Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Скрипка, бубен и утюг

admin  — 01.09.13, 10:55 pm

новости
сохранить пьесу скачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

СКРИПКА, БУБЕН И УТЮГ
Две пьесы в одной

город Екатеринбург
2013 год

Первая пьеса
БУБЕН И УТЮГ

Действующие лица:

Людмила, мама Наташи, 50 лет

Нина, мама Лёни, 50 лет

Наташа, 20 лет

Леня, ему за 20 лет

Ольга, буфетчица, 50 лет

Гости на свадьбе

Придорожное кафе, осень, бабье лето.

Предместье, выезд из города.
Город под горкой, а тут на горе – придорожное кафе под названием «У семи братьев». Кафе чуть в стороне от трассы, возле него всегда автобусы останавливаются, а еще дальнобойщики, потому что возле кафе большая стоянка. Лес. Сосны вокруг. Солнце светит. Осень. Бабье лето.
В кафе всё чисто, сделан «таджикский евроремонт» – потолок подвесной, лампочки. Люстра висит. Ленты от мух висят, штук десять. Прилавок стоит, за стеклом прилавка рыба жареная и чебуреки. Рукомойник стоит. В него воду ведром наливают.
Автомат еще стоит для приема телефонных платежей. Возле автомата доска объявлений с бумажками.
На прилавке - большой пластмассовый прозрачный куб на замке и с дыркой. На нем надпись: «Поможем восстановить Храм!». В кубе денег немного лежит. Рядом еще такой же куб, поменьше, на нем тоже надпись: «На лечение Ванечки» и тоже немножко денег.
В углу - гитары, барабанная установка, еще - колонки.
Есть проем двери на кухню, там на плите что-то варится в кастрюльках.
Столы в кафе стоят буквой «П», на столах тарелки, стаканы, еда и бутылки.
Суббота. Вчера в кафе был первый день свадьбы, а сегодня – второй. Кафе празднично украшено лентами, лебедями, воздушными шарами, стенгазетами.
За столом слева сидит ЛЮДМИЛА, а справа – НИНА.
На прилавке грудью лежит ОЛЬГА, продавщица-буфетчица. Ольга щелкает семечки, шелуху в кулек кидает и молча слушает, как собачатся Людмила и Нина. Ольга мрачнеет с каждой минутой всё больше и больше.

ЛЮДМИЛА (очки поправляет, носом шмыгает). Нет, ну это как называется? Знаете, это называется хамство.

НИНА (смеётся). У нас всё по-простому. Мы простые, как мыло. Вот у всей родовы клички есть. Тетка моя – тетя Коза. Потому что фамилия Козлова.  Дядька – зовут Хорек. Потому что маленький как был, так все пукал. (Смеется). Тетя Коза, дядя Хорек. Другая тетка – Сорока. Третья – Монголка. Ну, косая она. Еще дядька есть - Мореман. Он моряк потому что. Братик мой родненький.

ЛЮДМИЛА. Знаете, как это называется? Зверинец. Зверинец, короче, а не семейка.

НИНА. Ну, да. Вот и вот папка мой так же вот говорил: зоопарк, говорил. Зоопарк просто. Дураков, говорил мамке, нарожала, блин. (Смеется). А мы вот – ничего. Не дураки выросли. Просто мы всё время с юмором, с шуткою наперевес.

ЛЮДМИЛА. Нет, ну как это так? Знаете, это беспробудное хамство. Знаете, взять и так - при всех так оскорбить. Знаете, такое сказать невесте – ну, не знаю! А ведь он ваш брат, к слову сказать. Знаете, мне стыдно просто. Да он кто? Никто. А такое сказать.

НИНА. Всю водку в первый день выпили. А теперь что? Еды еле осталось. А теперь что? На второй день – капут свадьбе? Мы ж договорились на берегу: мы им дарим бабушкину, царство небесное, квартиру, а вы платите банкет на свадьбу - и всё. И что? Нуль, пусто уже. Всё сожрали. Это что за свадьба? Позор. Вспоминать будет нечего.

