Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Симонов и Кузнецов

admin  — 14.11.16, 7:52 pm

новости
сохранить пьесу скачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

СИМОНОВ И КУЗНЕЦОВ

Пьеса в одном действии

Действующие лица:

КОЛЯ СИМОНОВ – 40 лет
ИЛЬЯ КУЗНЕЦОВ – 40 лет

В лесу, на заброшенной дороге.

Дождь идет.
В сосновом лесу на обочине дороги стоит старая машина «Жигули», «четвёрка».
Оба задних колеса в машине пробиты.
На багажник машины были сложены коробки с вещами. Много, жутко много.
Но вот – лопнули колеса, лопнули веревки, которыми были привязаны коробки, и всё развалилось, рухнуло в грязь. Полопалась, намокла под дождём упаковка и потому весь китайский люрекс, все тряпки, пальто и штаны, шубы и колготки, детские игрушки, тетради и фломастеры – всё, всё в грязи лежит.
Лес стоит справа и слева. Сосны шумят, мрачно на небе.
Рядом с машиной, мокрые, как мыши, стоят ИЛЬЯ КУЗНЕЦОВ - ему 40 лет и КОЛЯ СИМОНОВ – и ему 40 лет. Стоят, мокнут, руки на груди скрестили, трясутся от холода, молчат, не двигаются, дождь их поливает. А они и не собираются прятаться от дождя. На ногах у обоих сланцы, оба они в трениках с пузырями на коленках, в майках, в фуражках.
Стоят, молчат. Долго стоят.
Вот кончился дождь, последние капли упали в лужи.
Стоят Симонов и Кузнецов, стоят, к машине задами прижались, стоят, не двигаются, вдаль смотрят. Тихо после дождя, так тихо стало.
В машине радио работает, радио что-то про хорошую погоду бормочет. Но вот оно захлебнулось, заглохло – наверное, вода в радио попало: ведь все четыре двери в машину открыты. Потрещало радио и говорить перестало.
Птицы после дождя принялись петь в лесу. Солнце выглянуло.
А Симонов и Кузнецов всё так же стоят, не двигаются.
И, оказывается, это не дождь оставил на их лицах капельки, а это они оба плачут горькими слезами. Градом текут слезы по их лицам.
Плачут жутко. Рыдают. Молчат.
Симонов плачет. Кузнецов тоже плачет.
Наконец, Кузнецов вытер слезы, кулаком ударил по машине и сказал:

КУЗНЕЦОВ. Ну, вот кто, блин, виноват, а?!

И ответил ему вопросом Симонов:

СИМОНОВ. Ну, вот что, блин, делать, а?!

Помолчали.

КУЗНЕЦОВ. Ну, блин косой, ну за что это мне, блин косой, за что?!

СИМОНОВ. Да блин косой, да за что это мне, мне, блин косой, да за что?!

КУЗНЕЦОВ. Да ты-то тут при чем?! Мне теперь капец, капут, конец, кранты!

СИМОНОВ. Да тебе-то что, блин на фиг?! Это мне – кранты!

КУЗНЕЦОВ. А мне – нет? Мне – нет, да?

СИМОНОВ. Тебе – нет, да! А мне, мне, мне, мне, мне – да, да!

Молчание.
Плачут дальше.

КУЗНЕЦОВ. Машина – моя, денег на товар тоже я занимал, а ты – рабсила, я помочь тебя попросил дотащить, довезти, добраться!

СИМОНОВ. Ты же мне заплатить обещал! У меня же были планы на эти деньги! Я ж на эту подработку рассчитывал! Думал – халтурка подвернулась, денежки будут! Я ж купить мечтал, купить!

КУЗНЕЦОВ. Что ты купить мечтал, ментяра поганая?! Алкаш, сволочь! (Бьет по машине кулаком, а потом ногой). Что?! Вот, бери, лежит перед тобой, покупать не надо, бери всё, что лежит тут в грязи, всё, всё забирай, дарю!

СИМОНОВ. Ты ж мне денег обещал!

КУЗНЕЦОВ. Чем я тебе заплачу теперь, Симонов, друган?! До дома еще пятьсот километров, у меня было впритык на бензин, а теперь весь товар, который мы на рынке купили на оптовом, на оптовом на рынке - блин! - теперь в каше всё, в грязи лежит, вся упаковка лопнула, всему капут пришел! Не отмыть теперь, блин! Коля, тварь ты такая, да что ж ты так плохо на багажнике товар закрепил?!

СИМОНОВ. Илюша, друган, а мы не вместе с тобой закрепляли, нет?

КУЗНЕЦОВ. Ментяра ты позорная!

СИМОНОВ. А ты лавочник долбанный! Бизнесмен сраный! На меня валит! Ну, отвечай? Мы не вместе вязали, нет?! Не вместе?!

Молчание.
Долго молчат.
Коля обошёл машину со всех сторон, по колесам ногой стучит.

