна на сцене гаснут…

Темнота.
Конец первого действия.

Второе действие
«ОХРАННИКИ»

Сторожка. Две комнаты. В одной – диван с вылезшими пружинами, фикус, наклонивший голову и лампочка без абажура, стол с плиткой, на которой булькает кастрюля с супом. В другой комнате – стол, а на нём три телефона.
За окном метель. Качается фонарь на столбе. В сторожке тепло, уютно, светло. Шуршат тараканы где-то под столом. Часы показывают три часа ночи.
Ирина Сергеевна вяжет, Роза Ивановна – курит «Беломор», Феоктиста Михайловна сидит без дела, сложив руки на животе. Она слушает внимательно собеседниц, согласно качает головой.
Все трое в одинаковых очках, фуфайках и валенках.

РОЗА (продолжает). Я вот одну книжку тут читала на днях… (закашлялась.) Да будь ты проклята, зараза… Крепкий «Беломор» делают, хороший… Говорят, они туда куриного помёта добавляют, для крепости… Наверное, так надо, такая ре-цеп-ту-ра! (смеётся.) Ну и вот… Книжку, говорю, одну читала тут на днях… Хорошая книжка! Красивая такая! И про любовь, и про то, как на одном шинном заводе брак делали! Брак, поняли?

ИРИНА (испуганно). Какой брак? Женилися? Прямо на заводе? Да ну, Роза, ты чего такое говоришь?

Ирина Сергеевна не выговаривает букву «л». И потому у неё получается всё немножко с эдаким барским акцентом: «Женивися?»

РОЗА. Кто?

ИРИНА. Ну, на заводе? Брак-то?

РОЗА. Да ты что, ей-богу, Ира? Никогда не дослушаешь до конца! Слушай, говорю! Там, понимаешь ли, на заводе на шинном делали шины для машин бракованные? Ясно? Ну, недоделанные шины были, поняла?

ИРИНА. Ну-ну?

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Ну, какие-то там шины были такие, какие надо по стандарту, по государственному, понимаете, девочки? Ну и вот. Этот главный ихний инженер поехал, значит, в командировку, в Москву. Насчёт брака, значит, разбираться. Ну, в Москве узнавать – почему да отчего у них на заводе брак получается… Приехал это он, значит, в Москву-матушку, в гостиницу давай, определился, живёт там себе, поживает помаленьку, разбирается… Ходил он, значит, в министерство своё, к начальству, и, значит, конечно же пошёл в ресторан… Они ведь не могут там, в Москве, чтоб по ресторанам не пошататься… Там рестораны – на каждом шагу, деньги у людей чтоб вымогать… Понимаете?

ИРИНА. Ну-ну?

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Слушайте, девочки, дальше что было у него… Ну и тут, в ресторане у него нашлась сразу же полюбовница… Подхватила она его. Ну, само-собой! Кто у нас в рестораны ходит-то? Одни же только шлюхи, шалашовки! Ну вот, тут у них и началось в гостинице – шурум-бурум… Да такая, главное, девочки, нашлась стерва эта полюбовница – ух! Такая пройдоха – не дай бог! У него, понимаешь, дела всякие в министерстве насчёт брака на заводе, дела заводские, а она его – крутит, обделывает… Он всё на неё тратился и тратился… Ну такая профура нашлась, девочки, не дай бог… Так-то вот…

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

ИРИНА. Ну-ну?

РОЗА. Так вот. Она его, значит крутит, обделывает прямо в гостинице – ну и всё тут, значит. Крышка ему тут. Какие уж тут ему дела заводские, какой там ему брак, какое ему там министерство, какие ему там шины – когда, значит, полюбовница под боком. Да такая главно, любовь началась – аж стыдно! У-у-у-у! Я аж плакала до слёз. Ага. Стыдно сказать: книжку читаю и плачу. Вот, девочки какая книжка, вот какая любовь у него, у инженера у этого получилась…

ИРИНА. Не убила? (получается: «Не убива?»)

РОЗА (испуганно). Кто?

ИРИНА. Ну эта… Полюбовница-то? Не убила?

РОЗА. Да кого, господи? Кого?

ИРИНА. Да мужика-то этого?

РОЗА. Ну?

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

ИРИНА. Не убила полюбовница-то?

РОЗА (смеётся долго, хрипло). Да прямо, ты чего? Хе-хе-хе! У них ведь любовь была, ты понимаешь? Чего ж она его будет убивать – если любовь? Книжка ведь, понимаешь? И в гостинице, и в ресторане, значит… А ты говоришь – убила! Я же тебе говорю: я плакала аж, плакала аж над книжкой над этой! А ты – убила! Нет, ты что, смеёшься, что ли? Ну ты, Ира, как чё скажешь – хоть стой, хоть падай… Ну, Ира!…

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

Старухи долго смеются.

РОЗА. Ну уж, ты, Ира, все сплетни знаешь, кто кого прибил где, кто где кого ограбил, кто где кого снасиловал… Хоть на том конце города, хоть в соседнем подъезде произошло… Так ты что же думаешь, и в книжках тоже только про это и пишут? Нет, в книжках про брак пишут, про любовь! Никаких тут «убила» нету… Понимать надо – какая любовь! Любовь! А ты такое говоришь…

ИРИНА (вытерла под носом, поправила очки). А я думала, Роза, что она его пристукнула… Ага, так и думала… Всё жду-жду, а ты не говоришь…

РОЗА. Да ты что, Ирина?

