Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Родительский день

admin  — 05.09.10, 9:11 pm

новости
НИКОЛАЙ КОЛЯДА
 
 

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДЕНЬ
Драма в двух действиях
 
 

Действующие лица:

МАРИЯ

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА

ТАМАРА,

ВЕРА – ее дочери

ТОЛЬКА – сын Веры

ГЕНКА – муж Веры

ПАРЕНЬ

ДЕВУШКА

ПЕРВЫЙ МОГИЛЬЩИК

ВТОРОЙ МОГИЛЬЩИК

МУЖЧИНА В СИНЕМ ТРИКО

Действие пьесы происходит 30 апреля и 1 мая на старом городском кладбище.

 

…Люди рождаются, живут судьбой, выбранной или предназначенной, старятся и умирают.
    Умерших в народе помнят всегда. Помнят и чтут. Всех помнят – не только хороших, но и плохих тоже. Так уж у нас повелось: умерший человек всегда становится хорошим. Потому его и помнят.
    В один из весенних дней (на девятый день после Пасхи) собирается народ на кладбище, приводит могилы в порядок, цветы рассаживает, оградки и памятники подкрашивает. Потом, конечно, слезы, слова разные – нужные и не нужные, бутылочка и – рюмку на могилку. Мол, с нами ты, царство тебе небесное, земля тебе пухом…
    Неделю потом кружат над кладбищем птицы, пока не съедят все крошки с могилок.
    А может и не птицы это…
    Кто знает…

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

… Старое городское кладбище. Путаница железных оградок. Там – крест стоит, там – звезда на памятнике, там – камень возвышается. У могилок скамейки, столы. Видимо, на кладбище давно не хоронят. Везде много мусора, памятники покосились, могилы провалились.
    А может быть, неприглядный вид у кладбища потому, что весна слизала весь снег и обнаружилась черная грязь.
   Ярко светит солнце. Оно освещает стволы сосен и трепещущие на ветру, чуть зеленые ветви берез. Чирикают воробьи.
   Полдень.
   Из глубины кладбища идет ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Он что-то поет на ходу, выкрикивает, бормочет, трясет оградки могил.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Э-э-эй! Страшный суд пришел! Вставайте! Не спите! Вставайте! Страшный суд пришел! Эй! Вставайте! Вставайте! Не спите! Слышите вы меня?!

          Остановился возле одной из могил, размашисто перекрестился, заплакал, снял старую зимнюю шапку.

Блаженны чистые сердцем, ибо они бога узрят! Слышите?!

          Трясет оградку могилы.

Вставайте! Пора! Пора наступила! Вставайте! Страшный суд пришел! Вставайте! Слышите вы меня! Все вставайте! Ну, хватит вам спать! Хватит же! Вставайте! Ну, вставайте! Вставайте же!…

          Он резко поворачивается и идет в глубину кладбища. Поет на ходу:

Не отчаивайтесь даже среди ужаса и мрака, ибо готова помощь вам: Иисус живет! Слышите? Жив Иисус! Вставайте, страшный суд пришел! Слышите? Вставайте! Не отчаивайтесь даже среди ужаса и мрака! Готова помощь вам! Хватит спать! Вставайте же! Хватит спать! …

          Голос его умолкает и сам ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО теряется среди оградок.
          Поют птицы.
          К могиле, на которой растет большой, старый  куст рябины, опираясь на суковатую палку, идет МАРИЯ.
          Она в длинном, почти до пят, старом пальто, голова по-старушечьи повязана платком. В руках у Марии сумка с самодельными проволочными ручками.
          Сумка нагружена, Марии тяжело нести ее.
          Подошла. Встала у могилки. Поклонилась ей. Вытерла слезы. Села на скамеечку.
          Сумку поставила себе на колени. Наклонилась, гладит могилу рукой.

МАРИЯ. Ну, здравствуй, тятя… Здравствуй мой родненький… Здравствуй, мой хороший, мой дорогой, мой единственный… Здравствуй… Вот я и пришла к тебе… Долго, долго я шла, да пришла, тятя… Явилася, не запылилася…

      Сняла платок, поправляет волосы, держа гребенку в зубах.

Не-ет, тятенька, запылилась, запылилась… Видишь, головушка-то моя безрассудная, бестолковая как запылилась? Видишь? Вот так вот, тятя… Вот то-то и оно, тятя… Горе только рака красит, сам понимаешь… (усмехается.) Вот так-то… Ну, здравствуй, тятенька, здравствуй, мой родненький, мой любимый, здравствуй…

      Отставила сумку в сторону, встала на колени, обняла могилу, завыла.

Ой, родненьки-и-ий ты мо-ой!… Да на кого же ты меня, бедную, разнесчастную такую покину-ул?!… На кого-о?!… Да как же мне без тебя жи-ить?!… Родненьки-ий ты мо-ой!… Да как же мне жить?!… Да к кому мне свою головушку прислонить?! К кому ее прижать?! Да никто меня, сиротинку не приголубит, никто не пожалеет!… Никто-о!… Одна-одинешинька на белом свете! Ни матери родной, ни отца-а!… Ей, да на кого же ты меня, бедную, спокину-ул?!… Ой-ой-ой!… Тятенька мой родненький!… Ой, тятенька, да как же мне тяжело жить без тебя, если бы ты только знал! Как живу, тятенька, как живу, маюсь вот только, а не живу! Ах, знал бы ты, тятенька, как я живу-у… Ой, тятенька-а…

       Выплакалась.
       Села на скамеечку, вытерла слезы. Долго молчит.
       Начинает разговаривать с могилой, как с живым человеком.
       Сама задает вопросы и сама же на них и отвечает.

Ну, что, тятя? Вот так. Я и поревела, как положено, как требуется… Да-а… Вот и  слава богу… Все, как у людей, честь по чести… А теперь, тятя, могилу приведу тебе в порядок… Родительский-то день завтра, Первого Мая, ну и вот… Все придут после демонстрации, а ты, тятя, у меня уже и прибранный, уже и чистый, уже и ухоженный… Ага? Вот люди подивятся, правда, тятя? Вот и пусть их завидки возмут, пу-усть! Рожи протокольные… Правда? Пусть! Пу-усть! Тебя я, тятя, больше всех любила на белом свете, да и ты меня тоже, ага, тятя? Ну, дак как же мне не поухаживать за тобой, а? Некому больше-то, некому… Ну, тятя, вот и сделаем всё путём, всё путём сделаем… Как у людей у добрых все будет, не хуже… Так-то вот, тятя, так-то вот, родненький мой… Все сделаем, все-о… Бог даст, скоро и свидимся, тятя, ага? Бог даст…

       Мария достала из сумки банку с краской, кисточку.
       Сняла пальто и оказалась в старенькой кофте с дырявыми локтями, в черной юбке.
       На ногах у нее – кирзовые сапоги.

Денек-то, денек-то сегодня какой!… Жарища! От земли тепло идет… Как баско-то, как баско… Еще одной зиме… Последняя зима это, тятя, последнее лето… (пауза.) Я приехала сюда помирать… Все, хорош, нажилась. Ну, и слава богу, что зима кончилась, ну и хорошо… Все  хорошо, все путем, все идет так, как надо, как у добрых людей все…

      Мария начала приводить в порядок могилу.
      Красит оградку.

Ох, тятя, знал бы ты, где я зимовала, что я только не делала, харя немытая!.. Знал бы ты, где я только не гуляла напоследок, чего только не вытворяла! Ага, попрощалась, гульнула крепко, надолго, падлы, запомнят! У, падлы! (смеется.) Ненавижу их всех… А все одно, тятя, назад тянет… Как перелетная птичка я – зимой в теплых краях, а летом – дома… Милее дома, тятя, нету ничего на белом свете… Где вот мой дом только? Тут, видать, что ли? Охо-хохонь-ки-и… Ничего нет милее, ничего…

      Возле одной из сосен появляется НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.
      Стоит, прячась, слушает Марию. Она хорошо, чисто совсем не по-старушечьи одета.

Да, тятя, высоко летала, всю жизнь – высоко летала… Высоко летала, курва, да низко села, блин… (смеется.) Ну, сейчас я тебе тут все отмастюжу, тятя, сейчас я тут все приведу в порядок… Не боись, тятя, жена-женушка-то твоя не явится, любимая-то твоя стерва, не вспомнит тебя в родительский день? А? Как, тятя, не вспомнит, да? Ну, чего ты молчишь-то? Не так, что ли?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (вдруг.) С кем это вы разговариваете?

      Мария вздрогнула, резко повернулась. Увидела Нину Александровну. Помолчала.

МАРИЯ (зло.) Что надо? Ну? Я говорю – чего надо?

Нина Александровна. (быстро.) Извините… Извините, пожалуйста… Что я вас так испугала – извините… Простите, пожалуйста… Просто мне стало страшно… Очень страшно… Тут так тихо, никого нет, ни единого человека, а вы – разговариваете сами с собой и у меня вырвалось… Я нечаянно. У меня случайно вырвалось, от испуга. Извините. Простите, пожалуйста… Ради бога простите… Я не хотела…

МАРИЯ. Да ничего, ничего… (улыбается.) Извиняю, извиняю, пожалуйста… Ничего. Я ведь не сама с собой разговариваю, а я с тятей разговариваю…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. С кем?

МАРИЯ. Ну с тятей…  (пауза.) А-а, вам не понятно, да? Отца я так звала. По-простому, по-простонародному – тятя. Вот я с ним и разговаривала сейчас. Он у меня – тут лежит, стало быть. Отец мой…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Понимаю, понимаю… Он для вас – как живой, так вас надо понимать, да? Да?

МАРИЯ. (помолчала, выпрямилась.) Как живой, да… Как живой. Вы это, женщина, верно сказали… Да вы присядьте, присядьте. Сюда вот. Потолкуем, побалакаем, да на солнушке погреемся… Ну? Или торопитесь, да? А-а, понятно. Тоже могилки надо прибирать, ага? Что же вы сегодня, так рано, а не завтра, не в родительский день? Разве завтра работа? Выходной ведь?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.  Нет, нет, я не тороплюсь! Я присяду, присяду… Спасибо… (улыбнулась, села.) Побалакаем… Я никуда не тороплюсь. Никуда. Дак некуда… (помолчала.) А у меня моих могилок нет. Тут – нет. То есть, моих родных здесь нет, не похоронены они тут… Их могил – нет.

           Достала из сумочки платочек, теребит его.

МАРИЯ. Ага, поняла. Вас поняла. Гуляете просто. Скучно. Воздухом дышите.

По-интеллигентному, значит… Ага, поняла. Очень хорошо. Что же, воздух тут хороший, сосновый, целебный… И к морю вам, женщина, ехать не надо даже отдыхать, ага… Все правильно, все верно…Дышите, дышите…

           Мария снова принялась красить оградку.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (вдруг.) Это вы сейчас… плакали? Я слышала – кто-то плакал. Это – вы?

МАРИЯ. (резко повернулась.) Я.… Повыла, как полагается.… Когда на могилку-то приходишь – полагается.… А что, громко, да? Нарушила вам прогулку, да? Ну, извините, извините, пожалуйста.… Извините нас, баб неразумных, необразованных.… Привыкли выть, дак чего теперь с нас взять? Нечего. Извините, что помешала вам, извините…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (поспешно.) Нет, нет! Войте, пожалуйста. Войте! На здоровье! То есть… Я хотела сказать совсем не это, а другое.… Не так, не к тому, нет… Понимаете… Скажите, а сколько лет назад был похоронен ваш отец?