КУЗНЕЦОВ. Что ты по ней стучишь? Она что, поедет от того, что ты по ней постучишь? Что ты показываешь, что ты страшно в машинах разбираешься? Еще капот открой, туда загляни, подуй туда в мотор, постучи кулаком! Помогает! Давай, давай!

Молчание.

СИМОНОВ. Ладно, Кузнецов, не ной. Сейчас все ототрём, отмоем. Дождь вот прошёл. Подсушим, снова завяжем и - поедем …

КУЗНЕЦОВ. Да куда мы поедем? Оба колеса всмятку!

СИМОНОВ. Сейчас каким-нибудь мужичкам махнём, мужички помогут, дотащут, на верёвку возьмут, там где-нибудь отремонтируют …

КУЗНЕЦОВ. Мужичкам? Где-нибудь? Помогут? На верёвку? На какую на верёвку? Дай лучше мне верёвку, я пойду в лес – повешусь! Я вон на том сучке повешусь! На горькой осине!

СИМОНОВ. Ты ее попробуй сначала, чтоб и правда – горькая была, а то не по поговорке будет.

КУЗНЕЦОВ. Весело тебе?

СИМОНОВ. Тихо! Что ты истерикуешь? Сейчас подъедет кто-нибудь.

КУЗНЕЦОВ. Да тут не ездит никто, это ж видно! Дорога была травой заросшая! А ты, ты, ты, ты сказал – поехали в объезд, я дорогу тут знаю, тут короче будет, поехали! Быстрей докатим! И я поехал, я послушал, тебя, тебя, тебя, Симонов, послушал, скотина ты, скотина последняя!

СИМОНОВ. Конечно, тут короче. Я ж не знал, что тут на дороге борона лежит.

КУЗНЕЦОВ. Борона лежит! Вот именно: борона лежит! Куда ни пойду – лежит борона! На пути на моём борона лежит!

Сказал Кузнецов и снова зарыдал.
И правда: лежит на дороге возле машины борона. Огромная такая, вверх зубьями. Из-за неё и пробиты колеса у машины.

Вот откуда она тут, скажи? Ну, откуда?

СИМОНОВ. Ну, откуда – понятно. Бросили её доблестные сельские труженики то ли по весне, то ли по осени. Бросили на дороге. Пахали, пахали, сеяли да сеяли, а потом бросили, как зубья источились. Всё, как в России водится.

КУЗНЕЦОВ. А почему они её не сдали в металлолом?

СИМОНОВ. Потому что в России всего много. И металлолома в том числе.

КУЗНЕЦОВ. Вот именно. И меня много. Потому – сдохнуть надо.

СИМОНОВ. Тихо ты, сейчас придумаем что-нибудь. МЧС можно вызвать, например.

КУЗНЕЦОВ. Заткнись, Симонов! А может, они специально подложили на дорогу – так, из гадства? Ну? Да что я спрашиваю? Конечно, специально.

СИМОНОВ. Не специально. Просто забыли, потеряли. Надо верить в людей.

КУЗНЕЦОВ. Заткнись, Симонов!

СИМОНОВ. Ладно, Кузнецов. Может и так. Соглашаюсь. Бывает и такое. Народ всякий бывает.

Кузнецов по бороне ногой стукнул.

КУЗНЕЦОВ. Сволочи! Твари, а не сельские труженики! Специально подложили! Кругом борона! Борона кругом! Куда не посмотри, куда не пойди – на штырь нарвешься, смерть тебе, капут! Да что за невезуха такая, Симонов?!

СИМОНОВ. Ну, что ж теперь делать. Такая вот невезуха, Кузнецов.

Молчание.

Сейчас что-нибудь придумаем. Что ж теперь слёзы лить? Поплакали и хватит.

КУЗНЕЦОВ. Не хватит!

Кузнецов сел в грязь, грязью лицо мажет, рыдает.

Сдохну тут, сдохну сейчас … Сердце разорвется сейчас … Это ты, ты всё. Ты виноват!

СИМОНОВ. Конечно, я. Нашёл крайнего.

КУЗНЕЦОВ. Да что за невезуха мне такая, да за что, за что, Господи?! Руки есть, голова есть, здоров, как бык, рву жилы, чтобы семью кормить, чтобы всё было по-людски, чтобы не хуже, чем у всех! И что?! Колгочусь, колгочусь, всё чего-то хочу путное сделать, а почему не выходит, почему?! Почему опять, как каждый раз, а? Всё лопнуло, крякнуло, накрылось опять! В дорогу собирался, деньги собрал, всё было удачно! На рынок приехали во время, купили по дешевке всё, поехали назад засветло, думал – успеем к ночи, еще и телевизор посмотрю под пивко. Думал, эти пятьсот кэмэ за семь или за пять часов прогоним - и дома, дома! И что? А ничего! Не мечтай, Кузнецов, никогда ни о чём не мечтай. Живи в говне, как жил раньше.

СИМОНОВ. Тихо, успокойся.