ИРИНА. Ну, а чего же? (обстоятельно.) Всякое может быть, да, да, и не говори мне всякое… И полюбовницы, знаешь, Роза, Какие бывают? Знаете, Феоктиста Михайловна, нет? Ой-ёй-ёй! Такие, знаешь, профукры – не дай бог! Мужиков-то они окрутят, деньги у них вытащат, выклянчат себе на подарки, на всякое  разное тряхомудье, на тряпки да на лифчики… Они ведь такие – без мыла залезут, ага! Залезут и выклянчат. А мужики-то нынче пошли – дурак дураком, забулдыжники… А ты выклянчат – и всё. А потом и – чпок! Чпок его, значит, и – нету! Поняли. Вот так. Ножичком. Или топориком. А потом фаршу накрутят, по мешочкам целофанновым разложат и – на помойку… Я знаю! Всё знаю!

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

ИРИНА. А вот знаете, девочки, вот мне рассказывали одну историю, уж и не помню кто… Погоди-ка, а? Ну, ведь вчера только, вчера только рассказывали? Кто же это мне говорил, а? (думает.) А-а… Забыла! И кто рассказывал – забыла и про чего рассказывали – забыла! Вот ведь, Маша-растеряша… А-а-а! (махнула рукой, снова принялась за вязание.) Памяти нету совсем. Всё отшибло уже. Доктора говорят – склероз! Не помню даже ходила сегодня в туалет или нет… Вот ведь старость-то!

РОЗА. И не говори, Ира. Вот уже два года прошло, как меня бес попутал с этой памятью, но всё равно – как вспомню – так вся в краске, до того мне стыдно было! Тьфу, ведь случается же такое!

ИРИНА. А чего ты натворила?

РОЗА. Ой, слушай, Ира, сюда! Какой был стыд, позор, господи! Летом это было. Шоркалась это я по дому, днём. Ну, на работу-то ночью, а днём и ползаешь по дому, то то, то это сделаешь… Ну, известно, как дома ходишь, по квартире, пока никого нету. Что есть – то и надела, а ничего нет – ну и так сойдёт, а чего же, ведь никто не видит, ага? Ну, вот, шоркалась я, шоркалась, чё-то убирала, в квартире бардак – жандарм на коне ногу сломает… Хлеба нет, гляжу. Пошла в магазин.

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Во-во, Феоктиста Михайловна, ужас. Кофту одела и пошла. Из подъезда выхожу – девки наши сидят на скамеечке, собачья выставка, как я их называю, старухи. И говорит мне одна девка-то Сергеевна, из одиннадцатой квартиры: «Ты чего же это, говорит, Роза, в комбинашке на улицу идёшь? Сдурела? С головой-то дружишь ещё или нет? Может, говорит, тебе Скорую вызвать?»

ИРИНА (отложила вязание). Ой-ёй-ёй…

РОЗА. Ну! Глянула я на себя самоё: кофту-то я надела, а юбку сослепу или сдуру забыла. В одной комбинашке! Да главное, Сергеевна это увидела! У неё ведь язык – как помело, она ведь меня потом ославила на всю округу, дурочкой выставила! Говорит про меня. что у меня – крыша поехала, ясно вам?

ИРИНА. Ой-ёй-ёй!

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Вот она, какая память-то у меня стала. Так я к себе на пятый этаж взлетела в семь секунд! А то ведь по асу забираюсь, еле-еле, задыхаюсью. Вот какая мне стыдоба была, девочки! В комбинашке в магазин отправилась! Молодец! Умница! Дак мне потом девкам-то нашим в глаза было стыдно смотреть…

Часы на стене пробили четыре. Феоктиста Михайловна встала, поправила платок, фуфайку.

ФЕОКТИСТА. Ну, хорошо, девочки. Надо пойти, проверить объект, а то как бы чего не случилось… Вы тут, девочки, смотрите, ага? Будьте внимательны и осторожны…

РОЗА. Ну, и я с вами пойду, Феоктиста Михайловна.

ФЕОКТИСТА. Ничего, ничего, девочки. Сидите. Я сама. Я – старшая из всех вас, мне положено больше работать, чем вам. Сидите, я проверю целостность объекта одна. По инструкции можно осматривать объект и одному человеку.

ИРИНА. Дак страшно одной-то поди, Феоктиста Михайловна? Не дай бог убьют ещё поди, а?

ФЕОКТИСТА. Ну, какие вы глупости говорите, Ирина Сергеевна. Просто глупости! Ничего.Я не одна. Я с Маркизом, с Шариком. Не дадут в обиду. Не одна. Ничего, сидите, пожалуйста. За телефонами, главное, следите внимательно. А то – вдруг да что произойдёт… Всё. Я пошла.

Феоктиста Михайловна оглядела ещё раз внимательно своё «хозяйство», пошла к двери, открыла её. Влетела в сторожку вьюга, ветер, снег, залаяли собаки. Феоктиста кричит им:

Маркиз! Шарик! Ко мне! Ко мне! За мной! А ну, быстро! Пошли, пошли на объект!

Пауза. Старухи прислушиваются, вздыхают.