МАРИЯ. Тятя-то? Двадцать пять лет будет пятнадцатого июня. Ага. Ровно двадцать пять лет, ага.… Вот время бежит – не успеешь оглянуться…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.  (вдруг со слезами.) Господи! Как я вам завидую!

МАРИЯ. (выпрямилась, отложила кисточку в сторону.) Ты что же это, падла колхозная, издеваться сюда пришла?!!! Издеваться?! А ну – вали отсюда! Дыши своим поганым воздухом где-нибудь подальше отсюда! Ну?! Пошла отсюда, быстро пошла! Кому говорю?! Кому сказала?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (плачет.) Нет, нет, нет, вы не поняли меня! Не поняли! Я совсем другое хотела сказать! Совсем не это я хотела сказать! Понимаете, я член партии вот уже тридцать пять лет и мне нельзя, не полагается, не разрешается верить в бога, в загробную жизнь, нельзя совершать обряды, связанные с культом церкви!… Но завтра – родительский день, и я такой же человек как все, все по обычаю поминают умерших родственников… А мои родные – и муж, и сын умерли, но их могилы здесь нет… Понимаете? У мужа вообще нет могилы, он был летчиком-испытателем, он сгорел в самолете, а сын – погиб… Погиб в армии, случайно, и похоронен он далеко отсюда , в Чимкенте… Ехать туда – у меня уже не тот возраст, я не вынесу дороги… И я сказала вам, что завидую, потому что вы можете прийти сюда, в любой день и поплакать над могилой родного человека… Понимаете? А у меня они – мой сын и муж – были, но их нет! Понимаете? Были, но их нет! И могил – нет!… И плакать дома, ночью, на кровати – это одно, а здесь, совсем другое, вы понимаете меня? Простите, что я так вам все рассказываю, но, может быть, вы поймете меня…

           МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. (села рядом.) Ясное дело… Все ясно… Вот как оно в жизни бывает-то… Да, дела… Что же, сгорел и ничего не осталось?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (плачет.) Ничего, понимаете? Ничего! Ну, поставили там, в военном городке, какой-то знак и – все. Я, наверное, становлюсь совсем старой, все время думаю о смерти, о смерти, о смерти… Это понятно, конечно. Но как страшно умирать! Ведь через два месяца мне будет уже шестьдесят пять лет, а это очень много, очень много…

МАРИЯ. Ну-у? А я думала… Так вы меня всего на восемь лет старше… А вам, однако, пятьдесят дашь, не больше… Ей богу!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.  (хлюпает носом.) Спасибо… Спасибо вам большое… А вам пятьдесят семь, да? А я думала – мы с вами ровесницы…

МАРИЯ. (улыбается.) Да-а… Вот так вот жизнь бока пообломала, что и не знаешь даже – сто лет тебе в субботу исполняется или помене… Да, не жизнь у нас, не жизнь, а злосчастье. Так вот сказать можно… (вздохнула.) Дак вы сюда, стало быть пришли…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Да, да! Завтра здесь будет много людей и я решила придти сегодня, чтоб никому не помешать… Завтра уже не приду! А сегодня – сегодня я решила, что у меня сегодня будет родительский день… День поминанья, что ли… (суетливо.) Подскажите, пожалуйста, что сделать? Я вот тут купила конфет, пряники, печенье… Их кому-то нужно раздать, так, кажется, да? Я, к сожалению, не знаю, как это делается…

МАРИЯ. (помолчав.) Это у церквы надо раздавать… Нищим, калекам, богородням… Ну да церквы тут нету, давайте, стало быть, мне… Я все равно, что нищая… (смеется.) А мне пригодится, я и помяну… Пригодится. мне все пригодится. Так-то вот. Давайте сюда.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Вот, вот, пожалуйста, берите, берите! Вот, вот, вот еще, вот, вот!

           Быстро достает из сумочки конфеты, что-то еще, выкладывает Марии в подол.

МАРИЯ. (снова помолчала, повертела в руке шоколадную конфету.) Как их звать-то?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (поспешно.) Андрей и Алексей!

МАРИЯ. Ну, значит, царствие им небесное, рабу божью Алексею и рабу божью Андрею!

           Размашисто перекрестилась.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Да, да, верно. Верно. Царствие. Царствие небесное им… (неумело крестится.)

МАРИЯ. (задумчиво, глядя в даль) Наверное, в раю сейчас они, с кустов яблоки рвут…

           Помолчала.

А-а! Чего вот я вру, чего болтаю-то? Яблоки, ага! Какие там тебе яблоки, какой там рай? Придумали. Вот тебе рай – на земле! Да! Вон – солнце светит, снег стаял, листья скоро проклюнутся. Вон – мураши ползут. Ишь, какие веселые… А-а? Вот тебе рай. Я жизнь длинную прожила, меня не обманешь.  Не погодам длинную. Рай, ага! Вот разве что они сейчас в птичек превратились да летают тут кругом нас. Летают, летают да слушают, что говорим, да спасибо нам говорят, что помним их, что не забыли и не забываем…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. В птичек? Может быть – в птичек?

         ТИШИНА. Чирикают воробьи. МОЛЧАНИЕ.

Да, да, да! Конечно же – в птичек! В птиц! Мы превратимся в птиц! Как я сразу не догадалась! (быстро, захлебываясь.) Человеку свойственно не верить! Это в его характере! Так заложено, видимо, природой! Ему говорят: «Вселенная бесконечна!! А он: «Как бесконечна? Этого не может быть! Это неправда! Ведь где-то есть стенка, где кончается она,, вселенная? Ведь все имеет свой конец!..» А ведь вселенная действительно бесконечна! Вы понимаете меня, что значит это слово – бес-ко-неч-на! Она безгранична! … Человеку говорят: «Вы умрете, как умирали до вас миллиарды и миллиарды людей!» А человек – снова не верит! Он не верит в возможность смерти, неотвратимость ее! Он возмущается, кричит, сопротивляется, хочет отыскать виновных: «Как я могу умереть? Куда же я денусь? Вот же я – дышу, осязаю, вижу солнце! И вдруг – умру? Как же так?* А как же все будет на земле без меня?! Как?! Неужели все будет так же, а меня – не будет? Не будет? Меня – не будет?…» (пауза.) Да. Да. Да. Без меня все будет так же. Так же… Только не будет меня… Меня не будет… Не будет меня… Да. Да. Да. Да. Все будет без меня…

              ТИШИНА.

МАРИЯ. (ест пряник, смотрит на Нину Александровну.) Вы раньше кем, учительницей работали в школе, да?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Что? Почему? Почему вы так решили? Почему?

МАРИЯ. Складно говорите.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Нет. Инженером на заводе. Десять лет вот уже как на пенсии…

МАРИЯ. У-у! Это хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Образованная значит. Ну-ну. А я вот – нигде не работаю… И не работала. Никогда. Почти что. Так вот, живу, как придется…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Как это? Я не понимаю. Как это – не работаете? Вы – на пенсии, да? Просто она у вас маленькая, да? Так?

МАРИЯ. (встала.) Ладно, разболталась я что-то. Правильно говорите – работать надо. Работать. Вон сколько дела…

             Начала красить оградку. Внезапно из-за соседней могилы выскакивает ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. (весело.) Гляжу, работаешь, христовенькая, трудишься?

МАРИЯ. (удивилась.) Работаю… А тебе-то чего? Не подаем по пятницам, у самих пусто… Иди, иди, откуда пришел…

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Уй, я пришел издалека и потому попрошу у вас разрешения присесть рядышком. (Сел на лавочку рядом с Ниной Александровной.) Будьте так любезны и ласковы, папироской угостите? Я знаю, что вы курите. Я вас знаю. Все и всех вижу насквозь. Да, да, курите. Так уж позвольте присяду и выкурю папироску в приятном обществе, которое сейчас так трудно отыскать, не правда ли? Покурю вот с вами, подышу свежим воздухом… Позволите?

МАРИЯ. Ты смотри, какой попался говорливый. Ну на, кури. Раз уж так уважительно, на «вы», разговариваешь, то – кури. Говна этого не жалко… (Достала папиросы, протянула Человеку в черном пальто.)

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Благодарю вас, благодарю. Хе-хе. Как хорошо! Как хорошо у меня на душе, как покойно! Благодарю за папироску… Сказано: просите и дано будет вам, ищите и найдете, стучите и отворят вам! Благодарю вас. (Закурил.) А вот скажите мне, глубокоуважаемая, почему?

МАРИЯ. Чего?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Я произнес некоторый нонсенс: «Позвольте выкурить папироску на свежем воздухе». А вы даже и не улыбнулись, даже внимания на это не обратили. Почему бы это?

МАРИЯ. Не пойму я тебя… Чего надо-то?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Да так. Ничего. Ничего не надо. Ни-че-го-шень-ки. Ничего.

               Молчание. Мария хмыкнула, глянула на Нину Александровну.
               Снова красит, убирает мусор.

(вздохнув.) Ах, как гениально сотворен мир! Как гениально! Сколько в нем гармонии, чистоты, разума, красоты, величия, силы! Как все великолепно вокруг! Как ласков ветерок, как тих день, как щемит на душе от этой благости, спокойствия, красоты… Неужели все это сотворилось само собой? Нет, скажу я вам! Чудо это сотворил человек! Да, да! Хотя – нет, я не совсем точен в выражении своих мыслей. Не человек создал мир, а Господь Бог. А он – и человек, и не человек! Парадокс! Он – Бог и человек! Сказано: блажен человек, у которого сила в Боге и у которого в сердце стези направлены к нему!

         Пауза.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Простите, пожалуйста, а вы, собственно говоря, кто?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Как?! Разве я вам еще не представился? Простите, простите великодушно! Я думал, что вы знаете, ведь это само собой разумеется… Простите. Я – Иисус Христос. Будем знакомы. Очень, очень приятно.

           МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. Кто-кто? Не поняла я? Кто?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. (кричит.) Иисус Христос! Иисус Христос! Это имя вам, надеюсь, знакомо? (хихикнул.)

           МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. А-а. (хмыкнула.) Ну, теперь я поняла. А то все не доходило. Поняла теперь.

           Повернулась спиной к Человеку в черном пальто, красит оградку.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. О, неверие людское! Как ты мне знакомо! О, неверие! Да когда же вы будете верить-то, несчастные, когда?! Когда вы изменитесь?! Когда! Сил моих больше нет… Вот вы сейчас смеетесь, прячете улыбку, а вы перепугано от меня отодвигаетесь… Да не бойтесь вы меня. Не бойтесь! Христос не кусается… Ам! (Нина Александровна взвизгнула, отодвинулась.)

МАРИЯ. Ну-ка, ну-ка, ну-ка ты… Ну-ка тихо тут! Кому сказала?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. (не слушая.) Ах, дорогие мои, любимые мои люди, человеки… Вы, небось, сейчас думаете: ну вот, сбежал сумасшедший с Агафуровских дач, так, да? Да, да, вы так думаете… Ага? И быстренько про себя решаете: буйный он или тихий? Так, да? Уверяю вас, что ни то, ни другое, ни третье… А совсем-совсем другое… Совсем другое…

           Резко встал и начал говорить громко, с жаром, вскидывая руки, задыхаясь,

           обращаясь то к могилам, то к соснам, то к небу.