КУЗНЕЦОВ. И что теперь? Теперь опять надо деньги искать на прожитьё, опять Наташка будет втихомолку плакать. Знаешь, как это страшно? Я её вчера ночью обнял, а у неё всё лицо мокрое от слез! Плачет, бедная. Молчит, лямку тянет, плачет. Днём - на кухне и по ночам - в кровати.

СИМОНОВ. Плачет она. А что плакать? Слезами горю не поможешь.

КУЗНЕЦОВ. Опять ребенку игрушку не купи, опять нищета, опять картошка без сала всю зиму, без сала, без масла, на воде! Опять не знаешь, что ребенку сказать, когда он поганый чупа-чупс просит. А он просит, просит! А ты не знаешь, как ему, маленькому, сказать, что папка твой козёл и свинья, сидит без копейки, ходит, побирается! Слушай, Симонов, я ведь взрослый мужик, не могу ему эту мелочь купить, у меня денег нет! И я объяснить ему не могу, что значит – нет денег! Ну, нету денег, понимаешь! Нету! И не будет никогда! Симонов, Симонов, Симонов, что мне делать?! Ну, что мне делать, ну скажи, блин косой, скажи?! Ну, кто-то мне скажет или нет?!

Молчание.

СИМОНОВ. Не ной. Выкарабкаемся. Давай, не сиди, складывай, складывай давай назад всё, завяжем узлом, перетянем покрепче, в машину залезем и ждать будем попутку, давай. Не бывает безвыходных положений.

КУЗНЕЦОВ. Бывает. Вот, смотри на меня – бывает.

СИМОНОВ. Нет. Не бывает. Давай, складывай.

КУЗНЕЦОВ. Да что – складывай? Если колеса менять, то наоборот надо всё вытащить из машины, чтобы она пустая была! А зачем? У меня запаска - одно колесо единственное. А их четыре пробито!

СИМОНОВ. Ну, давай, на обочину переложим, перетянем, давай, там палатку сделаем, шалашик сделаем, что ли, какой - из веток сосновых, что ли. Сложим там и сядем рядом, костер разведем, погреемся, обсушимся, давай …

КУЗНЕЦОВ. Не буду ничего провались всё. Пусть так всё и лежит в грязи. Не буду. Ничего не буду делать. Сяду и буду сидеть.

КУЗНЕЦОВ. Заткнись! Что я Наташке скажу, как я ей в глаза в ее больные посмотрю?!

СИМОНОВ. Скажешь, я плохо перетянул веревку. Скажешь – я виноват.

КУЗНЕЦОВ. Да какая ей разница, что делать и кто виноват?! Она скажет – где деньги? И что скажу? Она скажет – где товар? И что я скажу.

СИМОНОВ. Да вот он, товар. Не всё же испортилось. Что-то еще и осталось. Сдашь в магазины и назад деньги вернешь. Тихо, сказал. Сейчас всё сложим, ототрём, в машине переночуем, а утром придумаем что. По карте посмотрим – может, есть село какое рядом. Я схожу, договорюсь.

КУЗНЕЦОВ. Нету тут никакого села.

СИМОНОВ. Должно быть. Лесники, грибники, маньяки-педофилы где-то всё равно рядом блуждают. Не может быть, чтобы не было никого. Давай, таскай в лес, под ту вон сосну, там посуше будет.

КУЗНЕЦОВ. Ты не видишь – там болото, кочки, утки плавают? Комары там родятся, ива свесилась, там по горло, не видишь?

СИМОНОВ. Ну, в другое место, давай, потащим. Постираем, ототрем, раз вода близко. Всё ведь можно состирнуть, погладить …

КУЗНЕЦОВ. И сдать в церковь нищим? Не возьмут такое, оно всё с люрексом китайским, не надо им такое.

СИМОНОВ. Смотри, Кузнецов, дождь кончился. Сейчас подсохнет. Сейчас - солнце. Сейчас будет небо голубое. Сейчас какая-нибудь машинка из-за поворота выедет и помогут. И поедем до дому. И забудешь ты это происшествие, а завтра будешь уже смеяться, вспоминая. А на веревку, которой хотел задавиться, корову привяжешь, поведешь ее в поле, сядешь, в небо посмотришь и подумаешь, Кузнецов: хорошо жить, зараза!

КУЗНЕЦОВ. Хватит тебе, Симонов.

СИМОНОВ. Не хватит, Кузнецов. Хорошо жить,ну? Мужички на дороге всегда помогают друг друга, ну? Неужели, думаешь, проедет, попылит и смоется? Нет, так не бывает. Есть шоферское братство. Остановится. Все сделает.

КУЗНЕЦОВ. Отвали.

СИМОНОВ. Кузнецов, садись сюда. Обсохнем.

Симонов сложил картон в кучку, взял за плечи Кузнецова, усадил его на эту горку.

Сиди тут. Вот я тебя сейчас, пока минут пятнадцать-двадцать мужичков на машинке нету, я тебя повеселю.

КУЗНЕЦОВ. Отстань.

СИМОНОВ. Сиди, сказал. Смотри, что я пацану своему купил. Видишь?