РОЗА. Охота вот ей куда-то идти, а? Ну кому, кому они нужны, эти железяки-то? Объект, объект, инструкция! Да какой там объект? Придумала! Заржавели ведь все эти железяки, эти болванки, никому они не нужны, тьфу! Ладно бы охраняли продовольственный склад, а то эти бандуры… Лежат сто лет и ещё сто лет пролежат, никто на них не позарится…

ИРИНА. Да пуская сходит, тебе чего – жалко? Ей, видать, больше всех надо. пусть проветрится.

РОЗА. Ой, да просто воображает! Старшая она, господи! Молчала бы уж в тряпочку, старшая! Видали мы таких старших, гляди-ка, выкаблучивается…

ИРИНА. И ведь не боится, Роза, смотри-ка, одна ходить, а? Я бы вот – ну никогда в жизни, хоть с какой собакой, но не пошла бы ночью таскаться куда-то…

РОЗА. А чего ей бояться, а? Крым и Рым прошла, вот что! И огонь, и воды, и медные трубы! Ты чего думаешь, Ирина, она хромает ходит, а? Знаешь, нет?

ИРИНА. На войне, говорила она мне, как-то что-то сделалось… Так, вроде? Или нет?

РОЗА. Ага, верь! Она тебе скажет, Ира, а ты и уши развесь, ты слушай давай её, она порасскажет сказки-то! Ага, на войне… Ветеран! Санитарка! Ага, как же. Ветеран Куликовской битвы. Да рассказывали мне люди, которые её уже лет пятьдесят знают. Кто с ней в подъезде-то живёт… Рассказывали про неё всё! Думает, никто не знает, да? Город – как большая деревня, всем всё известно! Ей знаешь, сколько лет? Пятьдесят один ровно. А какая тут война, ты сама подсчитай? Чего она мелет-то, чего врёт, бессовестная? Мне шестьдесят пять – дак я войну помню. Тебе шийсят – ты тоже помнишь, тоже – ладно. А ей – пийсят. кобыла здоровая! Знала бы ты, как она себе пенсию-то инвалидную заработала, каким местом, ага!

ИРИНА. Ну дак чего она хромает-то? И пальцев на руке нету? Отчего инвалид она?

РОЗА (закурила). А от того самого места… В молодости-то гуляла напропалую, таскалась – как не знаю кто! Да её каждый куст в городе знал, каждая берёза в лесу! Тьфу! Напропалую, со всеми мужиками! И вот поехала это она с одним кобелем на дачу к нему, гулять. Водку пьянствовать и безобразия хулиганить, поняла? Мужик-то с деньгами был, ворюга, видно какой, катала… Ну вот. А это было после войны сразу, когда нам с тобой да нашим детям жрать нечего было, а они, ворюги да проститня гуляли, керосинили – аж пыль столбом! столбом стояла! Вот напилися они там, на даче-то, он, мужик этот, взял да и вытолкал её ночью на мороз! Да в одной рубашечке, голую да пьяную! У-уй! Стыд!

ИРИНА. Ой, ужас! Ужас!

РОЗА. Вот так. Ну, поругались они там чего-то с пьяных глаз, сволочи… Утром-то нашли её возле дачи – чуть живую, чуть тёплую. Ну и вот. Ногу ей тогда вот так (провела по колену.) и откромсали… И пальцы на руках… А потом она себе и пенсию как-то устроила. Легла, видать, под кого надо… И кто позарился на неё, с одной ногой… Проститня…

ИРИНА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Да что ты заладила – ужас да ужас?! Чего ты с неё пример берёшь, ну?! Я ведь ей нарошно рассказала про эту книжку да про полюбовницу, думала – покраснеет она или нет? Проверю её, думаю? Где там, жди, как же! Ей плюй в глаза – божья роса! И сейчас, главно, всё из себя образованную, культурную строит, умную. Объект, инструкции… Тьфу! Ну как же ведь те дела она делала когда ещё! Это ведь было да сплыло! А сейчас тут она – старшая! Ведь назначили же её, никого другого! Вечно залезет… Ночной директор, ей-богу! Всё ей власть надо, власть… Командовать надо! Да… (смеётся.) высоко летала, курва, да низко села, блин…

ИРИНА. Ну дак это ведь когда было – давно… Давно. Не век же ей, Роза, за это расплачиваться, сама подумай, Роза? Может, молодая была, глупая! Чего её винить?

РОЗА. Ага, не век, не век! Давай, давай, защищай её, прощай ей всё! За всё надо расплачиваться в этой жизни, за всё! Поняла? Я вот таких как ты, защитителей этих сук, не выношу таких людей бессовестных!

ИРИНА (помолчала). Оно, конечно, с мужиками, с кобелями с этими – нехорошо… И зачем она с ними? Нехорошо так, так бессовестно… Вообще, ты правильно говоришь: смолоду ведь прореха, а к старости – дыра…

РОЗА. Вот, вот! про неё это как раз – и прореха, и дыра! Ага, а ты вспомнила про совесть… Да где она сейчас у людей? Ищи давай её, как у змеи ноги… (пауза.) Ну, да правильно говорят: отольются кошке мышкины слёзки. Вот и ей тоже самое. Видала вот сейчас: на старости лет – одна. Ни котёнка, ни ребёнка, ничего. Ни мужа! Никого! Правда, квартиру себе сделала, выбила. Тоже я слыхала, как она её себе сделала! Через это самое дело, прорехой своей сделала, люди говорят, врать не станут!

Пауза.