О, люди! О, милые мои люди! Любимые мои и дорогие! Радость моя и горе, счастье мое и беда, отрада моя и отрава! В моем сердце столько любви и столько нежности к вам, несчастные вы мои, страдальцы вы мои… Если бы вы знали, сколько любви и нежности! Как вы нелепы и трагичны, как вы смешны и несчастны… Ах, если бы любовь моя могла превратиться во что-то материальное, то вы были бы поражены величайшим в мире горам, или необъятному океану, или беспредельному космосу… Да, да! Космос – безграничный космос – заполнен моей любовью к вам! Но это все слова, пустое, сапоги всмятку… А на деле… Что же на деле?! Что происходит?! Что же такое происходит?! Что делать, люди мои милые, мои дорогие, если я пришел сюда к вам на землю – так определенно! – пришел не любить вас, а пришел я вершить страшный суд, судить вас! Страшный суд! Страшный, страшный, страшный!… И вот вы все стоите передо мной, имя вам – легион! Сколько глаз, сколько рук, сколько душ человеческих проходит перед моими очами! И вы стоите, смотрите в мою душу и раздираете ее своими глазами! Вы ждете моего решения: кого же из вас я отправлю на вечные муки, в ад, а кого – в блаженный рай! Вы ждете и ждете, вы жжете мою душу своими глазами, вы пронзаете, пронзаете ее, пронзаете! Что вы делаете со мной?! Я должен, ничтоже сумняшеся решить, что делать, как поступить с вами! Я не имею права, не могу ошибиться! Не должен! Но Иисус Христос – тоже человек, понимаете? Да, он такой же человек, как и вы все! Да, я – бог, но я и человек! И я боюсь, страшусь, страшусь ошибиться! Я – ваш судья? Но ведь сказано же: «Не судите и не судимы будете» Как я могу распоряжаться вашей вечностью?! Как?! Как смею я?! А вдруг – я ошибусь?! Что же будет, если я ошибусь?! Что, что, что?! Вдруг? Вдруг? Вдруг? Вдруг это произойдет?! Тогда не будет мне прощения во веки веков! Не будет, люди мои дорогие! Не будет, не будет, не будет! Как мне быть, что делать, как поступить, кто скажет?!

               Человек в черном пальто рыдает. Мария и Нина Александровна удивленно смотрят на него.

(вдруг почти весело.) Ну, прощайте, милые дамы, прощайте… Не поминайте лихом… Прощайте. Авось свидимся как-нибудь. Спасибо за папироску. Я пойду, пойду… (Пауза, снова так же.) Муки… Муки… Какие муки я испытываю… Какие муки… Какие муки! Прощайте все! Прощайте! Мир оставляю, мир мой даю вам! Да не смущается сердце ваше и да не устрашайся! Прощайте! Прощайте! Ухожу!

               Идет по кладбищу, подходит к могилам, трясет оградки и умоляюще просит:

Вставайте! Ну, вставайте же! Хватит спать! Я – Иисус Христос! Вставайте! Все, все вставайте – палачи и жертвы! Все! Страшный суд идет! Страшный суд! Начинается страшный суд! Вставайте! Я – Иисус Христос! Вставайте же! Хватит спать! Мир оставляю, мир мой даю вам…

               Он исчезает в глубине кладбища. Мария села, закурила. Плюнула в сторону.
               Нина Александровна испуганно стоит у сосны.

МАРИЯ (смеется.) Да птфу в твои шары поганые! Как напугал, зараза, а?! Птфу! Ну, паразит, ну, паразит какой, а? Да птфу, птфу, птфу! Нет, ты только подумай, как напугал меня, а?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Господи, какой странный и страшный…

               Смотрят друг на друга, начали смеяться.

МАРИЯ. Да птфу, птфу на него, паразит такой!  Грех, конечно, над блаженными смеяться, но что же это такое, а? Пришел и перепугал ведь до смерти! Да птфу, птфу, птфу тебе!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (хихикает, села на скамеечку.) Что это он тут такое говорил? Вы что-нибудь поняли, нет?

МАРИЯ. Да буровил, бог знает чего! Все собрал, все. Да тьфу на тебя, паразит, как напугал…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Он сумасшедший, это ясно…

МАРИЯ. А ведь я его хотела попросить сначала-то, чтоб он мне тут помог подправить. Я там дерн видела хороший, ну, думала, с ним перетаскаем вдвоем. Поможет, думала… А у него – шарики за ролики! Заходи – никого дома нет! Тьфу! И про че только не собирал, а? До светопреставления мы дожили, стало быть, так? Ну-ну. Ну, паразит какой… (пауза.) Ладно. Посмеялись и хватит. Надо работать, могилу прибирать…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА (помолчала.) Скажите, а зачем вы это делаете? Ой, простите. Я понимаю: вы пришли попрощаться перед тем, как тут всё.… Понимаю, понимаю вас.

МАРИЯ. Что – всё?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Как? Вы разве ничего не знаете?

МАРИЯ. Да что, господи?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Ведь это кладбище… сносят. Да, да! Здесь будет парк. Потому что кладбище старое, в центре города к тому же. Мешает, понимаете? Об этом в газетах все время пишут.… Всех героев гражданской и Отечественной перезахоронят в одно место, в одну могилу… Да, да и гражданской и Отечественной. Это будет что-то вроде братской. К осени тут все уже должны закончить… Вы разве не знали? Странно.… Это называется: «Операция «Коммунар»…

               МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. (глухо.) Кому же это могилки мешают?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Я не знаю, кому конкретно.… Говорят, что кончился какой-то санитарный срок и потому положено могилы снести… Так говорят, так – положено…

МАРИЯ (резко.) На положено – наложено! (пауза.) Что же это, и в газетах такую погань пишут, да? Пишут, чтоб могилки снести, да?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Да, и в газетах… Вы знаете, может быть, оно и правильно… В посмотрите только: многие могилы неухожены, за ними некому смотреть, наблюдать, родственников многих умерших уже нет… Может быть, оно и правильно…

МАРИЯ. Нет! Нет! Не правильно! Что же, а так гулять нельзя – да? Да? Нельзя? Дорожки же есть – ходи, гуляй, дыши, кто тебе не дает, кто тебе мешает, ну? Ну кто?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (вздохнула.) Ну, подите, объясните это им… Ведь так решили не мы с вами, а люди повыше в должности, поумнее нас – в горисполкоме…

МАРИЯ. Ну и дурак ваш горисполком! Дурак! На бумаге решать – не мешки ворочать! Ах, твари, что задумали, а? Что задумали, ты только погляди на них, погляди?! А?! Ах, твари… Беспамятные люди, беспамятные… Твари…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Есть выход! Можно сделать перезахоронение! Так очень многие делают сейчас! Да! Можно взять и на новое кладбище перенести… останки…

МАРИЯ. Что? Ай, еще и интеллигентная женщина! Такую ерунду собираете, плетете! Как же это можно могилу рушить, а? Могилу отца, да? Как, ну?

               Села рядом с Ниной Александровной, очень долго молчит.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. А мой отец погиб на фронте… Где похоронен не знаю. Мне было восемнадцать лет в сорок первом… Господи! Как я ненавидела немцев! И после войны долгие годы не могла, никак не могла, не могла слышать их отвратительный язык! Мерзкий, лающий! Я понимаю, что эти немцы, сегодняшние, не виноваты ни в чем, но – что делать – если для нас, русских, с детства немецкий язык был ненавистен! А лет восемь-десять назад я ездила в Ригу, по путевке. Знаете, только-только вышла на пенсию, ну и решила – гульнуть, что ли! Ну вот… Нашу группу возили в Саласпилс, на экскурсию… Господи, слово-то какое: «экскурсия»! Разве можно э т о так назвать? Ну и вот… Я спросила тогда женщину-экскурсовода: «А немцы, когда бывают у вас – и западные немцы, и восточные, так вот – когда они бывают по туристическим путевкам, то они приезжают сюда, в Саласпилс?» И она мне ответила так, что у меня сердце сжалось: «Для туристических групп из Германии, - сказала она, - посещение Саласпилса обязательно. Это входит в программу их пребывания в нашей республике…» Понимаете? Для них это – обязательно! И мне стало их жаль. Они не виноваты, верно? На них просто лежит печать, память, проклятье предков. Они не отвечают за то, что сделали те немцы… Но им приходится нести эту ношу… Не отвечают!

МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. Да-а… Вот так вот… От них, от них все беды наши пошли, от них все беды… Да-а… У меня ведь все наперекосяк – с войны. Пятнадцать лет было – взяли из деревни в город, на оборонный завод. По набору… Мы тогда в деревне жили, не в городе… Ну, вот. Взяли на оборонный завод. А я бедовая была, гуляла с парнями напропалую, а по утрам просыпала… Раз – проспала, два – опоздала, а на третий раз – совсем не пошла на работу. (смеется.) А по закону военного времени за это – тюрьма без разговоров!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (в ужасе.) Вы были… в заключении?!

МАРИЯ. (спокойно.) Ага. Три раза сидела. А чего тут такого? Ленин сидел, Сталин сидел и я сидела тоже. За правду мы все сидели! Вот так вот. А за тот, первый раз, я на Сталина не в обиде. Нет. Он хороший был. Хороший, да! При нем вон какой порядок был везде!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. В газетах сейчас такое пишут…

МАРИЯ. Да сволочи же и пишут. Их у нас всегда хватало. Те пишут, кто ему подхалимничал тогда, кто при нем пикнуть не смел. А мне Сталин плохого ничего не сделал. Родных моих никого не посадили. Я – за дело сидела. Чего же обижаться? А вспомните, вспомните-ка, как при Сталине ждали каждого праздника, а? Он же к каждому празднику – подарок народу, понижение цен. В сорок восьмом карточки отменили, помните? Это после войны-то, а? А сейчас что? Война недавно прошла, что ли? Колбаса по талонам, масло – по талонам, сахар – тоже! Да эти суки, прости господи, воруют у народа, вот и по талонам все. А Сталин – для народа Сталин много сделал. Спросите у кого хочете. Старикам-то его не забыть, с ним жизнь прожили и умирать с ним. Ну, ладно. Тогда, в первый-то раз, я из тюряги сбежала! Ага! Ух, бедовая была! Документы украли у одной профуры, устроилась работать на вокзал, буфетчицей… работала. Проворовалась, конечно. Посадили снова.  (смеется.) Да-а, веселые были времена, есть чего вспомнить…

                МОЛЧАНИЕ.

(тихо.) Не дай бог вернуться туда, в те времена веселые… Не дай бог такого ни кому. В голодный год за мешок картошки не согласилась бы вернуться… Не дай бог ни кому такого веселья… Врагу не пожелаешь… Ни дай бог никому…

               Тишина. Из глубины кладбища появляются ПАРЕНЬ и ДЕВУШКА. Громко разговаривают, смеются.

ДЕВУШКА. Ну, стой, стой, не беги! Я грязи набрала в туфли… Тут лужи кругом… Куда ты меня тянешь?

ПАРЕНЬ. О, тут есть местечко – класс! Столик, скамеечки… Сядем, погреемся и все будет чики-чики!

ДЕВУШКА. Послушай ты, чики-чики! Неужели в другом месте нельзя было? (хохочет.)

               Увидела старух, остановилась.

ПАРЕНЬ. Здрасьте.

МАРИЯ. Привет. Чего надо тут, а?

ПАРЕНЬ. Вот тут скамеечка и столик…

МАРИЯ. Знаем. Что дальше?

ПАРЕНЬ. Если вы не возражаете, мы посидим, отдохнем чуть-чуть? Всего лишь несколько минут, можно?

ДЕВУШКА. (тихо.) Да пойдем отсюда, неудобно…

МАРИЯ. Садитесь, чего сделаешь с вами. Только не курите. Грех на кладбище курить.

ПАРЕНЬ. Не, не! Вы что? Мы порядок знаем! Ни в коем случае! Нинок, давай сюда!

       Уселись за стол, который стоит у могилы слева. Сидят, шепчутся, смеются.