ЛЮДМИЛА. Знаете, вы идите – занимайтесь. Всё есть. Вы ответьте лучше: почему ваш брат сказал моей дочери такие слова? Знаете, началась ведь драка. Еле успокоили.

НИНА. А какая свадьба без драки? И хорошо. Запомнится хоть. Мы как договаривались: ваша родова платит банкет на свадьбу, мы – квартиру. Вот сейчас придут гости, а на столе нечего выпить.

ЛЮДМИЛА. А никто не придет. Знаете, после вчерашнего вашего оскорбления - никто не придет.

НИНА. Придут. Они в Доме отдыха там, в лесу который, отдыхают. Вся родова наша сама за места заплатила, чтобы ближе было к кафе идти.

ЛЮДМИЛА. Родова, родова! Что это за слова такие сельские?! Надоело! Мы ансамбль оплатили! Мы автобус заказали, оплатили!

НИНА. А зачем надо было? Тут пешком пять минут! И ансамбль не надо было. Магнитофон бы и так хорошо поиграл, без ансамбля. Голова болит от него.

ЛЮДМИЛА (вдруг кричит). Что он сказал моей дочке, ваша родова? Мореман ваш?!

НИНА (улыбается). Да ничего страшного он ей не сказал. Да он ей сказал: «Что ж ты оделась, как проститутка?», вот и всё. Шутка такая. Ну, он моряк. Он в морях все время плавает и ему надо, когда он на земле, с людьми шутить. Он брат мой и ему можно.

ЛЮДМИЛА. Знаете, так не шутят. Знаете, так издеваются. Как у вас язык не отсохнет, не отвалится?

НИНА. А чего ему отваливаться? Шутка такая. Мы юморные в родове.

ЛЮДМИЛА. Еще и поддерживает его! Знаете вы хоть, вы кого поддерживаете? Хама и негодяя! И алкаша куска кусок, тьфу! Он весь в наколках, сидел потому что! Бугай!

НИНА. И что? Это мой родненький братик. Мы с ним вместе вот с таких росли. Да, мы простые, как мыло. Я пол мою, уборщица. Муж - шофер. Один брат - тоже шофер, трубы возит на длинномере. Другой брат был шофер, теперь - моряк. Ну и что?

ЛЮДМИЛА. Знаете…

НИНА (вдруг). Да что ты заладила: «Знаете, знаете!». Не знаю и знать не хочу. Твоя дочка почему-то вот моего сына выбрала, хоть он и простой. И правильно сделала. Потому что мой сыночек самый лучший. Не какая-то ваша сраная интеллигенция.

ЛЮДМИЛА. Слушайте, это что за разговоры? На второй день после свадьбы и такие разговоры! А что дальше будет?! На свадьбе ваши родственники мою дочь называют проституткой!

НИНА. Да кто ее так назвал? Он сказал: «Оделась, как проститутка», а не «проститутка».

ЛЮДМИЛА. Да он пришел на свадьбу на бровях, уже пьянехонек!

НИНА. Ну и что? Он в отпуске, он из моря пришел на землю. Ему можно.

ЛЮДМИЛА. Он пил дальше и обзывался! А потом дрался! Его еле уняли! Мою дочку назвать «проституткой», знаете ли…

НИНА. Да он про одежду сказал!

ЛЮДМИЛА. Какая одежда?! На ней не было никакой одежды! В смысле, она была в прекрасном, абсолютно новом свадебном платье! Мы купили его в салоне для новобрачных «Гименей», это была эксклюзивная коллекция! За такие деньги! Какая проститутка?!

НИНА. Да за какие деньги? Она бирку с платья не оторвала, а на ней написано: «Химчистка» и адрес этой химчистки. У «Вечного огня» когда стояли, я увидела эту бирку. Я втихаря оторвала бирку, чтоб не позорились. Сэконд-хэнд. Вот чего врать-то, чего выкобениваться? «Знаете, знаете, знаете …». Да знаем. Поняли уже.

ЛЮДМИЛА. Это что за разговоры?! Кто вам позволяет оскорблять?! Мы - интеллигенция!