ИРИНА. Никого…

РОЗА. Никогошеньки…

ИРИНА. И не было у неё никого и нету…

РОЗА. Никогошеньки…

ИРИНА (вяжет). Да… Ох, дети, дети… Куды вас только дети, милые вы дети…

Пауза. Роза курит, папироска трещит в её зубах.

РОЗА. Охо-хо-нюшки…

Открылась дверь, влетела вьюга. Входит Феоктиста. Отряхнула от себя снего.

ИРИНА. Ну, как, Феоктиста Михайловна?

ФЕОКТИСТА. Всё в полном порядке. Объект находится под надёжной защитой. Дежурство проходит нормально. Нарушениям на вверенном нам объекте места не было.

Села, молчит. Вдруг, словно продолжая разговор:

Я что хочу сказать: ну и вот. Да? Полюбовниц себе заводят, да? Нет, я что хочу сказать: чем вот сейчас не жизнь, да? Вспомню, как мы жили – ужас! ужас! – ведь этого никак не передашь! Я что хочу сказать: что нашей молодёже – молодёже – не столько трудностей достаётся, сколько нам было, вот так вот! Разве что им сейчас нужно, нет, вы скажите мне? Да? Нет! Телевизоры – пожалуйста, магнитофоны – пожалуйста, я что хочу сказать – приёмники даже – всё им пожалуйста… Всё имеют они, да? И поесть им – пожалуйста!

Роза Ивановна и Рина Сергеевна переглядываются. Молча кивают головами, слушая Феокисту Михайловну.

А как мы войну пережили-прожили – страшно же вспомнить (долго молчит, задумчиво.) Нет, это не передашь… Нет, не передашь… Хоть мы вот и в деревне жили, но как это было трудно, если бы кто знал… И с продуктами, и с одеждой… А сколько людей погибло на фронте, сколько родных моих… Грибов вот было много у нас в войну, помню… Почему это – не знаю…Грибов было много да… Сестричка моя, малолетка, умерла в войну от грибов… Как так получилось -  не знаю. Какая-то поганка, попала, наверное… Мы, старшие, ели – и ничего, а она – отравилась, умерла… Жалко… Жалко её… Сейчас бы взрослая была, дети бы были… Царствие ей небесное… Да…

Большая пауза.

Ну вот. Война кончилась, приехала я девчонкой в город, на завод поступила работать… Страшно было так – ужас! ужас! Пришла, помню, первый раз в цех работать-то – страшно! Такие бандуры большие стоят! Но тут меня матом кто-то как обложил, я сразу и весь страх потеряла! Сразу себя как дома почувствовала, ага, вот так! От этого – ужас! ужас!…

Старухи смеются.

РОЗА. Как дома, ага? Если матом?

ФЕОКТИСТА. Ну… А в деревне с тех пор я и не была больше… Ни разу… Вот как оно бывает-то… Про что это я говорил, вы не помните? К чему это я?

Большая пауза. Ирина быстро вяжет и испугано зыркает глазами из-под очков то на одну, то на другую напарницу. Роза Ивановна смотрит в пол, курит папироску, словно ничего не слышала.
Булькает суп на плитке, тикают часы.
Ирина Сергеевна вдруг начала говорить зловещим шёпотом:

ИРИНА. А вот, девочки, слушайте, что знаю… Говорят, на вокзале на железнодорожном случилось что, мне рассказывали… Убили гады, говорят, какую-то женщину, приезжую… Убили и ограбили, а потом…

РОЗА (тихо). Не надо… Не рассказывай, Ира… И так страшно… Не надо рассказывать…

Тишина, только: ходики, вьюга, фонарь за окном, тараканы.

РОЗА (вдруг, с силой). Мы добра не видели, чего про это базарить-то?! Это любому козлу ясно!

ИРИНА (испуганно). Ой, Роза, слова-то какие у тебя не хорошие, где ты их только выучила? Прямо ты как тюремщица иногда ругаешься, как загнёшь, как загнёшь…

РОЗА. А там и выучила, у «хозяина»! Сидела ведь! Три года лямку тянула, в сорок девятом выпустили! Какая-то падла написала на меня! Да мне плевать! Я уж и забыла всё это и не стыжусь этого ничего! Дак сын меня научил! Родной сынок выучил, в рот компот ему!!!…

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

ИРИНА. Не ругайся так, Роза, не надо… Не могу я так…

РОЗА. Вот тебе и так! И никак иначе! Знаете моего-то Серёжку? Да как не знаете, его, бандюгу, весь город знает, суку рваную! Это что же? Это куда же годно, скажите мне? Ведь с четырнадцати лет по тюрьмам, по лагерям! Ладно я сидела – время такое было, что все сидели, всех потом оправдали! Сидели и за колоски с поля, и за то, что в бане газетку расстелил, да на портрет Сталина ногами босыми встал! Всяких у нас там полно было!

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. Ага! Дак он-то, мой Серёжка, он т-то чего по лагерям? Кто его туда толкает, а? Сейчас-то ему уже тридцать пять лет, волос седой в голове, ни семьи, ни квартиры, ни детей – ничего! Какая там семья? Он с бабами приличными-то не якшался, только с шалашнёй вокзальной и тёрся, скотина! Я уж забыла и лицо его, а неделю назад вдруг – на! Получи, фашист, гранату! Письмо вдруг приходит от него! Вспомнил родную мать, японский городовой! Здрасьте, здрасьте! Вспомнил, чёрт его дери, сволота! Вспомнил, в рот компот ему!!!…

Папироса в зубах у Розы Ивановны тоже злится, трещит.