       Парень накинул девушке на плечи пиджак.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (шепотом.) Ну зачем, зачем вы им разрешили? Смотрите, сколько у того стола бутылок, окурков? Они ходят сюда и гадят! Ходят и гадят! Вот такие как они – гадят! Ну зачем вы?… Они ведь все равно что-нибудь не так сделают! Зачем вы им разрешили?

МАРИЯ. А чего сделают? Молоды-и-и… Посмеются – дак не страшно… Ничего страшного. Они-то не знают, чья это могилка, а я – знаю. Вот и пусть попроведуют Зою-комсомолку. Галька-то далеко отсюда уехала, за могилой ухаживать некому и попроведовать  Зою некому…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Как вы сказали? Зоя-комсомолка?

МАРИЯ. Ну да. Так ее звали. Соседка наша бывшая, жила рядом с нами… Хорошая была женщина! До работы была жадная – страсть! Работала  всю жизнь, как скаженная. Вот ее так и называли – будто в честь той Зои… так до старости лет и звали. Я ее хоронила. Как сейчас помню. Зимой дело было. Гроб в могилу стали опускать, а веревка и порвалась вдруг…

ПАРЕНЬ. Бабушка!

МАРИЯ. Чего тебе, дедушка?

ПАРЕНЬ. Извините, у вас… Стаканчика у вас не найдется? Ну, случайно?

МАРИЯ. (помолчала.) Пить, что ли, будете?

ПАРЕНЬ. Да мы понемножку, по чуть-чуть! Можно? За упокой души, так сказать, а? (лихо перекрестился.)

МАРИЯ. У-у, позорник! За упокой, крестится еще! Еще и комсомолец, наверное, ага?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (шепотом.) Ведь я говорила, говорила вам, говорила!

МАРИЯ. Мне нальете?

ПАРЕНЬ. Об чем речь? Конечно.

               Мария порылась в сумке, достала стакан, протянула парню.

МАРИЯ. На! Уговорил, черт красноречивый!… Наливай, а то уйду…

ПАРЕНЬ. (хохочет.) Да вы, бабуся, веселый человек! Приятно познакомиться!

               Похохатывая, открыл бутылку зубами, наполнил стакан, протянул Марии. Та залпом выпила, вернула стакан.

МАРИЯ. (Нине Александровне.) Ежли не дашь ему стакана – в другое место пойдет, да отыщет все равно… Пусть уж, пусть. И я с ними заодно. А чего мне? На халявку и дуст – творог.

ДЕВУШКА. (шепотом.) У тебя есть чистый носовой платок? Дай мне, стакан протру, а то она какая-то…

               Оба задушевно хихикают.

ПАРЕНЬ. Ну, будет нам с тобой чего вспоминать!

ДЕВУШКА. С тобой не соскучишься! Вечно - приключения!

МАРИЯ. (жует, Нине Александровне.) По глазам вижу – наглый. Таких вот уважаю. Этот достанет все, что хочешь – хоть атомную бомбу. Не только стакан. Достанет обязательно… Ишь ты, какой Достоевский! (пауза.) про че это я говорила? А-а, про Зою. Ну вот. Хоронили Зою-комсомолку зимой. Опускали гроб в могилу и – видит бог, никто до похорон не пил, случайно все это вышло – оборвалась одна веревка и гроб бухнулся в могилу. На бок бухнулся… Крышка-то открылась и тело вывалилось… Как так заколотили крышку – я не знаю. Открылась вот. Рука у нее, у Зои-то, вот так (показала) подвернулась… Как заорут все да по кладбищу в рассыпную… Народ-то у нас дурной, забывает, что живых боятся надо, а не мертвых… все крестятся, орут.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Господи, какой ужас…

МАРИЯ. Ага, ужас. Ну вот. А Галька, дочь Зоина, так в обморок и упала вон там, возле могилы-то. А девка, вроде, не принцесса какая, к обморокам не привыкла… Да чего говорить – тут кто хочешь с ума сойдет!

               Парень что-то шепчет девушке на ухо.

ДЕВУШКА. (хохочет.) Ну не лезь, не лезь! Щекотно! Не смеши, не смеши меня! У меня морщины появятся, тушь потечет! Не лезь, сказала!

ПАРЕНЬ. Нет, слушай! Он и говорит, подберезовик-то мухомору: «Не знаю, говорит, найдут меня грибники или нет, а вот то, что кое-кто от них по харе сапогом получит – это точно!» (хохочут.)

МАРИЯ. (все так же медленно.) А я не трусливая была, жизнью колоченная… Да и сейчас такая же, чего говорить-то… В могилу спрыгнула, уложила Зою как следует да и говорю ей: «Ох, Зоинька, Зоинька! Всю жизнь маялась, мучилась, робила как дурная, да и похоронить-то тебя по-людски не можем…» Руки ей сложила, поцеловала еще раз, крышку поставила, крикнула, чтоб молоток мне подали, гвозди… Потом веревку кинули мне, вылезла…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Как это вы просто все рассказываете…

МАРИЯ. (улыбаясь.) А чего тут такого?… Ну, пошли потом на поминки. Выпили, посидели… Всем стыдно, стыдно-о-о было… Вышли потом на улицу, а мачеха мне…Ее Любовь Петровна зовут. Здоровая такая, не выробленная. Всю жизнь за тятиной спиной прожила, не работала… Ну вот. Вышли на улицу, а она мне и говорит да такое, что у меня аж сердце закололо: «Знаешь, говорит, Мария…» Меня Марией зовут…

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. А меня – Нина Александровна. Очень приятно.

МАРИЯ. Ага. Приятно. Говорит: «Знаешь, Мария, почему Зоя-то из гроба вывалилась? Знаешь? Потому, говорит, что она колдовка была! Так, говорит, в народе замечено!…»

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Господи!

МАРИЯ. Вот вам и господи! Сказала она так, а я еще и подумала: «Да чтоб тебе, падла ты колхозная, разорваться бы на этом месте! «Она – и смеет так о Зое говорить! О Зое! И кто? Она, она, сволочь! Эта… Зоя – колдовка, да? Тварь! Нашла колдовку, гадина!

               Мария достала «беломорину», закурила.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Нельзя, что вы! Нельзя!

МАРИЯ. А-а, плевать! Бог простит, он не обидчивый. Бог и не такое прощает, сами знаете. Ну вот. Язык-то у меня злой, глаз – глазливый. Утром гляжу: мачеха аж вся зеленая проснулась. Я ее спрашиваю: что, мол? А она мне шепчет, а у самой руки аж трясутся: «Всю, говорит, ночь Зоя мне снилась. Будто разговаривала со мной, корила меня, что так сказала про нее! Да будто так – наяву все было! Всю, говорит, ночь!…» Вот то-то и оно, думаю! То-то и оно! Есть бог на белом свете! Есть! Бог-то шельму метит! Бог все знает, бог все видит, все, все, все!…

               МОЛЧАНИЕ.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Вот они – люди. Какая мерзость! Видите, как они отвратительны! Я ненавижу людей! Никому, никому, никому не верю, ни единому человеку! Все продается и покупается! Самое ничтожное животное – человек! Сколько мне сделали они гадости! Как испортили жизнь! Поломали! Испохабили! Ненавижу их! Вот смотрите, перед вами яркий пример того, что они могут сделать, люди, как сломать человека! Я проработала на заводе почти тридцать лет, и все время на одном месте! Могла бы работать еще, у меня есть силы. А они, ничтожества, подонки – отправили меня на пенсию! На заслуженный отдых! Негодяи! Я отдавала работе все сердце! А они – заставили меня сидеть дома, в четырех стенах! Они страдать меня заставили! Они знали, как меня унизить, растоптать, уничтожить! А ведь у меня ничего нет, кроме работы, я одна на свете осталась! И ведь они прекрасно знали, что у меня нет ничего кроме работы, что я осталась одно на свете, они знали, как мне тяжело будет переносить одиночество! Изверги! Освободили место! Да им просто доставляет удовольствие видеть мучения другого человека! Говорят, надо умирать с чистым сердцем, не держать зла и обиды… Но я им простить не смогу! И не прощу! Никогда! Не смогу! Слышите? Не прощу! Ненавижу людей, ненавижу их!

МАРИЯ. (помолчала.) Мне бы ваши заботы и печали… Да люди-то, люди-то все в чем виноваты, что вас кто-то там обидел? Чего на всех-то крыситься?

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. (зло.) Что, скажете, вам они сделали много хорошего, да? Судя даже по вашему внешнему виду, этого не скажешь!

               МОЛЧАНИЕ.

МАРИЯ. Тра-та-та-туш-ки, тра-та-та… Разболталась я с тобой вот, некогда мне разговоры разговаривать, подруга милая… Работать надо… Да и тебе, небось, пора…

         Из глубины кладбища, сквозь оградки, пробираются двое. Один – высокий, в фуфайке, сапогах, с веревкой в руках. Другой – пониже и потолще, в длинном старом пальто для работы. Это кладбищенские рабочие, «могильщики».

ПЕРВЫЙ. (громко и радостно.) На это дело – любой согласится! Это верняк, понял ты или нет? Понял?

ВТОРОЙ. Любого нам не надо! Надо, чтобы мускулы были, чтобы – ого-го! Чтобы силушка была!

ПЕРВЫЙ. В нашем деле силушка особая не требуется! Главное – ум! А сила есть – ума не надо!

ВТОРОЙ. Э-э! Ум! Какой ум? Ум – проститутка, душа – девушка!

ПЕРВЫЙ. Не, о душе рано пока, ты че? Не ум, тогда стало быть, а смекалка! Памятник если большой – его мускулами не поднимешь. Тут надо как делали пирамиду Хеопса древние, понял? Слыхал про такую? Тут надо, как делали древние ебибтяне пирамиду Хеопса!

ВТОРОЙ. Ага, ага! Мы с тобой – ебибтяне! Похожи! Ага! Сильно смахиваем!

ПЕРВЫЙ. Во-во! Так вот, значит – смекалка! А найти охотников на это дело - пара пустяков!

                    Подошли к парню с девушкой. Парень на всякий случай спрятал бутылку в дипломат.

Вот хотя бы спроси у этого! Парень, э! Слышишь, студент? Э, ара! Отвлекись-ка!

ПАРЕНЬ. Что?

ПЕРВЫЙ (Второму). Вот щас проверим! (Парню.) Заработать не желаешь?

ПАРЕНЬ. Смотря как…

ПЕРВЫЙ. Вот возьмем тебя в бригаду! Работа не чижолая: бери больше, кидай дальше! От забора до обеда, понял? Бригаду мы сколачиваем, на днях начинаем! Видишь, могилки?

ПАРЕНЬ. Тут кругом могилки…

ПЕРВЫЙ. Э-э, ара! Тут надо разбираться, если хочешь в нашу бригаду! Одна могилка другой – рознь! Эта вот, с камнем которая, ее тяжелее тащить. Камень, то есть, тащить. А эта вот – просто крестик деревянный, видал? Его ножкой пнул и все дела! А цена и за то, и за  это – одна. И за то, и за это – семьдесят две копейки, понял?

ПАРЕНЬ. Это что же, в могильщики нанимаете?

ВТОРОЙ. Э, в могильщики! Не в могильщики! В стройотряд! В стройбригаду! Знаешь, что будет, если скрестить рыбу с волом? Хо! Будет бригада комтруда – работает как вол, молчит как рыба! Гы-гы-гы! Вот такая будет бригада, понял? Знаешь, какая будет бригада? Зыканская будет бригада!

                  Оба заржали, довольны до ушей.

ПАРЕНЬ (усмехается.) Не, не согласен!

ПЕРВЫЙ. А че? Семьдесят две копейки не нравятся, да? Дак ты не думай, не думай! Смотри, сколько тут всего, добра сколько – ого-го! (Обвел рукой вокруг себя). Мороз-воевода дозором обходит владенья свои! Понял? Гы-гы-гы!