Симонов пошел в машину, порылся в свертках, достал пакет какой-то, принес, сел на коробку рядом с Кузнецовым, достает из пакета кукол и на коленях раскладывает.

Смотри, что у меня, а? (Смеётся). Кукольный театр! Вот это - репка! Смотри, вот это – Дедка! Видишь, какой курносый? Видать, самогонку гонит в сараюхе, тайком, крадчи от бабки, видишь?

КУЗНЕЦОВ. Отстань.

СИМОНОВ. Видишь? А вот это – Бабка! Тоже, поди, понужает почем зря винишко! Видишь, какой у нее нос красный? А вот – Внучка! Видать, на трассе подрабатывает, гляди, какая у нее коса русая, до пят, и платье такое вольное сильно!

КУЗНЕЦОВ (улыбается сквозь слезы). Да отвали ты.

СИМОНОВ. Смотри, смотри, а это – Жучка! Хорошо ее кормят, не жучат! А это – кошка Машка! Тоже, видать, не сильно мышами питается, ждет со стола объедков, колбасы «Докторской». А вот это самая главная – Мышка! Главная помощница!

КУЗНЕЦОВ. Надоел.

СИМОНОВ. Ну, не буду.

Симонов сложил кукол в пакет. Сидят, молчат.
Птицы в лесу поют.

КУЗНЕЦОВ. Ну и что ты их спрятал? Что там дальше?

СИМОНОВ. Ты ж недоволен.

КУЗНЕЦОВ. Доволен я. Показывай. (Берет кукол в руки). Это сколько стоит? У тебя же денег ни копейки не было, как мы сюда ехали? Ты где денег взял, Кузнецов?

СИМОНОВ. Ну, как не было. Было немножко. Завалилось в подкладку.

КУЗНЕЦОВ. А я его кормил на остановках, думал – совсем нищий. А он своему сыночку покупает целый кукольный театр.

СИМОНОВ. Да это стоило – три копейки.

КУЗНЕЦОВ. Рассказывай, ага. Когда ты это успел купить? Почему я не видел?

СИМОНОВ. Говорю: завалилось в подкладку.

КУЗНЕЦОВ. Внучка твоя точно на проститутку похожа. А Мышкой – посуду мыли.

СИМОНОВ. Не завидуй.

КУЗНЕЦОВ. Не завидую я.

СИМОНОВ. Хочешь, признаюсь?

КУЗНЕЦОВ. Что?

СИМОНОВ. Я всю жизнь мечтал такое купить. Сегодня  как увидел это на рынке – всё, думал, с ума сойду. Я ведь не сыну купил, а себе.

КУЗНЕЦОВ. Дурак.

СИМОНОВ. Ну, дурак. У меня какие радости?

КУЗНЕЦОВ. Ну и что ты с этим делать будешь?

СИМОНОВ. Играть.

КУЗНЕЦОВ. Дурак и не лечится.

СИМОНОВ. Вот, смотри, какая история.

КУЗНЕЦОВ. Да отстань.

СИМОНОВ. Смотри, смотри. Можно разные истории придумать. Вот, первая. Смотри!

КУЗНЕЦОВ. Отстань.

СИМОНОВ. Слушай. (Надел на руку куклу, играет с нею). Вот, пришла Бабка на огород. Туда-сюда глазами зырк-зырк! – не выросло ничего. А откуда оно могло вырасти, баушка, если ты не садила ничего? Только вот в углу у навозной кучи выросла репка. Выросла она потому, что птичка семечко съела и какнула его тут вот, возле навозной кучи. Вот и выросла репка. Это голос такой говорит, с неба. От автора! Ну вот. А поскольку репку не поливали, не ухаживали за ней, нитратами не травили, то и выросла она на говне большая-пребольшая! Как гриб за баней выросла! И растет, питается! И говорит радостно себе: «Мы в говне родились, в говне помрем!» И машет, машет листочками солнцу. А Бабка уже очки напялила на нос, туда-сюда шарами зырк-зырк, видит – ба! Репа! Ни хера себе! Репища такая! Елда до неба! Жри, не хочу! Бабка давай скакать, плясать, прыгать, радоваться! Чуть ногу в борозде не сломала, чуть пятку на бороне не пробила! Но жива осталась, сопли вытерла, об подол пальцы вышоркала, давай репку тянуть. Тянет и думает: сожру одна. Порежу ее, браги наставлю и халкать буду всю зиму брагу, Деду не дам.

КУЗНЕЦОВ. Симонов, ты дурак.

СИМОНОВ. Конечно, Кузнецов, дурак. Ну и что? Слушай дальше. Это же только начало, слушай дальше. Кричит бабка деду: «Ты, косорылый! Иди, помоги!». Дед прибежал, от счастья чуть в штаны не наложил! Давай за бабку, схватился, тянут, тянут – вытянуть не могут. Изматерились все, а не могут!

КУЗНЕЦОВ. Дурак. Ты ребёнку своему тоже так рассказываешь?