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

РОЗА. А на черта мне теперь его письмо? На черта мне сдались его приветы, а? Скажите мне! Я же его от сердца оторвала, сучью голову, чего же теперь?! Сын! Э-эх ты, сын… Плохо я его воспитывала, да? Всё ведь для него, всё, всё-о-о-о! А он что? В первый раз обворовали с дружками склад какой-то… Или вагон, хер его знает… Водку взяли они, конфет, шоколад…Домой принёс. А я, дура, и не поняла! Ну, принёс так и принёс! Ума-то у меня не хватило спросить его, узнать правду: врёт он всё или нет, что нашёл всё это дело. А через два дня – фыр-р-р! – пришли и забрали его в колонию… А ему только четырнадцать лет было! Четырнадцать! Вот уж сколько лет его не видела толком… Нет, бывало, придёт месяц, два, поживёт, нервы мне потреплет! Ведь всё пьянки да гулянки, да бабы эти подлые на уме! В квартире дым коромыслом стоит, шалман, гудёж! Всё с дружками… А потом опять – фыр-р-р! – и к «хозяину»… Вот так… А вот последние лет десять и в глаза не видела. Ага. Живой ли, мёртвы ли – и не знала даже. И не надо мне, не надо! Зачем? Из тюрьмы выйдет, падла, до дома не доедет, и – бац! – снова попался! Сын, едрит твою налево! Да что там у них в тюрьме – мёдом, что ли намазано? Чего им всем так нравится туда попадать? Живут, наверное, хорошо? Нас так гоняли как сидоровых коз, такие брёвна катали, что страшно вспоминать. А им легко видать, коробки клеют, что ли? Суки!… Так вот, дома ему нечего было жрать тогда, когда в первый раз он своровал? Нечего, да? Ну, жили плохо мы, богатства особого не было, но ведь не голодом же ты, сволота сидел, не голодом! Вот на черта, вы мне скажите, понадобилось ему тогда этот шоколад вонючий?! Ну?!

Старухи молчат.

Да говорю же вам – с жиру это всё, с жиру! Говорю, а вы мне всё не верите! А я говорю – с жиру! Сукач! Гад!…

Большая пауза.

ФЕОКТИСТА (неуверенно). Как это вы там, Роза Ивановна, очень своеобразно подходите к этому вопросу… Не объективно… А крайне не объективно… Понимаете? Я не понимаю вас… Нехорошо это, знаете ли как-то… Не по-матерински, не хорошо…

РОЗА (агрессивно). Чего-о-о? А что – нехорошо? Что? Ну?

ФЕОКТИСТА. Всё-таки кровиночка… Сын, всё же… А вы его такими распоследними, не объективными словами… Нельзя так, как вы сейчас…

РОЗА. А таких сыновей, скажу вам, уважаемая Феоктиста Михайловна, таких сыновей – кой за что да в музей! Поняли вы или нет? В музей и вся недолга!

Сделала какой-то не очень приличный жест, вызывающе сняла платок, стала поправлять седые волосы.

Большая пауза.

ИРИНА (тихо). Права ты, вроде, Роза… Или нет, не права, а? Бог его знает…

Снова пауза. Фикус наклонил голову к старухам и словно прислушивается к разговору.

ИРИНА (неторопливо.) Не знаю… У меня вот с моими – тоже мука… Трое ведь их у меня, трое, а не пишут… Не пишут и всё тут. Всех выучила, всех на ноги подняла, всех людьми сделала, вроде, а сейчас вот – одна… Как сокол одна… (поправляется.) То есть, гол – как сокол…

Пауза.

РОЗА (передразнивает). Сокол! Сокол, ага! Сокол ты у нас, Ирина Сергеевна! В зеркало-то давно не смотрелся, сокол? Крылья давно не расправлял? Вот видишь, как они, а? Ты их подняла, вырастила, воспитала, а они? Да не сокол ты у нас, Ирина Сергеевна, не сокол, а курчонок мокрый! Вот что я тебе скажу, вот! А ещё лучше скажу: курица ты у нас не топтаная, ясно?

ФЕОКТИСТА. Ужас! Ужас!

ИРИНА (всё также тихо). И страдаю за них, и болею за них, а вот приду домой – пусто-пусто. Всё думаю: где там мой Серёжа, да где там Таня моя, да Зоя где… Живы ли они, сыты ли, одеты ли, обуты ли?

РОЗА. Вот, плачь, плачь давай за ними! Они ведь с голоду помирают! По морозу без ботинок ходят – обуть им нечего! Давай, давай, реви… Да было бы плохо, Ира, уже давно прибежали бы к матери, давно! Ты что, не знаешь, да? Прибежали бы, сели возле порога, ждали бы подачки! Первый раз ты замужем, что ли? Ага?

ИРИНА. …Ворочаюсь, ворочаюсь всю ночь – уснуть не могу… А-а – думаю, всё равно ночьюне сплю, взяла вот и устроилась сюда сторожить… Не из-за денег, нет. Пенсия, правда, махонькая, да мне хватает… А они разъехались кто куда и – ни слуху, ни духу… Будто так и надо, будто их и не было сроду роду… Так-то вот…

РОЗА (помолчала). А кому вяжешь варежки, носки? На продажу что ли? Или – им, да? Им?!