НИНА. Ой, ну правильно Ленин говорил: «Говно, говорил, ваша интеллигенция, а не мозг».

ЛЮДМИЛА. Кто так говорил?!

НИНА. Ленин говорил. Вождь мирового пролетариата. Не знаете его? А мы знаем. Мы – пролетариат. Работяжки и всё. (Встала, кричит). Так вот он сказал про вас, про сволочей! Всё чего-то кочевряжатся, всё чего-то из себя строят! Я долго терпела, больше не буду! Она, понимаешь, начальник отдела кадров, муж, понимаешь, у нее директор завода какого-то, дочка у них, понимаешь, своим «Салоном красоты» заведует. И дача два этажа, и три машины, и пять комнат квартира. И что? А всё крысятничаете, жадничаете, а ума нету, водку паленую купили, так, Оля, отвечай?!

ОЛЬГА (семечки щелкает, бурчит). Я не пробовала. Мне ящики привезли, я выставила.

НИНА. А я пробовала! Пробовала я!

ЛЮДМИЛА. Боже, Боже! И это на второй день после свадьбы! Только на второй! Боже!

НИНА. А мне чего вас бояться? Нечего. Вы мне никто и звать вас никак. (Села, ест хлеб). Оля, сами пекли хлеб?

ОЛЬГА (щёлкает семечки). Ну, а кто ж?

НИНА. Оно и видно. Своё оно и есть своё. Так что, сына я своего в вашу семью не отдам. Он будет начальник в семье, а не ваша доченька. Жить они будут почти что со мной. Квартира бабушкина, царство небесное, на одной площадке с моей квартирой. Так что там они будут жить под моим присмотром, так что у нас там будут наши порядки, не вашей дочки. Знаете, не ваши. Он никакой вам не примак! Вы его что, унижать теперь своим богатством станете? Не станете. Не позволю я. Хоть и говорят: «Баба в семье генерал», но так у них не будет. Я буду ихний генерал.

ЛЮДМИЛА. Господи, открылось рыло! Какое мурло мещанина открылось?! Боже, куда я отдала свою девочку?! В какой притон отдала?! В эти зверские, волчиные руки я сама, своею волею, сама отдала свою доченьку! О! О! О!

НИНА. Да помолчи ты. Сама ты волчина позорная. Поставила на стол коньяк с резьбой, одеколон «Тройной» и сидит тут, боярыню корчит из себя. Где вы такое взяли барахло, помои, а?!

ЛЮДМИЛА (рыдает, руки заламывает). Девочка моя, девочка, девочка!

НИНА. Ага, твоя профура «девочка». Я молчала, сыну ничего не говорила, когда он с ней связался. Ну, любит и пусть. Но помыкать им не дам. К тому же у него кулак тяжелый, он из нее быстро всю дурь выбьет, весь ее «Салон красоты».

ЛЮДМИЛА. Какой ужас! Он ее бить будет?!

НИНА. Посмотрим. Надо будет – и побьет. Ой, дурак Лёнька, влюбился, как пацан, а любовь, как известно, зла – полюбишь и козла. По себе знаю, по своему муженьку. Я ведь в офисах мою, вижу всех этих девочек. Пол тру, в пол смотрю и помалкиваю. Но всё слышу и всё вижу. Таких вижу, как она. Ну, пусть, раз любит.

ЛЮДМИЛА. Ой, ой, ой!

НИНА. У меня сыночек – золото. Моё воспитание. Вот ему двадцать один, а он всю жизнь со мной и с отцом на «вы». Грубого слова не скажет. Так я его воспитала. Такое замечательное воспитание наше, пролетарское, поселковое, сельское. Но только на «вы», на «вы», на «вы» и шёпотом!

Людмила рыдает, платочком цветным слюни и слезы вытирает.
Ольга протерла рукой прилавком, махнула на мух тряпкой, из тряпки какие-то крошки посыпались, сказала громко, на всё кафе:

ОЛЬГА. Так, товарищи. Ну дак чего? Горячее-то во сколько подавать? Мне надо знать, мне ж разогреть его надо, оно вчерашнее. Ну?