ПАРЕНЬ. Не-е … Людям в глаза будет стыдно смотреть …

ВТОРОЙ. Видал? Говорил ведь я тебе? Говорил! Душа – девушка! Видишь, люди-то, а? (Вытер под носом).

ПЕРВЫЙ (обиделся). Да ты чё, ара? Не уважаешь, да? Такую бригаду сколотим – будь спок! (Тихо, парню на ухо). Видал, нет? (Показал золотое кольцо на пальце). Просекай, парень! Просекай, ара! Дело миллионами пахнет! Я-то тут не первый год тружусь, можно сказать, в поте лица и знаю это дело! А сейчас – самое золотое времечко! Люди один за другим идут, требуют перезахоронения. Понял? Они встанут в стороночку, а мы с Лешей могилку откапываем … Просекаешь поляну, нет? Не доходит …Знаешь, что там. В могилке-то? Ага, соображает, доходит … А? Тут ведь золотое дно, понял ара, меня или не понял?

ВТОРОЙ (хмыкнул). Золотое дно, ага … Ты чего это с первым встречным разбазарился-то? Пошли! Водка в голову ударила, что ли? Дак закусывать надо было! Пошли, пошли …

                  Пауза.

ДЕВУШКА. Фу, меня аж тошнить стало, как представила…

ПЕРВЫЙ. Ишь, воспитание! Деньги не пахнут, поняла ты или нет? Поняла ты это?

ДЕВУШКА. Ну чего вы к нам привязались? Чего? Идите! Что вам надо? Идите отсюда, надоели!

ПЕРВЫЙ. Ты мне не указывай! Не указывай тут! Это я могу тебя отсюда попросить! Вот! Че вы тут сидите, а? Какого хрена? Не положено! Не положено! (Парню.) А тебе, ара, дело говорю… Пожалеешь еще… Два удара – восемь дырок! Семьдесят две копейки, понял? Один раз стукнул – и твердой поступью к кассе! Вот так вот и все дела!

         Первый с силой ударил сапогом по кресту, который у столика и скамеечки.

         Парень и девушка испуганно вскочили. Крест накренился. Первый и второй хохочут. Мария, слушавшая разговор, закричала, кинулась к Первому, схватила его за шкирку, откинула в сторону.

         Встала, стоит, тяжело дышит.

ПЕРВЫЙ. Э! Тетка! Тетка! Ты че, дура, на людей кидаешься, а? Звезданулась, да? Звезданулась совсем?

МАРИЯ. Ах ты, Иуда… Урод, ноги в заднице… (тихо.) Иди, падаль, отсюда.… Иди.… Иди, говорю, или я задушу тебя сейчас вот этими самыми руками… Слышишь, ты, падаль?!!!

ПЕРВЫЙ. Ты, ты че, старуха? А? Оборзела совсем, да? Совсем уже? Ты че это меня в лужу кинула? А? Ты кто тут такая? А? Оборзела, да? Я тут хозяин, я тут делами занимаюсь, а ты гнида…

МАРИЯ. Уходи, говорю, или возьму грех на душу – порешу тебя тут же, на этом самом месте… Уходи, Иуда. Иуда ты такая! Слышишь, ты выродок?!!!

                        Мария схватила железный прут, валявшийся возле могилы, и с таким жутким воплем кинулась на обоих, что те разом исчезли.

ПЕРВЫЙ. Обоглели, обоглели совсем уже люди! (издалека, испуганно.) Убьет ведь такая, убьет! Ну, бичевка, откуда она только выпала! Ну, бичевка!… Пьянь вокзальная!… Стерва, падла ты такая!…

ВТОРОЙ. Да она из дурдома! Из дурдома она!… С Агафуровских дач сбежала! Точно! Оттуда!

                      Уходят.
                      Тишина.
                      У дальних могил появляется человек в черном пальто.
                      Трясет могилы и все так же умоляюще просит:

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Ну, вставайте! Пришел страшный суд! Пришел суд! Иисус с вами! Вставайте же! Хватит спать! Я пришел к вам! Иисус пришел к вам! Вставайте! Быстрее, все вставайте! Вставайте!…

                            Человек в черном пальто исчезает за деревьями. Мария тяжело дышит.
                            Подошла к кресту, принялась его устанавливать на место. Парень с девушкой стоят, не зная что делать.

ДЕВУШКА. (Испуганно, Марии.) Ну, люди, ну, люди… Ну надо же, какие все-таки люди…

МАРИЯ. (глухо, занимаясь делом.) И вы, друзья любезные, а ну пошли вон отсюда! Сей момент чтоб вашего духа не было здесь! Поклон да и вон!

ПАРЕНЬ. Да вы че это, тетенька, че это вы? Мы-то тут при чем? Вы чего это?

МАРИЯ. (кричит.) Вон, сказала я вам! Во-о-о-он!!! Или я… Быстро!!

ДЕВУШКА. Сумасшедшая какая-то… Кричит… Пошли отсюда давай… Быстро!

ПАРЕНЬ. Да подожди ты… Постой, Нина, погоди…

                        Ушла в глубину кладбища.
                        Тишина.
                        Нина Александровна неуверенно поднялась.
                        Мария установила крест, снова пошла к могиле отца.

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Я понимаю ваше состояние… Эти разговоры… Этот неприкрытый цинизм… Это, безусловно, больно для вас… Как они могут себе позволять такое надругательство… Ничтожества… Вот они, каковы люди… Вот она, подлость их! Скоты! Я ведь говорила вам, говорила… Вот у меня есть валидол, возьмите… Иначе вам будет плохо… А с сердцем шутить нельзя, ни в коем случае… Возьмите, возьмите!

МАРИЯ. (зло кричит.) Да что же это такое, детишкина мать?! Тебя тоже, что ли, прутом железным понужнуть, да?! А ну пошла отсюда вон, быстро! Все с тобой ясно! А ну – вон! Уйдите вы все, не поганьте вы мне душу, изверги! Во-о-он!!!

                           Нина Александровна, испуганно попятившись, что-то пробормотала, быстро ушла.
                           Тихо.
                           Поют птицы.
                           Мария села на скамеечку, провела по лицу рукой. Сидит, молчит.
                           Стукнула себя по колену рукой.

Гады! Гады! Гады! Чтоб вас! Гады!…

                             Достала папиросу, закурила.
                             Увидела сумку, оставленную Ниной Александровной.
                             Обернулась – не видит ли кто? Быстро пошарила в сумке.
                             Нашла кошелек. Сосчитала деньги.

(себе, тихо, радостно.) Ага… Ага… Вот тебе и добыча… Вот тебе и добыча…Вот, Мария Дмитриевна… Не было счастья, да несчастье подсобило… Спасибо тебе, девка. Ишь, пособничка Христова… Ага, семнадцать рублей с копейками… Ладно, ладно… бог простит…

                             Быстро прячет деньги на груди. Снова шарит в сумке.

Ишь, смотри-ка! Шийсят пять лет, а все пудреницу с собой таскает, а? Моромойка… Ишь ты, какая недовольная! Как же так, как же так, что за люди, как же так! А вот так – кверху каком… Да все вы одним миром помазаны, изверги, твари, все одинаковы…

                             Смотрит в зеркало, усмехается.

Ну-у… «Хороша я, хороша, плохо я одета! Никто замуж не берет девушку за ето…»

                            Быстро спрятала пудреницу в карман, захлопнула сумку, торопливо отошла чуть в сторону, закопала сумку в кучу мусора, забросала сверху прошлогодней листвой. Снова села, поправила волосы, улыбается.

Ну и вот… Ну вот… Ничего не видела, ничего не знаю… Я и управляюсь почти что… Всех гостей поразогнала, а теперь и оградкой займуся… (Тихо смеется, прикрывая рот ладошкой.) Боевая я девка! Боевая, ешкин свет! Только один раз рыкнула – всех сдуло ветром на фиг! Так-то с ними со всеми надо, так-то….

                        Принялась за оградку, красит ее.

(бормочет.) Ишь – ара, ара, ара!… Я тебе покажу, молгожару! Такую ару покажу, что плохо станет! Допрыгался, ханурик! Ишь, Ляо-Сяо, хуйвенбин! Щас, отдала я вам тятю, чтоб с землей сравняли, ага, щас! Да я тут жить все лето буду, а такого вам, гады, не позволю! Ишь, с землей сровнять! Семьдесят две копейки, ага! Ишь ты, ханурик какой выискался! Щас, ага!

                       Распрямилась, смотрит из-под руки вокруг себя.
                       Долго молчит.

Тихо как…

                       Помолчала, села. Достала деньги. Снова пересчитывает их, тихо улыбается.

Да-а, заработала ты, Мария Дмитриевна, заработала… В магазинчик после обеда сбегать можно… Давненько таких денег больших не держала в руках, давненько… Да, заработала ты…

                        Пошла к соседней могиле, подобрала возле нее три пустых бутылки.      
                        Постояла, помолчала.

      Ну, Зоинька, и от тебя мне на праздник – шийсят копеек… Прости уж ты меня, что допустила такое, чтоб эти уроды твой крестик нарушили… Прости уж ты меня… Завтра буду в честь Первого Мая выказывать и показывать свою солидарность в борьбе с народами всех стран. Выпью и тебя помяну, Зоинька… И после смерти, тебе покою нету… Затра помяну… (Вдруг вспомнила.) Ах ты, гад! Он же стакан унес… Стакан! Ну, паразит…

                         Бросилась к лавочке, схватила пальто, натянула его, поторопилась в ту сторону, куда ушел парень с девушкой. Очень долго никого нет. Только птицы поют. Наконец, пятясь спиной, выходит Мария, поворачивает лицо.
                        Она потрясена.

Да разве же можно так… ведь тут кругом люди! Все совсем стыд потеряли и совесть… Господи, господи, Иисусе Христе! В кусты залезли и давай… На кладбище прямо… Тут покойники… Ведь люди же они были, люди, люди … Господи, накажи их, разрази их гром, убей их, господи, убей …

                    Села, молчит.

ТЕМНОТА
ЗАНАВЕС
КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

 
 

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Кладбище на следующий день, первого мая. Могила отца Марии приведена в порядок. Мария сидит спиной к нам, смотрит куда-то вдаль. Издалека, едва слышно, раздаются звуки заканчивающейся демонстрации. Видимо, динамики, висящие где-то на столбах, транслируют передачу с площади.
Полдень. Голоса птиц.
На дальних могилах возятся люди, переговариваются. Их почти не видно. Мужчину в синем трико можно различить. Он орудует лопатой, подравнивает холмик, что-то напевает.

Из глубины кладбища, разглядывая надгробия, продираясь сквозь решето оградок, идут ГЕНКА, ТАМАРА, ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА, ВЕРА. Впереди всех бежит ТОЛЬКА, сын Веры и Генки.

ТОЛЬКА (радостно вопит, читая надписи на памятниках и надгробиях). «Летчик С.П.Гришин»! … «Артист Иван Кошкаров»! «Каретников Алексей Иванович»! … «Спи спокойно, дорогой сын!» «Всегда ты в наших сердцах!» «Елисеев Витя, 9 лет! Спи, дитя!» Ура-а-а! … «Жуков Николай»! Ура-а-а! Панишин Олежка, три годика», ура-а-а! Всегда для нас ты будешь примером в жизни, ура!!!!!!!! Сын и дочь!

ВЕРА. Чё орешь-то? Кому говорю? Чё орешь? Тут ведь тебе не демонстрация! Ну, слышишь? Кому я сказала?