ИРИНА (оправдываясь). Ага, им, им, кому же ещё. Вдруг да приедет кто… А может, посылку соберу… Вдруг да у них нету таких варежек или носков… Они же самодельные, хорошие, крепкие…

РОЗА. Ну вот! Видишьте, Феоктиста Михайловна? Видишьте? Оне над ею издеваются, как надо ненормальной, а она всё равно продолжает им вязать носки! Носки да варежки! Да стала бы сто лет! Да птфу на них, на паразитов! Я своему даже майки, трусов никогда не купила и не куплю! Никогда! Сам пусть заработает! А я вон лучше себе бутылочку, чекушечку когда-никогда возьму. Возьму да выпью! И что тут такого? Кто меня кормить будет? Возьму и выпью, очередь отстою, с людьми поговорю, но куплю, возьму себе бутылочку! У меня вся радость тут! Выпью да поплачу, да посмеюсь, в окошко посмотрю, помечтаю. Вот мне и вся радость! Под забором не валяюсь, самогонку не гоню, никому не мешаю – выпью и спать лягу. Вся радость. Мне жить-то осталось – до смертинки две пердинки, но ему – шиш! Никогда в жизни платка даже носового не куплю! Нет, не дождётся!

Большая пауза.

ИРИНА (тихо.) Я тебя, Роза, понимаю… Понимаю, что ты так о нём говоришь… Понимаю… Вот если бы он тебя помнил, да письма хоть иногда писал, приезжал бы к тебе – будь он сто раз хуже! – он тебе был бы, Роза, всех дороже на белом свете… Всех дороже! И тебе его было бы всех жальчише… А как забыл он тебя – так, значит, и пропащий он стал… Раз ребёнок свою мать забывает, так, значит, пропащий он уже…

Пауза.

Ирина Сергеевна отложила вязание, смотрит на старух испуганно.

ИРИНА. Господи?!… Да что же это я такое говорю-то? Какая же я мать, если такое болтаю?! Я же ведь это не про чужих детей говорю, а про своих… Про своих родных, кровных детей такое говорю… Да какая же я мать?! Что же это такое я болтаю?! Что это я мелю, с ума схожу, что ли?! (пауза.) Так значит… пропащие они?! Никуда не годные?!… Не нужные никому на свете?!… Пропащие?!… Зачем же я их ростила-то тогда, кому они нужны, раз пропащие?!… Кому?!… (пауза.) Пропащие. Значит – пропащие.

РОЗА (тихо.) Пропащий, значит, он.

Пауза. В сторожке тихо.

Феоктиста вдруг вскрикнула наиграно весело, бодро. Шумно принялась двигаться.

ФЕОКТИСТА. Ой, девочки! Засиделись! Суп-то сварился! Суп-то, давайте, давайте, хватит рассиживаться!

Побежала в другую комнату, засуетилась.

РОЗА (тихо, сама себе). У, кобыла… Тебе только суп твой на уме, больше ничего… Детей своих нету… Только о супе и думаешь, сволота… Не знаешь ты, какая это мука… Детей-то своих иметь, растить их, а потом болеть за них!… Ишь, суп! Только бы накраситься, крибджиджетами обмотаться да и вперёд, на гулянки… Вот тебе и вся твоя жизнь, более-то ты ничего не знала, сволота…

Феоктиста несёт кастрюльку с супом, натянув на руки рукава фуфайки, чтоб не обжечься.
Ирина Сергеевна вытирает слёзы.
Старухи садятся за стол. Молча разливают по тарелкам суп. Всё втроём, рядком сели на диван, молча начинают есть, одинаково повторяя движения друг друга. Едят долго, молчат. Каждая думает о чём-то своём.
Феоктиста вдруг отложила хлеб и ложку.

ФЕОКТИСТА (серьёзно). Время-то вон уже сколько… Я ведь и забыла совсем… Пора звонить в отдел охраны. Что же вы мне не напомните, девочки? Мы ведь нарушаем с вами инструкцию! Это непростительно!

Все старухи разом встали. Всё последующее выполняют крайне сосредоточенно, серьёзно. Ирина Сергеевна пошла в другую комнату, сняла трубку. Роза Ивановна набирает номер.

ИРИНА (пискляво). Алё? Алё? Отдел охраны это? Дежурный? Да? Товарищ дежурный, передаю трубку старшей!

Передаёт трубку Феокисте.

ФЕОКТИСТА (предельно серьёзно). Алло? Дежурный, да? Говорит Машснабсбыт. Дежурство проходит нормально. Нарушениям места не было. Старшая Феоктиста Михайловна Гурьева. Что?

Пауза.

ИРИНА, РОЗА (хором). Что?

Феоктиста кладёт трубку.

ФЕОКТИСТА (разочарованно). Положил трубку. Всегда вот так! Студента какого-нибудь садят, вот он так и ведёт себя! Какое безответственное отношение к своим обязанностям! Не понимаю! К работе своей как он относится – ужас! ужас! Никогда ведь не спросит меня – как, что, почему, отчего? И что за люди такие безответственные –не понимаю!

ИРИНА. Дак он спит, наверное, всю ночь… Студенты, понятное дело… Не устаёт как собака… На работе – спит. Ему, молодому-то с нами, конечно, не интересно.