СИМОНОВ. Хуже. Пусть образовывается. Слушай дальше! Зовут они внучку. Внучка с трассы бежит, кинула дальнобойщика, к которому подсесть хотела и в Москву свалить, потому что жрать охота, чешется всё к тому же. Ну, короче, кинуть бабку с дедкой решила, толку-то нету от них, не кормят, суки старые, а наоборот – она их кормить должна!

КУЗНЕЦОВ. Не всё, Симонов, хватит. (Смеется).

СИМОНОВ. Стой! Прибежала эта блядина с трассы, давай тянуть их всех с репкой, ругается матом: «Мать-перемать, ой, как вы меня достали, козлы вонючие, старые! Ты, дед, говнюк, ты, бабка, засранка! Ой, достали! Дайте, потяну!». А репку тянуть – это ж не на трассе работать плечевой! Ну, вот. Внучка губы давай квасить: «Ой, как вы меня достали, вонючки деревенские! Дайте потяну! Я умею!». А кого там, у самой полшестого, не тянется, устала работать плечевой, с дальнобойщиками трудиться-то напряжно, еле дышит! Употела вся, а не может. Внучка под городскую молотит, у нее стринги из-под юбки выглядывают, стринги со стразами Сваровски из Китая, вся на цырлах! «Умотейшен с вами!»  - говорит! «Полный умотейшен!»

КУЗНЕЦОВ. Хватит. (Хохочет, слезы вытирает).

СИМОНОВ. Стой, слушай, что дальше было! Зовут они жучку. Та бежит от кобелей, к родне, к родным! «А-а, мать вашу так, говорит, никто не работает, одна я роблю и роблю! Никто не умеет, я одна жучусь!». Ну, давай их тащить. Тащит – не может! Дед на бабку давай орать: «Да ты чё, старая, коза, в Москву не ездят поезда, давай, шевели оковалками, нестроевая! Тащи, мухомор старый!».

КУЗНЕЦОВ. Хорош. Не смешно. Плакать охота.

СИМОНОВ. Тиха! Ну вот. Тут жучка прибежала, втюхалась между этим сексодромом, дышит тяжко – ха! ха! ха! – давай внучку тянуть, тащит. Ну, будто тащит, а на деле – сексом занимается, прижалась к Внучке и тихонько ее потряхивает эдак вот!

КУЗНЕЦОВ. Симонов, заткнись! (Хохочет).

СИМОНОВ. Тут мышка, серь, пройда, говном питается, репки захотела, прибежала, за жучку дернула и – на тебе! Вот тебе и репка! Вылезла на белый свет, лежит, отдохивается на боку, в борозде, да борону вспоминает …

КУЗНЕЦОВ. А что это она борону вспоминает?

СИМОНОВ. Потому что, когда она росла, знаешь, сколько раз по ней борона проехала? Почву взрыхливала, знаешь, сколько раз?

КУЗНЕЦОВ. Ты же говорил, за ней не ухаживали, что она как гриб за баней выросла?

СИМОНОВ. Ну, немножко ухаживали. Все помаленьку. По ночам. Чтоб не видно было. Возьмут и бороной проедут по ней. На всякий случай. А вдруг вырастет?

Молчание.

КУЗНЕЦОВ. Ты на что намекаешь, Симонов?

СИМОНОВ. Ни на что я не намекаю, Кузнецов.

КУЗНЕЦОВ. То есть, вырасти чтобы, надо, чтоб по тебе борона сто раз проехала?

СИМОНОВ. Ну, может.

КУЗНЕЦОВ. Философ ты, Симонов.

СИМОНОВ. Наверное, Кузнецов.

Молчание.

КУЗНЕЦОВ. Зачем ты такую матерную игру ребенку купил?

СИМОНОВ. С чего она матерная? Это ведь смотря как посмотреть. Смотря как в ней играть, смотря с какой стороны.

КУЗНЕЦОВ. Ну да. Павлику шесть лет, а он какой-то порнофильм купил ему.

СИМОНОВ. Дак я ж тебе взрослый вариант рассказывал.

КУЗНЕЦОВ. Дурак ты, Симонов, идиот. Чешую гонишь.

СИМОНОВ. Я ж тебе настроение поднимаю, веселю тебя.

КУЗНЕЦОВ. Ну, весели дальше.

СИМОНОВ. Пока перерыв, антракт в театре. Можно сходить в буфет и коньячку выпить.

Достал из-за пазухи фляжку с коньяком. Сам выпил, Кузнецову дал. И тот выпил.

КУЗНЕЦОВ. А это у тебя откуда?

СИМОНОВ. Запас не чешет. Вовремя ведь? И бутербродик есть, закуси вот. Правда, только хлеб с маслом, простенький, но всё равно.

Достал из кармана завернутый в бумагу бутерброд, разломил напополам, разделил по-братски. Сидят, жуют.
Молчание. Поют птицы. Светит солнце. Тихо-тихо на дороге.