ЛЮДМИЛА. Уйдите отсюда! Что вы стоите, слушаете про чужую жизнь, про чужую беду! Потом весь город будет знать эту гнусную историю!

ОЛЬГА. Да надо кому. Собачьтесь. Вы первые, что ли. У нас каждую пятницу тут свадьбы. Горячее во сколько?

ЛЮДМИЛА. Уйдите, сказала?!

ОЛЬГА. Да я что спросила-то? Чего орать-то? Ничего такого и не спросила.

ЛЮДМИЛА. Уйдите прочь! Вы что, не видите?! Люди едят, пьют, а тут рушатся в это время их судьбы и жизни! Ой, ой, ой!

ОЛЬГА. Женщина, ну не орите так, а? Итак голова болит от вчерашнего вашего ора и скандала.

НИНА. Правильно, Оля. Крик и ор устроили. А еще шум от этого ансамбля. Ваша ВИА всех зверей в лесу разогнала. Скрипка, бубен и утюг. Пожар в публичном доме. Где такой взяли? За сколько наняли? Да, поди, бесплатно, уж не поверю, что платили.

ЛЮДМИЛА. Это живая музыка была! Как вы не понимаете?! Разве можно сравнивать с какими-то аудиозаписями?!  Как вы не понимаете?!

ОЛЬГА. Бубен и утюг, точно. Караоке куды с добром лучше было бы.

ЛЮДМИЛА. Да уйдите же, наконец, не суйтесь! Где ваш директор? Куда он смотрит?!

ОЛЬГА. Никуда он не смотрит. Он в Испании на пляже загорает. Мало, что ли, мы ему тут зарабатываем? Ну да. Натощак-то не курит, подикась. Тут, что ли, ему сидеть?

ЛЮДМИЛА. Вот я буду ему жаловаться!

ОЛЬГА. Ай! Давай, пиши ему в Испанию!

Ольга ушла на кухню, сердито гремит крышками от баков, что-то там бурчит.

НИНА. На всех надо кинуться. Бессовестные. Интеллигенция. Прав был Ленин, прав.

ЛЮДМИЛА. Слушайте, это невыносимо! Невыносимо!

Слышно, как к кафе подъехала машина, хлопнула дверь.
Входит Леня, жених. Он в костюме с блестящей люрексовой ниткой, с белой розой в петлице. Лицо у Лени красное, помятое, волосы на голове торчком.
Вошел невеселый, сел за стол, сразу начал жадно есть что-то.

НИНА. О, сыночек приехал! Покушинькай давай, правильно. Выспался?

ЛЕОНИД. Выспался.

ЛЮДМИЛА. А где же Наташа?

ЛЕОНИД. Чего?

ЛЮДМИЛА. Наташа где моя?

ЛЕОНИД. Чего?

ЛЮДМИЛА. А где же Наташа?

ЛЕОНИД. А где же Наташа.

ЛЮДМИЛА. Где моя дочь?

ЛЕОНИД. Где моя дочь.

НИНА. Сынок, что случилось? На тебе лица нет?

ЛЕОНИД. Что случилось, на тебе лица нет. (Ест).

НИНА. Ты что, как попка-дурак, повторяешь всё время? А ну - замолчи. Замолчи, я сказала, ну?!

ЛЮДМИЛА. Знаете, Леонид, прежде, чем задать вам следующий вопрос, я бы хотела уточнить: мы вчера договорились, что я буду звать вас «сыном», а вы меня – «мамой» …

Молчание.

ЛЕОНИД (ест). Не знаю, с кем ты договаривалась. Со мной – нет. Какой я тебе сын? У меня есть мать. Вот она стоит. Моя мать. А у тебя есть твоя дочка. В машине она сидит. Вот она и будет тебя мамой звать. Иди, успокой ее. А то она болото развела.

ЛЮДМИЛА. А что случилось?! Почему, отчего, зачем?!

ЛЕОНИД. Почему, отчего, зачем.

ЛЮДМИЛА. Почему она плачет? Что ты с ней за ночь сделал, изверг?!