РОЗА. Пусть спят. Молодые ведь. Они за день набегаются, да и спят. Это нас, старых перечниц, господь бог никак не угомонит, всё гоношимся да гоношимся.

ФЕОКТИСТА. Ужас, просто ужас!

Феоктиста пошла в другую комнату. Роза толкнула локтём Ирину Сергеевну.

РОЗА (шёпотом). Видала? Обиделась, что старой перечницей её назвала… Она ведь у нас молодайка, я и забыла, бессовестная! Ну, садовая голова!

Усмехнулась, пошла в комнату. Феоктиста взяла что-то со стола.

ИРИНА. Куда вы?

ФЕОКТИСТА. Болтаем, девочки, болтаем, а наши сторожа-то не кормленные… Надо ведь собакам что-то дать, как же мы вот так… Забыли. Нехорошо. Не объективно. Голодные ведь.

Вышла из комнаты. Роза Ивановна и Ирина Сергеевна прибирают на столе.

РОЗА (смеётся). Вот ей и осталось на старости лет только – собак кормить. Нам и в голову не придёт – собак кормить. Сами, поди, прокормятся… А у неё ведь дома, в квартире, и Жулька живёт, ага! С нею спит на кровати, срам! Такая, кудрявая, поганенькая, как Мальчиш-Плохиш…

ИРИНА (сама себе). Ну надо же, а? А мы…

РОЗА. Ты летом видела её?

ИРИНА. А?

РОЗА. Летом, говорю, знаешь, как она ходит? «Ужас-ужас!» - как она говорит! Всё молодится… Губы накрасит, напудрится, замигрируется…

ИРИНА. А? Чего?

РОЗА. Ну, замигрируется! Намажется, то есть, поняла? Ну вот. Я видела. Ещё сверху панаму наденет – и идёт. По улице! Не хуже как я в комбинашке! И с Жулькой на поводке! Жулька её ведёт! (смеётся.) Тьфу! Как в кино ходит в панаме! Вылитая обезьяна! Вылитая Чита! Обезьяна Чита из кина!

ИРИНА. Стыд-позор…

РОЗА. И не говори.

Входит Феоктиста.

ФЕОКТИСТА. Что, Роза Ивановна?

РОЗА. Я говорю, скоро восьмое марта, женский день… Так нам, может, премию дадут? Может, скажете кому надо там словечко, вы же у нас старшая!

ФЕОКТИСТА. Роза Ивановна, вы прекрасно знаете, что у нас дают премию только тем, кто отлично трудится на благо нашей страны. Дадут ли нам – я не знаю. Мы не в праве сами себя оценивать, пусть нас оценит начальство. Верно?

РОЗА. А чего бы нам и не дать? Мы на благо страны, так сказать, не покладая рук… (подмигнула Ирине.) Сами ведь говорите, нарушениям места не было… Слышишь, Ира! В прошлый годнам давали премию к празднику, ага, по двадцать аж рублей!

ИРИНА. Я же не работала тогда, я не знаю…

РОЗА. Вот я тебе и говорю, что в прошлый год нам давали! Давали что! Прошлый год давали, а в этот не знаю даже – дадут или не дадут. А, Феоктиста Михайловна?

ФЕОКТИСТА. В прошлом году, Роза Ивановна, нам ещё, помните, одеколон давали. Очень хороший. Приличный, я бы сказала. Я долго им пользовалась.

РОЗА. А я не пользовалась. Не знаю уж – хороший или нет. Восьмого марта подарили, а девятого утром пришёл ко мне сосед опохмеляться. Ну и опохмелился. Алкаш, чего ты про него ещё скажешь? Да и мне грамульку налил. Я попробовала. Ничего, можно употреблять.

ФЕОКТИСТА. Как это вы можете, Роза Ивановна? Это уж никуда не годится! Ужас! Ужас!

РОЗА. А, медяшки всё это, ерунда… Не дала бы ему – убил бы. Я уж его хорошо знаю. А то, что я попробовала – так ничего. Всё на пользу. Пусть! Нам одеколонов душиться не надо. Так обойдёмся. От других пусть пахнет, а от нас – воняет.

ИРИНА (улыбается). Помню, Серёжка мой маленький был ещё, так я духами надушилась… Ну, молодая тогда была ещё, мужик подарил, царство небесное… Я духами надушилась, а Серёжка мне и говорит: «Фу, говорит, мамка, от тебя гостями пахнет!»…

Роза Ивановна смеётся, Феоктиста не поняла, серьёзно поправляет очки.

РОЗА. Гостями говорит, ага?

ИРИНА. Ага, гостями… Я так смеялась… (вдруг.) Может мне, девочки, кого на квартиру пустить? К себе? Какую-нибудь девушку, студентку? Скромную чтоб? Одна не могу. Скучно. Тихо в комнате ночью – как в гробу. Если бы дежурили каждый день, а то ведь мы через ночь… Тихо, как в гробу. Пустить, а, девочки, как думаете?

РОЗА (помолчав). Ну и пусти, если место есть. А чего? Всё будет тебе приработок… Рублей пятнадцать в месяц – что, плохо? Кончено, пусти, повеселее будет…

ИРИНА. Да какой там приработок, зачем мне? И так зхватает. Одно только, что вдвоём не скучно будет, а?

Пауза.