КУЗНЕЦОВ. Я после армии думал, никогда в жизни не наемся масла. Таким вкусным Вт армии было масло, такое настоящее. Такой маленький кусочек, кругляшочек, его давали утром и вечером. Пришел из армии, две недели масла пожрал вдоволь дома и что-то расхотелось. В армии я был масларем несколько раз. Все хотели. Все хотели работать в хлеборезке. Там – хлеб и масло. Масло привозили большими килограммов по пятьдесят квадратными кусками и нужно было дождаться, когда оно немного растает и потом вонзаться в него таким приборчиком, который делал маленькие круглые пайки. А приборчик этот был похож на такой продолговатый спецпредмет: ударишь в масло, вынешь этот предмет, нажмешь на кнопку и круглый кусочек выпадет. И так – тысячу раз. На весь полк. Да что тебе рассказывать, ты в армии не служил.

СИМОНОВ. Нет, не служил. И слава Богу.

КУЗНЕЦОВ. Пайки надо было занижать, чтоб сержантам оставалось масло, ну вот, и внутрь этого приборчика накручивали такую бечевку, очень тоненькую. И тогда от пайки, которая была, скажем, 20 грамм, забиралось грамма два-три. А иначе нельзя было: заставляли так. Надо было «дедам» масло, они приходили, отрезали ломоть от общего куска и – вперед. И «прапора» некоторые тоже так делали. Однажды надо было ехать на какие-то сборы летние, мы с командиром поехали в город, ночью, прицепили к нашей машине бочку с квасом, она там стояла посреди города и увезли. Квас выпили, бочку перекрасили в зеленый защитный цвет, налили туда воды или каши – уж не помню, и всё – наша бочка теперь, поехали с ней на ученья. Это называлось солдатская смекалка.

СИМОНОВ. Ворьё.

КУЗНЕЦОВ. Что я тебе рассказываю? Самое счастливое время было у меня в армии. Хоть человеком себя считал. Когда стал сержантом, так всех дрючил.

СИМОНОВ. За что?

КУЗНЕЦОВ. Потому что меня дрючили.

СИМОНОВ. Дурак.

КУЗНЕЦОВ. Чего?

СИМОНОВ. Чего слышал.

КУЗНЕЦОВ. Ну, мы же не сами это делали  - и с маслом, и с бочкой, и с прочим всем, а нам начальство приказывало. Такие были нравы.

СИМОНОВ. Я ж говорю: дурак.

Молчат. В машине вдруг радио заиграло веселую музыку.

КУЗНЕЦОВ. Что это?

СИМОНОВ. Ну, вот и музыка появилась! Просохло всё, контакты подсохли и песни заигрались! Теперь еще веселее будет! Я тебе сейчас индийский фильм покажу!

Молчание. Разрывает упаковки, какие-то блестящие тряпки на себя напяливает, прыгает по лужам.

КУЗНЕЦОВ. Молодец. А меня дураком называет, Симонов.

СИМОНОВ. А что, не смешно? Нет?

Сел, сидит, дышит тяжело.

Я ему – кукольный театр, я ему – танцую тут.

КУЗНЕЦОВ. А с чего это ты передо мной танцуешь? Думаешь, вину свою загладишь? Нет. Ты, Симонов, тварь, ты, пока я в армии был, у меня девушку увел.

СИМОНОВ. Я ж не виноват, что она меня полюбила.

КУЗНЕЦОВ. Кого?

СИМОНОВ. Тварь ты, Кузнецов.

КУЗНЕЦОВ. И правда, что это я перед тобой прыгаю? Так тебе и надо, твоему сраному бизнесу, Симонов. Столько лет прошло, а он всё камень за пазухой держит. Ну, полюбила она меня, непонятно? Мы с тобой сто раз на эту тему говорили, мы сто бутылок на эту тему выпили и разобрались! Мы с тобой дрались! Мы с тобой мирились! Сколько можно еще? Что тебе опять сызнова да ладом? Раз жизнь так устроилась, что мы живем огород в огород, а по нему борона гоняет туда-сюда? Уехать мне надо? Не уеду! Тебе надо уехать? Уезжай!

СИМОНОВ. Не уеду!

КУЗНЕЦОВ. Ну, а что опять?

СИМОНОВ. Я ж тебе нет-нет да найду приработок, заработок, зову тебя подработать то туда, то сюда …

КУЗНЕЦОВ. Ментяра ты позорный, выгнали тебя из ментовки, запился. Ты давай в купцы переделываться. А не получается!

СИМОНОВ. А тебе завидно?

КУЗНЕЦОВ. Да прямо.

СИМОНОВ. Я из-за нее пил!

КУЗНЕЦОВ. Хватит! Молчать. Я-то с ним как с человеком, думаю – он всё забыл, а он нет, всё зуб точит. У него семья своя, у меня семья своя, а он всё борону держит наготове.

СИМОНОВ. Дай выпью еще.

КУЗНЕЦОВ. Не дам.

СИМОНОВ. Дай. Обсудить надо это дело еще раз.

КУЗНЕЦОВ. Нашел место.

СИМОНОВ. Обсудить надо.