ТОЛЬКА. «Николаенко Вика! Безмерна тяжесть утраты! Ура-а-а! Шапович Наталья, четыре годика, спи спокойно! Урара-а-а-а!

ВЕРА. Не бегай по лужам, сказала! Я кому говорю, ну?  Кому говорю, а? Ты слышишь, нет? Вот возьму хворостину, ну?!

Толька встал в лужу, нарочно барабанит ботинкам по воде, хохочет во всю глотку.

Ну, паразит какой вырос, есть в кого! Вот поймаю, надеру уши!

ТОЛЬКА (дразнит мать). Бе-бе-бе! Бе-бе-бе!

ТАМАРА (Любовь Петровне). Ой, какой ребенок у них дурной. А? Ну и воспитание, не знаю прямо что! Какой балованный ребенок, а?

ГЕНКА (поет). «На тот больфак … на пелеклесток … Тепель не надо больфе мне  спефить …»

              Генка не то шепелявит, не то картавит, какая-то каша у него во рту. Говорит он очень смешно, будто балуется, нарочно. Генке 45 лет. Лысоват. Немного выпил. В петлице у Генки красный бантик. Курит.

ВЕРА. Не кури тут! И не пой! Принял ведь уже где-то, паразит такой, принял?

ГЕНКА (обиженно). Да фто они, нюфают, фто ли? С вебятами в пвазник по вюмочке выпить низзя?

ВЕРА (передразнивает). В пвазник! По вюмочке! У тебя каждый день праздник! Остолоп ты, больше ты никто! Самый ты настоящий остолоп! За пацаном вон иди лучше смотри, пвазник!

            Вся компания остановилась у большого камня-надгробия. Толька убежал куда-то вперед, скрылся из глаз.

ТАМАРА (глядя на камень, завистливо). Смотрите, смотрите, а? Какая могила-а-а! Ну надо же, а? как хорошо-то, как богато-то! А? Я у нас на Кубани даже не видела такого никогда, а? Вы только посмотрите, мама, какие они тыщи вхлопали сюда, а?:

                     Подвинулась поближе, облокотилась на оградку.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Это недавно сделали. Раньше я не видела …

ВЕРА (читает) «Гершензон Н.А.» Смотрите-ка, молодой совсем был. Еврей, наверно. От того и тыщи такие вхлопали, понятное дело.

ГЕНКА. (вдруг рассердился). Да фто ты понимаеф? Как памятник хорофый – так сразу обязательно: еврей, да?!  Да фто вы все к евреям привязались, фто они вам сделали? Лиф бы фелофек был хорофый! Надоели! Одно и тофе! Мофетт, у него фамилия просто такая, а он, мофетт – бералус?! Поняла? Бе-ра-лус!

ВЕРА. Ага. Бералус. А я тогда – Пушкин. Как чё скажет, так хоть стой, хоть падай. Как в лужу пукнет. Вроде вот взрослый человек, а всяку всячину собирает, а?

ГЕНКА. Фё ты завелась?!

ВЕРА. Да нифё! Иди. (Толкнула гекнку легонько в спину). Иди давай. Чё вот встал посередь дороги, как столб, ну?

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Памятник-то выстроили зачем-то, а сейчас будут перетаскивать на другое место, на другое кладбище. Ведь ни сегодня-завтра бульдозеры подкатят. Или что, думаете – оставят тут такую дороговизну, такой красавец-памятник? Ага, как же …

ТАМАРА. Да нет, мама, конечно, не оставят. Нельзя такой оставлять. Ведь такой красивый, что вы! До невозможности какой красивый, да! Я вот столько лет на Кубани прожила, уж на что у нас люди по сравнению с вами богато живут, а такого памятника даже у нас сроду-роду я не видела. Ни разу! Ой, мама, хотела вам рассказать: как у нас на Кубани люди живут хорошо, как хорошо, если бы вызнали, как хорошо …

ВЕРА (перебивая). Ну, пойдемте, чего встали? Не могу вспомнить, где могилка папы …

ТАМАРА (продолжает, захлебывается). Как мы хорошо живем, мама, просто не высказать! Нет, тут у вас люди плохо живут, бедно, а там – там очень хорошо! Если бы вы знали, как мы хорошо живем!

ВЕРА (смотрит из-под руки вокруг). Ну, смотри, смотри, ведь назло, назло бегает по лужам, паразит, ну надо же, а? Ведь из гадства всё это делает, просто из гадства!

ТАМАРА. У нас на Кубани все так живут. Витя у меня работает на базе, а Саша. … Ой, мама, какой у меня Саша стал! Какой он хороший, какой человек умный вырос! Он ведь у меня работает в училище. Есть там одно такое … И работает Саша – завфилиалом …

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. В училище?

ТАМАРА (быстро). Да, да. В училище – завфилиалом. А потом …

ВЕРА Назад-то ты как? Самолетом?

ГЕНКА. «На тот больфак … на пелеклёсток …!

ТАМАРА. (усмехнулась, куснула губу). Самолетом, ага, самолетом. Ведь сейчас в поезде народу – не продыхнуть, с этими праздниками. Да и вообще – деньги у меня есть, атк что…

ВЕРА. Как это вышло, что Первое Мая и Родительский день вместе, сразу – не понимаю…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. На девятый день после Пасхи…

ТАМАРА, Это не проблема … Что же теперь, как другие делают, что ли? Каждую копейку считать, мелочиться? О-о-о-о! Не так уж мы мало получаем, чтобы мелочиться … Хорошо, хорошо, мама, живем … Витя у меня …

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. А билет?

ТАМАРА. Да куплю, куплю, это не проблема! Я же говорила вам, мама, говорила!

ВЕРА. А когда?

ТАМАРА. Завтра, завтра. (Быстро.) В семнадцать пятьдесят.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВН (вздохнула). Погостила бы …

ТАМАРА. Что вы, мама, что вы! Нельзя мне! На Кубани у нас по весне самая-пресамая работа! Просто прорва работы! У нас ведь и дом свой, остолбняк …

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Особняк?

ТАМАРА, Я и говорю: остолбняк. На столбах стоит, выстроен так. И остолбняк, и сад, и огород, мама, большой, двенадцать соток … Да, да, и сад у нас. Мама, есть! За всем нужен глаз да глаз! Ведь потом, осенью-то, всё окупится. Весь труд, базаром-то … Домой надо. Витя один не справится, ему помощь нужна, а как же иначе? Кто ему поможет? Ну, нет, ехать надо, быстрее ехать надо, а то как бы чего …

ВЕРА. Конечно, поезжай. Кофточки ты уже купила…

ТАМАРА. Ну, а как ты думала, Вера? Ведь дорогу-то надо как-то окупить, оправдать? Или что – впустую всё выкинуть, так, да? Так, по-твоему, да?

ВЕРА. Последний раз приходим к папе. Перезахоронение бы вот сделать хорошо.

ТАМАРА. У нас денег нет. Вера. У нас каждая копейка на счету. Всё идет в дело. Что же, о живых думать надо. Я бы с удовольствием, если бы через год, через два … А то прямо сразу, с бухты-барахты …

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. А у меня пенсия – сами знаете какая. Еле-еле концы с концами свожу …

ТАМАРА. А на книжке-то у вас, мама?

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. На какой книжке? На какой? Чего это ты? На какой книжке? На какой?

ВЕРА. Ну, мама, ну где могилка-то папина? Тут ведь где-то была? Где, ну?

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Да где-то тут … Давно я здесь не была. (Быстро). Тут еще вон всё перекорежили, ям нарыли, мусору столько – разве найдешь?

ТАМАРА. Да вот же, кажись, она, вот! Ну да!

               Подошли к могиле отца.
               Встали кучкой. Словно говорят своим видом: вот, мол, какие мы хорошие, видали, как мы помним нашего папочку, как мы его любим …
              Любовь Петровна поправила на шее газовую косынку, достала из сумочки тряпочку, принялась сморкаться, хлюпать носом.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. О-ох … О-ох … О-о-о-оох …. Митечка-а …. Родненьки-и-ий ты мо-о-ой …

Мария. Сидевшая к ним спиной, вдруг повернулась. Вытерла рот (она всё это время что-то ела). Радостно заулыбалась, разводит руками.

МАРИЯ (Громко). А уж, грешными делом, думала … Думала, что не придете, дорогие родственнички! Не придете, да не помянете нашего папашу, папаню! Думала, не придете вы, дорогие мои! Мать бы вашу за ногу, а? А тут вдруг слышу – разговаривают, ага! Ну, по разговору подумала – поблазнилось мне – будто это вчерашние могильщики говорят, у них такие же речи, похожие! Есть тут у меня друзья на кладбище, ну. Ну, думала, это они – идут ко мне за добавкой, мало я им вчера налила! Думала – ары! А это не ары! А это вы, дорогие мои! Припёрлися! Нарисовалися! Да как же жестоко я в вас ошибалася-то, а?!

                 Хохочет, любуясь произведенным эффектом.
                 Тамара, Вера и Любовь Петровна остолбенели.

О, как надгробия стоят! Как памятники! Только надписей не хватает – ху есть ху! И главное – ведь все же в сборе, а? Нет, ты только осмотри – надгробия, да и только! Нет, ты глянь, а? Скульптуры! Венеры! Мыслители! Жуков на коне!

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Ты? Ты откуда здесь?

МАРИЯ. Да я, я. Живая. Здоровая. А вы меня похоронили, нет? Вот какая вашалюбовь-то, недолговечная, ага. Вот и верь вам после всего этого. С глаз долой – из сердца вон, ага? А я живая. Только что вот с корабля-бля.

                      Пауза. Мария закурила, смеется.

ГЕНКА  Мавия! (Полез целоваться). Мавусенька! Здаствуй! Здодово! Мавия!

МАРИЯ. Здорово, здорово, Козлик. Ну, давай, рассказывай, сымая штаны – показывай.

ГЕНКА. Мавия, какой я вадый, фто ты фывая! Здоловая! А мне гововили, фто тыв помевла, нет? А тф – фывая! Надо фе, а?! Стоко лет тебя не видел! Леть пять, фто ли? А это ты! Вот! Надо фе!

                      Сел рядом с Марией, веселится.

Ну, надо фе, а? Нет, ну надо фе, а?!

МАРИЯ. Фывая, фывая, Козлик! Второй день сегодня буду на кладбище ночевать. Ну и ладно. И всё лето тут провживу, тятину могилку не дам порушить. Устрою вот забастовку. Что ли. Я приехала сюда помирать. Или вы хотите перезахоронение сделать? Перенести хотите могилку, нет? Молчат вот.

ГЕНКА (простодушно). Да фто ты, Мавия! Это знаеф, сколько денег надо – ого-го! Фто фе – мертвым все равно, нам надо о фывых думать, о фывых! Фто тепель сделаеф?

МАРИЯ. (глядя на Веру). Ишь, какой умный ты стал, Козлик, аж страшно. Сразу видно, чьи слова повторяешь – Веркины! Да я так и знала. Даже не сомневалась в этом. Нет, подумывала изредка: а вдруг совесть у них хоть маленько проснется… Не-ет, где там! Правильно, Генка, а сам бы ты до таких слов умных-разумных не додумался бы, нет, не додумался…

ГЕНКА. Нет! Сам!

МАРИЯ. (не слушая его). Ну так вот. Тут я и ночую. А чего мне? Рядом с тятей мне лучше, теплее… Родственников у меня в этом городе нет, дома своего тоже… У меня все родственники тут, вот тут! (Топнула ногой.) Вот я тяте, родственнику своему единственному на белом свете в честь родительского дня прибрала оградку, все теперь в полном порядке… Денег особых не имеется, но на банку краски наскребла…

                Мария с трудом поднялась, любовно погладила железную пирамидку. Только теперь сестра и Любовь Петровна заметили, что могилка ухожена – ни сучка, ни листика прошлогоднего.