РОЗА. Вот дети, язви их душу! Вот рожай их, воспитывай, одевай! Моромойки, самые натуральные! Моромойки! Господи, не могу больше… (пауза.) Я вот, Ира, к поездам выхожу… А чего тут такого? Картошки наварю – с укропом, с лавровым листом, вкусная! Наварю ведро где-то и на станцию. Поезд как придёт, встанет – люди выходят и картошку покупают. Ну, они едут, куда им надо по делам, а тут – свеженькая. Вот они и покупают. Картошка тёплая, я ведро фуфайкой, тряпками заматываю. А вкусная! Не то, чтобы сварю – лишь бы-лишь бы, а наоборот: всю так чисто сделаю, аккуратно. Не себе ведь варю, людям. Так чтоб не стыдно было. Да ещё одеваюсь почище, чтоб было, чтоб не подумали, что у грязнули у какй покупают еду. Пийсят копеек кулёчек. Рублей пять за день – раз, и в карман положила. И на бутылочку имеется! И людям, вроде, и себе, вроде хорошо… Или как, ты думаешь? Не хорошо это, Ира, да?

ИРИНА (поспешно). Хорошо, Роза, хорошо! Правильно, правильно ты делаешь, так и надо – людям-то…

ФЕОКТИСТА. Хорошо, хорошо…

Пауза.

РОЗА. Ну и вот. И хорошо, раз хорошо. Скоро уже наше дежурство закончится… А метель-то – стихал! Гляньте-ка, девочки, стихла! Намаялась, бедная, всю ноченьку зудела ведь… Ну, сейчас дворники пойдут, скрести начнут, мести дорогу для нас, а потом и смена придёт… Ну вот и ещё одну ночь отдежурила, слава тебе господи… Ну и хорошо.

Пауза.

ФЕОКТИСТА. Я вот картинку видела в учебнике у соседской девчонки, у Нинки… Хорошая такая картинка… Сидят на крылечке барыня, вроде как, и рядом – крестьянка. Одеты по-разному они. Барыня и крестьянка… Вроде, как думают о чём-то, вдаль смотрят. И так хорошо называется картинка: «Всё, мол, в прошлом…! Да. Всё в прошлом… Хорошая такая картинка, душевная… Очень, знаете ли, объективная… Нда-а… Заптуалось у тебя вязание-то, Ира… Запуталось… О, господи…

ИРИНА (вытирает слёзы). Ага, запуталось… Запуталось моё вязание, Феоктиста Михайловна… Совсем всё перепуталось, перепуталось… Всё, всё, всё…

Большая пауза.

РОЗА. Запуталось, запуталось…

ИРИНА (тихо). Девочки, вы отпустите меня сегодня домой пораньше, а? Можно? Я чуть-чуть пораньше пойду, а? Что-то сердце у меня так болит, так болит, так болит, что не могу я больше… Что-то плохо мне совсем… Пойду, ладно? Не обидетесь?

РОЗА. Иди, иди, чего ты спрашиваешь? Иди, конечно! Давно бы сказала да и шла бы себе, ты чего?

ФЕОКТИСТА. Сильно болит, Ирина Сергеевна? Ну что же вы? Идите, идите! Сильно, да?

ИРИНА. Сильно, девочки… Болит. Так болит, что мочи нет… Сердце моё болит…

Ирина тихо встала, сложила вязание в свою чёрную сумку, пошла к двери, застегнула фуфайку на все пуговицы.
Остановилась, окинула взглядом сторожку смотрит на старух. Вдруг поклонилась им в пояс. Те вздрогнули, смотрят испуганно.

РОЗА. Чего ты, чего? Иди, Ира, иди домой, иди…

ФЕОКТИСТА. Вы не беспокойтесь, Ирина Сергеевна, мы додежурим без вас. Нарушениям места не будет. Идите, идите, Ирина Сергеевна…

ИРИНА. Вы уж простите меня, ради Христа за всё… Сердце болит у меня… Извините. Сердце…

Ушла, хлопнула дверь. Пауза. Феоктиста и Роза смотрят друг на друга.

ФЕОКТИСТА. Что это с ней, а? Как бы чего с ней не произошло, она так посмотрела…

РОЗА. И у меня болит… Так болит – что сил нету! Вот как болит… К чему бы это, а?!

Гаснет свет. Но это не финал. Впереди ещё – эпилог.

ЭПИЛОГ
ПРОЩАНИЕ

Буквально несколько секунд на сцене темно. А потом зажглись пять прожекторов и они осветили пятерых актёров. Стоят: Егор Николаевич, Юрий Васильевич, Роза Ивановна, Феоктиста Михайловна, Ирина Сергеевна.
Стоят, смотрят в зал. Почему вдруг они вместе, эти люди, ни разу в жизни не встречавшиеся друг с другом?

ИРИНА. Как у меня сердце болит, если бы вы только знали…

РОЗА. Это на погоду, Ира!

ФЕОКТИСТА. Да, на погоду!

ЮРИЙ. Да, да, на погоду!

И только сейчас мы рассмотрели, что старики – в новых костюмах, в галстуках. Старухи тоже сбросили свои фуфайки и оказались в чистом…

ИРИНА (тихо улыбается). Думаете, что на погоду?

РОЗА. Думаем, думаем!

ФЕОКТИСТА. На погоду, на погоду!

ЕГОР. Конечно, на погоду!

ЮРИЙ. Да, да, на погоду!

Погасли прожектора. Темнота.
Занавес
КОНЕЦ

г. Свердловск
1987 год