КУЗНЕЦОВ. Вышла она за тебя не по любви, ты же знаешь, что мы с ней по-детски дружили со школы? Чего ты влез, въехал на бороне на своей? Ты и она, как борона по мне прошли, всего меня исполосовали железными зубьями.

СИМОНОВ. У тебя жена новая давно, из армии привез, двое детей, чего ты опять считаешь, вспоминаешь, чего под кожу лезешь?

КУЗНЕЦОВ. Завидуешь?

СИМОНОВ. Немножко – да. Если честно. Немножко. Ты богаче живешь. У тебя машина. Ты торгуешь.

КУЗНЕЦОВ. Слушай, а ты не спецом это всё там некрепко закрепил, нет? Чтоб навредить? А что? Взял и так специально сделал.

СИМОНОВ. А ты докажи.

КУЗНЕЦОВ. И чего доказывать? Так и есть. Это месть, что ли? Ты спецом плохо закрепил, да?

СИМОНОВ. Не помню, как я закрепил. Вместе закрепляли, забыл? Нечего с больной головы на здоровую перекидывать.

КУЗНЕЦОВ. Тварь, гадина ты такая! Куколки мне сует, в тряпки одевается, песни поет, сказки рассказывает про репку рассказывает. Чего ты меня в пропасть толкаешь? Почему меня так ненавидишь? Хочешь, чтобы я на себя руки наложил? Повесился вон там?

СИМОНОВ. Никто не повесится. Нужен ты. Мне ведь больше обижаться надо. Ты ее распаковал? Еще до армии, а? Это ты пролез между нами, бороной пролез, я ее не девочкой взял за себя,
это ты, ты, ты виноват, тварь ментовская! Я объедки подобрал, после тебя, после тобой пользованного пользоваться начал, использованное мне выдал! А сейчас кочевряжится, выделывается, палки в колеса ставит, борону на дорогу выкладывает! Это я, я, я должен злиться, затаиться, мстить, я, я! Я же не мщу! Было у вас?

СИМОНОВ. Не было.

КУЗНЕЦОВ. Было.

СИМОНОВ. Дурак какой. Какой идиот.

Молчание.

Люди, вот люди какие, а? Как тут повезет, как тут тебе хорошо будет, когда за каждым углом ненависть, за каждым углом топор, за каждым углом борона лежит и ты на нее наступаешь, насквозь пробиваешь себе ногу, в кровь, до калечества! А ты купил себе маленький цветочек, идешь с ним, радуешься ему, а из всех домов выглядывают и злобятся, ненавидят тебя, что ты радуешься. Аж трясет всех от злобы и ненависти. Смотрят на твой цветок так, что он вянуть начинает. А ноги твои заплетыкиваются и ты падаешь, падаешь в грязь, в грязь. В пыль черную носом, квасишь нос в кровь, и тут всем такая радость становится, такое счастье! Окна открыли, ворота отворили, давай орать, в ладоши хлопать, бегут к тебе, поднимают, отряхивают, а сами счастливы: «В говне, в говне, в говне он, как и мы все, ура, ура, ура! Так тебе и надо, ура, ура, ура! Теперь ты с нами, ты на нас похож, вот и сиди в говне и не высовывайся! Ура!». Так?

СИМОНОВ. Не так.

КУЗНЕЦОВ. Так. Так. Именно так.

СИМОНОВ. А что ты хочешь? Зависть правит миром. Зависть все вперед двигает. Зависть – двигатель прогресса. У тебя один дом, а у меня будет два. У тебя два дома, а у меня будет три.

КУЗНЕЦОВ. Нет, не так. У тебя два, а у меня один, так не будет у тебя два, потому что я тебе оба сожгу и у меня будет один, а ты сиди на улице – вот как.

СИМОНОВ. Ну и хорошо. Ты мне сжег дом, а мне руководство к действию, раз через меня такая борона переехала – я буду новый строить, лучше!

КУЗНЕЦОВ. А я, только тебе к дому подвезут стройматериалы – сожгу их. Харкай кровью, так будет тебе лучше. Или сворую всё, что ты привез. И вот тебе, сиди и сиди, плачь на пепелище.

СИМОНОВ. Пессимистично. И в корне не верно.

Молчание.

КУЗНЕЦОВ. У меня малина в огороде кустиками растет. У всех уже есть ягоды. А у меня нет. Пройду, траву у корней вырву, пошепчу с веточками, одну ягодку съем, а утром смотрю – вся малинка в ягодках. Краснеет вся. От радости. Что кто-то подошел, ягодку сорвал, сорняки прополол, поговорил с ней. Так и человек. Подойди, траву сорную выкинь от него, он расцветет и тебе так много подарит всего. Подарит много радости. Но никто никому не нужен.

Мимо проехала машина. Симонов и Кузнецов вскочили, давай руками махать, орать, прыгать. Машина проехала, грязью их с ног до головы обдала и скрылась.
Молчание.

СИМОНОВ. Сволочь.