(Любови Петровне.) Ну, что же вы, тетка, стоите? Проходите, прошу вас, садитесь, чего уж там? Места не заказаны, так что прошу! (Генке.) О, ну у тебя и фингал под глазом, а? Надо же! (хохочет.) Где вы брали такие отличные тени? В каком косметическом магазине? Скажите, пожалуйста?

ГЕНКА. Да это я на работе споткнулся…

МАРИЯ. Да не ври, не ври ты, ради бога… Мне-то чего баки заливать? Веерка саданула пару раз промеж глаз – вот и все дела! Погоди, погоди еще маленько. Она тебя когда-нибудь шабаркнет, что у тебя – обещаю! – кровавый понос, судороги и смерть! Летальный исход! Полетишь!

               Хохочет.

ГЕНКА. Ну ты даеф! Ну, даеф!…

МАРИЯ. Ага, смешной вы народ, таксисты…

               Любовь Петровна посмотрела на одну дочь, потом на другую. Как-то сжавшись, поправила газовую косынку на шее, закусила губу и начала говорить, обращаясь к памятнику.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Ну, здравствуй, мой миленький муженек! Здравствуй, мой Митечка!

МАРИЯ. Давай, Агаша, изба-то - ваша…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (не слушая.) Дорогой мой Митечка, радость моя разлюбезная, здравствуй!

МАРИЯ. Да на черта ему сдались твои приветы? (Достала из сумки чекушку водки.) Пришла, видите ли, с могилой прощаться… Да не ты ли, скажешь, раньше времени его в гроб свела? Чтоб работал, работал тебе, да деньги тебе, в кубышку твою таскал? Не ты ли, скажешь? Сидела на шее…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. («докладывает», не слушая.) Живем мы, Митечка, хорошо, помаленьку… Все у нас с тобой, слава богу, Митечка, в порядке все… Дети у нас с тобой хорошие, да. Умные, справедливые, честные… Вырастили мы их с тобой, Митечка, людьми сделали, не стыдно нам с тобой перед другими-то за наших детей… Нет, Митечка, не стыдно… Вот, могилку твою попроведовать пришли…

МАРИЯ. (открывает зубами бутылку.) Козлик, слышишь, нет? У тебя ложки нету?

ГЕНКА. (обиженно.) Мавия! Ну, фто ты все – Козлик да Козлик! Обиваеф! У меня фе имя есть – Геннадий! Ну? Фто ты в самом деле, как эта, ей богу, говолиф?

МАРИЯ. Ну, для кого-то ты и Геннадий, даже Васильевич, а для меня – уж извини! – Козлик. У тебя фамилия какая? Козлов? Вот, значит, ты и есть Козлик… Да ты не обижайся Генка, я ведь не со зла, щутя говорю, не обижайся… А Геннадием пусть тебя Вера Митреевна зовет, ага! Видишь. Как насупилась? Как мышь на крупу! (смеется.) Так есть у тебя ложка или нет?

ГЕНКА. Какая лофка, Мавия? Про фто ты говолиф?

МАРИЯ. Ну, стакан, стакан у тебя есть?

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (продолжает.) Вот Тамара к  тебе специально приехала, Митечка, на родительский день, с Кубани даже…

МАРИЯ. Ага, специально, тятя, специально! Уж я-то знаю! Лифчиков тут накупить, а потом там продать втридорога! (хохочет.)

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (продолжает.) Прилетела даже, Митечка! На самолете! Живет она, Митечка, хорошо, дети у нее хорошие, вот так!

МАРИЯ. Генка, а чего от тебя так воняет, как от пропастины какой, даже дышать не возможно?

ГЕНКА. (простодушно.) Да я фе, Мавия, на рыбзаводе работаю, вот и пропахло всё… Пропахло!

МАРИЯ. (смеется.) Нет, ты не так должен отвечать! Ты должен говорить вот так. Я тебя спрашиваю: «Чего это от тебя так воняет, пахнет?» А ты мне должен ответить так: «В душу дак навалил, потому и воняет!»

ГЕНКА. (смеется.) Ну ты скафеф!

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Сын у нее, Митечка, твой внук Сашечка, завфилилалом работает, трудится… Завфилилалом в училище, Митечка, вот так…

               Вера и Тамара молчат, поглядывают друг на друга.

МАРИЯ. Да нет же, тетка, нет! Нет! (хохочет.) Но завфилиалом, а доцент, завкафедрой! В ФЗУ! В ремесленном! Бери уж выше, чего там мелочится! Герои если уж – так всего Советского Союза, ну? (Генке.) Так нет у тебя, стало быть, стакана? Не носишь, что ли, с собой на демонстрацию?

ГЕНКА. (виновато.) Нету, Мавия… Не нофу…

МАРИЯ. (кричит соседям.) Эй вы! Слышите, нет? Ну-ка, быстро дали стакан!

              Мужчина в синем трико отложил лопату, которой он подравнивал холмик, хмыкнул, вытер руки, достал из сумки стакан и подал Марии. Та даже не встала.

МУЖЧИНА. (буркнул ЛЮБОВИ ПЕТРОВНЕ.) Здрасьте…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (быстро.) Здравствуйте, здравствуйте… (продолжает.) Да, Митечка, живет там Тамарочка хорошо, так, как никому не снилось, наверное… Очень хорошо живет, дай бог всем так жить, дай бог…

МАРИЯ. (вытирает стакан полой пальто.) Как пишут в романах – ее прорвало и понесло… А? (смеется.)

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. И огород у нее, Митечка, и сад, и… и остолбняк у нее есть, у нашей Томочки! У нашей Томочки! Так что, Митечка, дай бог каждому, как вот у нее!

МАРИЯ. Генка, знаешь, какое там у нашей Томочки хозяйство, нет? Ну-у! Сейчас расскажу, так ты даже и не поверишь! Ей богу! Мне жить негде было, так я жила у нее, пока не поперли оттуда, за развратный образ жизни! Месяц жила, а потом запила. Я вообще удивляюсь, как это наша Томочка от такой жизни еще не запила? От такой веселой жизни в петлю хочется. Это лет пять, кажись, назад было, что ли… Мне что – я перелетная птичка. Сегодня – здесь! Завтра – там! По морям-морям-морям-морям! Ну дак вот, слушай, какое там у нее хозяйство… Вот такой забор: три метра высоты и сантиметров двадцать ширины, а за забором на цепи знаешь, кто ходит? (хохочет.) Не, не кобель! Свинью они, борова на цепи держат, чтоб не сбежал! Понял теперь, какое хозяйство?

                Тамара дернулась.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. И Вера наша, Митечка, живет хорошо. Зарабатывает хорошо… Детей воспитывает с мужем, живут они дружно, мирно живут…

МАРИЯ. (продолжает.) «Ночь, луна, кусочек мыла, во дворе собака выла. Трактор в поле – дыр-дыр-дыр! Все мы боремся за мир!» Мирно, ага, живете, Генка? Молодец! Только скажи ты мне все-таки, где вы брали такие отличные тени? А? Поняла, поняла! Все поняла я! Продолжай в том же духе! Синяки только научилась гримировать, ага? Вот у меня пубреница есть, пуб-ре-ни-ца! Хочешь, подарок сделаю на Первое Мая для тебя? Хочешь?

ГЕНКА. Ну, ты скафеф!

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (повысила голос.) Одно у нас с тобой плохо, Митечка, одно! Дочку твою старшую не сделали человеком, да! Как ни старалась я, что я ни делала, но не смогла, Митечка! Мой дорогой, вот так вот! И не моя в том вина, Митечка, только не думай про меня плохо, не моя вина!

МАРИЯ. Постой, постой, Генка, постой. Сейчас про меня будут буровить. Ну-ка,  послушаем тетеньку, что она молоть нам сейчас станет, послушаем…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. (сорвала с шеи платок, взмахнула им, едва не кричит.) Пьет она, Митечка, пьет! Угла своего не имеет! Видишь, на кладбище даже стала ночевать! Совсем уже совесть потеряла! Слава богу, что дружков своих не привела сюда на кладбище! Дружков своих – шпану эту мерзкую, пьянь да рвань! Слава богу, что без дружков пришла сюда, явилася, слава богу!

МАРИЯ. Ага, без дружков. Все меня покинули, скоро я умру. Клизму мне поставили, да не в ту дыру… (смеется.) Вы, дорогие родственнички, всех дружков мне замените, всю рвань да пьянь… Вы их – стоите.

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Слышишь, Митечка, слышишь?!

МАРИЯ. (спокойно.) Да слышит он, слышит. Всё слышит, не ори давай…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Испохабилась, испаскудилась! И не моя это вина, Митечка, не моя! Сам ты ее знал, какая она непутевая, сам! Что я могла, я все для нее делала , да только нету толку, нету, нету, нету! Таскается из города в город, угла своего не имеет, Митечка! Пятьдесят семь лет уже ей, Митечка, старуха она уже, и такое творит! Видишь, что она такое говорит? Видишь, что она делает, Митечка?!

МАРИЯ. (хохочет.) Ну, теперь давай, скажи, что нету у тебя дочери, что отреклась ты от нее! Ну, давай, давай, я ведь всю твою программу наизусть знаю!

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Да, да, Митечка, правильно, правильно! Как была она мне неродная, так и осталась! И хоть виноватая я перед тобой, но нету у меня такой дочери, нету, отреклась я от нее! Позор от людей за такую дочь! Не нужна она мне, Митечка! Не нужна! И не обижайся на меня, родненький! Нету тут моей вины, нету, нету, нету!

               Плачет, вытирает слезы.

МАРИЯ. Генка, отгадай загадку…

ГЕНКА. Ну?

МАРИЯ. Дзынь-дзынь, мяв-мяв – это что такое?

ГЕНКА. (по-детски.) Не знаю. А фто?

МАРИЯ. Это трамвай переехал кошку. А теперь: дзынь-дзынь, гав-гав. Это что такое?

ГЕНКА. Ну, скафеф… Конечно, трамвай переехал собаку! Угадав, нет?

МАРИЯ. Не угадал снова. Это значит – мама пришла с работы. Домой пришла. Понял? Мама пришла с работы! А теперь последняя: гав-гав, бум-бум. Это что такое? Ну, отгадывай давай быстренько!

ГЕНКА. Не знаю, Мавия…

МАРИЯ. Э-эх, ты… Гав-гав, бум-бум – это значит: мама догавкалась. Понял?

                Засмеялась, встала, пошла вокруг могилы отца, посмотрела Любови Петровне в глаза, тихо:

Да, да, тетенька… Такой дочери, как я – у тебя нету. Не могло быть никогда. Не могло! Вот у тебя, тетка, дочери! Видишь? Ишь, стоят! Ишь, какие! Красавицы, как на подбор! Видишь, застыли? И привязывать меня даже не хотят! Не хотите? Ну какеть хотите! Видишь, Генка: честные, умные,  справедливые, рассудительные, завкафедрами обзавелись… А? Скоро у них и дочери и сыновья – в профессора вылезут! О, утрут нос всему миру! Гоголем пойдут по улице! О, будет дело! (пауза.) Только сомневаюсь что-то я, что людьми они будут… С вами-то людьми не становятся, нет, не станут… Не станут. Шибко сомневаюсь я! Боюсь, что кристаллов у них тут(постучала себя по голове) кристаллов у них не хватит… (Засмеялась, снова села.) Ну, давай, Генка, что мы все вокруг да около? Водка киснет! Понужай это дело!