КУЗНЕЦОВ. Ну? Что твои мужички не вышли, не помогли? Русские же люди, помогли бы русским, а? Своим же, а? Ты ж говорил – помогают, нет?

СИМОНОВ. Не заметили, наверное.

КУЗНЕЦОВ. Ну да, не заметили. Еще как заметили. Еще как обрадовались. Едут теперь счастливые. Музыку громче включили: на тебе, так тебе, так вам всем, сидите в говне, в грязи и не вякайте! Едут, кости нам моют …

СИМОНОВ. Это ж хорошо, пусть  моют. Кости у нас будут чистенькие-пречистенькие.

КУЗНЕЦОВ. Ты ж говорил: должны броситься, помочь из грязи вылезть, отряхнуть, ну?

СИМОНОВ. Говорил.

КУЗНЕЦОВ. А я говорю – нет. Подбросить грязи, вот святое дело. Закопать – еще лучше. Ну, что делать, а?

СИМОНОВ. Ну кто виноват?

КУЗНЕЦОВ. Ничего не делать.

СИМОНОВ. Никто не виноват.

Молчание.

Никто не виноват! И ничего не надо делать!

Кричит на весь лес, бегает вокруг машины.

Россия-матушка, слышишь меня? Да за что ж ты так не любишь сыновей своих, больных на голову? За что? Пошто ты не жалеешь их, не помогаешь им, пошто колыбельную им не споешь?!

КУЗНЕЦОВ. Пошто, пошто. Исполать, еси ежи, посконь, дратва, пердеж.

СИМОНОВ. Пошто не колыбелишь их?! Пошто?

КУЗНЕЦОВ. Есть ответ? Нету ответа. Мчится дальше.

СИМОНОВ. Не мчится.

КУЗНЕЦОВ. Не мчится, потому что рессоры сломались. Обода треснули. Колеса спустили. Стоим в луже. На борону напоролись.

СИМОНОВ. Потому что за нее и боролись.

КУЗНЕЦОВ. За борону боролись?

СИМОНОВ. Ладно. Надо думать, как репку вытянуть.

Симонов сел на кучу товара, укрывается им, глаза закрыл.

КУЗНЕЦОВ. Спать собрался, Симонов?

СИМОНОВ. Коля меня зовут, Коля, товарищ Кузнецов.

КУЗНЕЦОВ. А меня Ильей, забыл? Выпьем?

СИМОНОВ. Спать буду.

КУЗНЕЦОВ. Ну, я тебе сказку на ночь расскажу.

СИМОНОВ. Пошел на хер.

КУЗНЕЦОВ. Сказка для взрослых.

СИМОНОВ. Порно.

КУЗНЕЦОВ. Нет. Давай мне твоих кукол. Я тебе расскажу другую сказку.

СИМОНОВ. Ага. Спокойной ночи, малыши. Не мне рассказывай. Рассказывай вон медведю, который сейчас из лесу вылезет. Рассказывай тетереву. Или зайцу. Я слушать не буду.

КУЗНЕЦОВ. Ладно. Я им расскажу. Сказка ложь да в ней намек. Пусть подумают, поучатся.

Берет кукол, начинает с ними играть.

Дед посадил репку. Слышите, звери? Выросла репка. Большая-пребольшая. Дед тянет-потянет – вытянуть не может. Он по сотику бабку набрал, а бабка в городе была, возила внучке варенья.

СИМОНОВ. И заодно на панели прирабатывала. Для некоторых, кто любит погорячее.

КУЗНЕЦОВ. Тихо! Ну, бабка как голос деда услышала – ходу, на попутках, автостопом, давай быстрее в деревню …

СИМОНОВ. Нет, у нее своя «Жига» …

КУЗНЕЦОВ. Тихо! Приехала, давай деду помогать тянуть репку … Нету толку. Внучку зовут. А она на «Мерсе» приехала и говорит: «Вы, гадость ваши репки! Ехала и из-за вас на борону наехала. Пусть вам жучки тянут ваши репки, а я в автосервис». А Жучка во саду ли в огороде, бегала собачка, хвост подняла, навоняла, вот и вся задачка! Послала их, короче. Мышка тут бежит. Тоже послала. И не стали тянуть репку. Пришла зима, репка замерзла и сгнила. И не ели репку зимой. А ели-кушали мороженое. Потому что репками давным-давно никто не питается. Вот так.

Плачет Симонов. Плачет и Кузнецов.

Блин, да что за обида такая, что за колдобины такие по жизни, а? И почему так тяжко, кто бы мне сказал? Кто виноват и что сделать? Спишь?

СИМОНОВ. Не сплю. Думаю.

КУЗНЕЦОВ. Не сдадимся! (Орет на весь лес). Люди! Помогите! Помогите, люди! Ну, придите, ну помогите! Вы же не жучки, не собаки какие! Помогите, а?!

Молчание.
Сидят два здоровых мужика на дороге, Симонов и Кузнецов, обложились китайскими тряпками, сидят, плачут, грязь размазывают кулаками, орут.

Темнота.
Занавес.
Конец

август 2012 года
село Логиново