               Генка выпил. Вера, наконец, сдвинулась с места, обошла вокруг могилы, прошипела:

ВЕРА. И жаргон-то у тебя какой-то воровской, ей богу… Аж слушать противно, что ты мелешь…

МАРИЯ. (спокойно.) Не под-гав-ки-вай! (Гене.) Ну, как пошла, а, шурин? Колом? Соколом? Легкой пташечкой?

ГЕНКА. Ну, ты даеф!

МАРИЯ. На вот, закуси. Пирожок с резиной. Или тебе, может, пирожок с дустом надо, а?

ГЕНКА. Ну, Мавия, смефвая ты, фестное слово!

МАРИЯ. Ага, смешная. Жизнь смешливая. Знаешь, Генка ты кто?

ГЕНКА. Кто?

МАРИЯ. Габитус потатор магнус. Понял или нет, че я сказала?

ГЕНКА. Не-ка, не понял…

МАРИЯ. Ну, какие твои годы! Запоминай, что я тебе скажу. «Габитус потатор магнус» - это значит: «Вид алкоголика большой!» Понял? Ну да ты что, учись! Я же медсестрой когда-то работала, двести лет назад, правда, это было, но помню.

ГЕНКА. Смефная ты, Мафия! А хочеф, я тебе анекдот расскажу? Смефной! Тофе! На даботе лебята лассказывали… Слуфай! Приходит Петька к Василию Ивановичу и говорит…

МАРИЯ. Стоп, Гена. Тебе не кажется, что впереди шлагбаум? Я анекдотов про Василия Ивановича слушать не люблю, понял? Захлопни варежку.

                 Налила себе в стакан. Встала.

Тятя, царствие тебе небесное! (Подняла голову к небу.) Ах ты, господи, как птички поют! Как поют, господи!… Скоро и я к тебе… Скоро… Сюда я приехала помирать… Один ты, тятя, был человеком на белом свете, что понимал меня, а это всё… А-а-а-а!

                Махнула рукой, выпила. Снова налила в стакан, уже остатки. Вылила их на могилку.

Выпей и ты, тятя, выпей… А то мне одной скучно…

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Ой-ей-ёй! Ой-ей-ёй!… Водку, водку хлещет, как мужик какой! Ой-ей-ёй! Тюремщица, тюремщица – одно слово, больше ничего про нее не скажешь!

               Плачет не то от бессилия, не то от злости.

МАРИЯ. Да, ты тюремщица. Ну и что же вам? Кому какое дело, а Ленин сидел, Сталин сидел и я тоже сидела за правду!

               Вера и Тамара хлюпают носами.

ТАМАРА. (злобно.) За какую ты там правду сидела? Что ты мелешь, что ты плетешь? Что ты болтаешь, бессовестная? Что ты имена великих людей треплешь попусту, хамка? Правду! Воровка ты, больше никто! Правду! За какую ты там правду сидела, что ты мелешь, что ты болтаешь?!

МАРИЯ. (тихо.) А это – уж не ваша печаль, за какую я правду сидела… Ясно? Подгавкиваете. Заткните хлеборезки. И молчать!

ГЕНКА. (вдруг крикнул.) Вот как я помву! Вот как помву я! Так похороните меня здесь! (топнул ногой.) Вот здесь и все! Рядом с отцом Вевиным хочу лежать и больфе нигде! Ясно вам? Зде-е-есь!

МАРИЯ. (спокойно, улыбается.) Ух ты, какой егозливый… Будто сей момент собрался помирать… Эх ты, Незнайка-погорелец… Закрыто кладбище уж. Да и не тут тебя надо хоронить. Козлик, не тут. А вон там, на выходе, возле свалки тебя похоронят. Веерка у нас добрая, она для тебя денег не пожалеет. Пойдет, снимет с книжки рублей десять или, еще того лучше, бутылки пустые сдаст и выдаст тебе на отоваривание… На твои похороны. Отблагодарит тебя за то, что ты ее из грязюки с двумя нагулянными детьми, замуж взял. От разных мужиков-то нагуляла детей, от разных. Ты знаешь это или нет, Козлик? Знаешь, знаешь…

ГЕНКА. (сурово.) Мавия! Не говори так! Я хоть и ховофо к тебе отнофусь, но… Смотви мне! (грозит пальцем.)

МАРИЯ. Ишь, набычился, а? Да не старайся, не получается… Веерка-то за все добро, которое ты ей сделал, пообломала тебе рога, пообломала… Хорошо Верка скалкой работает, молодец! Вон, фингалище какой под глазом!

ТАМАРА (кричит.) Ну хватит! Что ты себе позволяешь? В какую грязь ты нас топчешь?! Кто тебе дал право так поступать, так разговаривать со мной, с мамой, со всеми?! Кто-о-о-о?!

МАРИЯ. Да вы в грязи сидите, вас топтать нечего. Ишь,  заверещала…

ТАМАРА. Тут люди кругом, что они о нас подумают? Бессовестная, подлая тварь! Алкоголичка, алкашка, мразь, воровка, бичовка, пьянчужки кусок, ничтожество! Ты что же это, а? Пришла на могилу отца оскорбить его память, да? Черная душа! Душонка! Убирайся отсюда, ступай на свои вокзалы, они для тебя родным домом стали! Убирайся немедленно! Кому сказала?!!!

                 МОЛЧАНИЕ.
                 Мария встала, медленно пошла на Тамару.

МАРИЯ. (глухо.) Ты не трогай отца, не трогай…

                Мужчина в синем трико отложил лопату, стал наблюдать. Впрочем, он уже давно прислушивается к разговорам.

Отец – это мое… Я его памяти не оскорбила… Это вы! Вы! Вы! Отец – это мое. Не ваше. Вам он – и не был нужен. А у меня на свете больше ничего нет! Ничего и никого кроме этой могилы! А ну – вон все отсюда!!! Вон, кому я сказала?! Ну?!!!…

ВЕРА. (сквозь слезы.) Мария… (плачет.) До чего же ты, Мария, опустилась… Мария, опомнись, что ты делаешь? Опомнись, опомнись, что-о-о-о?!

МАРИЯ. Опустилась? Да, верно, опустилась… От того опустилась, что с вами разговариваю, что позволила вам сюда прийти, стервы. Я вам говорю – убирайтесь!

ТАМАРА. (твердо.) Нет, мы не уйдем! Никуда мы отсюда не уйдем! Нет, мы останемся!

МАРИЯ. Да-а-а?!!!

              Схватила железный прут у могилы.

Ну, я вам сейчас устрою братскую могилу…

              Замахнулась прутом, зарычала страшно. Тамара, Вера и Любовь Петровна вмиг исчезли – будто ветром сдуло. Встали на асфальтной дорожке, испуганно поправляют прически, платья, оглядываются.

ГЕНКА. (пьяно мотает головой.) Мавия! Мавусенька! Мавуся! Пвиходи ко мне в гости!

             Полез целоваться, но Мария, тяжело дыша, подтолкнула Генку в спину.

МАРИЯ. Давай-ка, иди и ты… Иди, иди, шурин разлюбезный… Иди, пока я и тебе не наподдавала… И тоже в гости приходи… (кричит.) На вокзале я живу! Второй этаж! Буду ждать!!!

             Генка, качаясь, пошел к дорожке. Закурил. Мария села на скамеечку, отвернулась.

ТАМАРА. (шепчет.) Я в милицию заявлю… Нельзя же так это оставлять, нельзя!

ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА. Ой, да какая тебе тут к черту милиция? Это тебе не на твоей Кубани вонючей! Да эта  милиция не хуже нас с тобой знает! Пошли быстро домой, а то перед людьми стыдно! Смотрите, как все зыркают! Пошли!

             Пошла первая и вскоре затерялась где-то среди оградок. Следом – Тамара. Генка полез целоваться к Вере.

ВЕРА. Да какого черта тебе-то надо?! Ведь нажрался, нажрался-таки к вечеру?! А?!

ГЕНКА. Ставуха! Мамочка! Ты фто ругаефся? Вева моя!

ВЕРА. (вдруг.) Гемофродит, вот ты кто! Гемофродит!

ГЕНКА. Фто?

ВЕРА. (постучала себя сначала по голове, потом ниже пояса.) Да у тебя что тут – что тут! Гемофродит! Вот ты кто!

               Зарыдала. Из кустов выскочил довольнехонький Толька.

ТОЛЬКА. Мамка! Папка! Смотрите, сколько я конфетов и пряников насобирал! Насобирал! О-о-о! Мне надавали вон сколько!

ВЕРА. Да чтоб вас всех разорвало бы! Надавала бы, надавала бы вам! Твари! Дома жрать нечего, что ли? Пошли отсюда быстро! Быстро пошли!

               Они уходят. Мария все так же неподвижно сидит на скамеечке. Из-за дерева появляется Нина Александровна. Долго не решается что-то сказать. Под ее ногой хрустнула ветка. Мария со злостью повернула заплаканное лицо.

МАРИЯ. Что тебе? Что тебе? Что?! Что?! Что?! Что?!

НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Простите… Я стала невольным свидетелем этой сцены… Я хочу успокоить вас как-то… Но я не знаю, что в таких случаях говорят…

              Мария ухнула, схватилась за голову руками. Потом бросилась в сторону, вырвала из кучи мусора сумочку, бросила ее Нине Александровне. Потом принялась кидать в ее сторону деньги, доставая их из карманов, пудреницу, еще что-то.

МАРИЯ. (кричит.) Да не нужна ты со своими успокоениями! Никто мне не нужен! Не нужны вы мне все! Без вас прожила жизнь, без вас! На, на, на, на, на! Забери! Забери, на, возьми, подавись! Да уйди ты отсюда, ради Христа! Уйди! Оставьте вы меня одну, оставьте! На, на, на! Уйди, прошу тебя! Дайте мне хоть помереть спокойно, помереть дайте и больше ничего! Жить, жить не давали, так дайте же помереть! Только помереть и больше ничего! Оставьте вы меня одну! Уйди, уйди, Христом богом прошу, молю тебя – уйди! Прошу! Уйдите вы все! Пожалейте вы хоть меня, немножко хоть пожалейте! Дайте мне только помереть, помереть дайте! Уйди, уйди, уйдите все! На, на, на, на, на!…

                Нина Александровна испуганно подняла сумочку, быстро ушла.
                На кладбище надвигаются сумерки. Люди ушли. Из глубины кладбища как призрак идет ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Он трясет ограды, поет что-то, кричит:

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ ПАЛЬТО. Вставайте-е-е! Страшный суд прише-е-ел! Вставайте-е-е! … Страшный су-у-уд! … Я – Иисус Христос! Вставайте! И вы, и вы вставайте! Вставайте все! Блаженны чистые духом, ибо они Бога узрят! Бога-а-а! … Вставайте! Палачи и жертвы, все вставайте!…Вставайте! Встаньте все перед лицом моим, я посмотрю вам в глаза! Вставайте! Иисус с вами! Я пришел к вам! Э-э-э-эй! Вставайте! Страшный суд пришел! Вставайте! Страшный суд приш-е-о-о-ол!!!…

                Мария стоит на коленях у могилы отца, обнимает ее, рыдает, стонет.
                Платок свалился с головы Марии, седые волосы её треплет ветер.

                Мария что-то кричит.
                Стало совсем темно.
                В глубине сцены весь спектакль стояла клетка с белыми голубями. Чья-то рука открыла клетку, и голуби взлетели над сценой и декорацией. Белых голубей хорошо видно в темноте. И слышно, как в тишине хлопают они крыльями.
                Хлопают, хлопают, хлопают…

ЗАНАВЕС.

КОНЕЦ


Свердловск, 1989 года