ЛЕОНИД. У нее спроси иди.

ЛЮДМИЛА. Еще тыкает! Боже мой, Боже мой! Натали, милая!

Людмила суетливо поднялась, поправила скатерть на столе, побежала, зацокала на высоких каблуках, виляя задом, к двери, выскочила на улицу.
Лёня всё так же ест и пьет.
Нина сидит рядом с ним, молчит, губы поджала. Вздохнула.

НИНА. Ты мне вот одно можешь честно сказать, сынок?

ЛЕОНИД. Чего?

НИНА. Зачем ты туда к ней в еёный «Салон красоты» пошел?

ЛЕОНИД. Я в солярий пошел, мама, вы же знаете.

НИНА. Зачем?

ЛЕОНИД. Загорать. Я как раз наколку в виде змеи на руке сделал. Ну и вот.

НИНА. Ну?

ЛЕОНИД. Ну, и хотел, чтобы ее видно хорошо было. Чтобы оттеняло загаром. Девочкам нравится.

НИНА. Девочкам нравится?

ЛЕОНИД. Девочкам нравится. Да.

Леня положил голову на стол, заплакал. Нина улыбается, гладит его по голове, целует в макушку.

НИНА. Ой, Лёня, Лёня, дурачок ты мой! Ну вот, и пожалуйста. Да ты совсем, что ли? Ну, надо тебе загорать – иди вон на речку, купайся да загорай. Свежий воздух, природа.

ЛЕОНИД (плачет). Свежий воздух, природа.

НИНА. Ну. И загорел бы как надо. Смотри, а? Загорать ему приспичило, ишь. Денег сколько она с тебя содрала за это «загорать». А не пошел бы тогда, два месяца назад – и не познакомился бы с ней, и не было бы этой свадьбы, и этих нервов не было бы вчера и сегодня. Вот – зачем, а? Только из армии пришел, не нагулялся, сразу – давай, понимаешь, «загорать». Я так и знала, что в этих салонах – одно сплошное блядство. Так оно и есть.

ЛЕОНИД. Мама! Перестаньте!

НИНА. Что – мама? Мама не права? Мама триста раз права! Мама правильно всё тебе говорила до свадьбы до этой!

ЛЕОНИД. Мама! Перестаньте, сказал!

НИНА. А теперь расхлебывай сам.

ЛЕОНИД. Мама, отойдите, а то я вас чем-нибудь ударю.

НИНА. Ишь, какой смелый! После свадьбы кулаками не машут, народ говорит. И правильно говорит.

Молчание.

Ну и что?

ЛЕОНИД. Что?

НИНА. Что там у вас ночью случилось в бабушкиной, царствие ей небесное, квартире?

ЛЕОНИД. А вам не понятно?

НИНА. А я тебе сколько раз говорила: зачем, зачем, зачем?! Ведь один назём, да только издалёка везём! Разве тебе такую надо было в жёны? Ровню бери себе в жёны! Я молчала, потому что люди говорят: любовь зла, полюбишь и козла. По себе знаю. Так и ты. Весь в меня. Ой, дурачок какой влюбчивый, а?

ЛЕОНИД. Мама, отвалите, а? И так тошно.

НИНА. На «вы», на «вы» с мамой! Вот как я его воспитала!

ЛЕОНИД. Два месяца только погулял и всё.

Плачет. Закатал рукав рубашки.

Видно эту змею?

НИНА. Видно. Сильно видно. За километр видно.

ЛЕОНИД. Ну вот, и хорошо.

Леня снова лег головой на стол, снова плачет.

Два месяца только погулял и всё.

НИНА. А теперь что, голову в петлю? Дурак. Ой, дурак. После армии голодный, кинулся на неё. Ой, дурак. А она уж, видать, кобылка объезженная, так да?

ЛЕОНИД. Ну, всё, идите, мама.

НИНА. Давай, рассказывай маме всё до последней капельки про вашу первую брачную ночь, ну?!

ЛЕОНИД. Мама, уйдите, а то я, и правда, ударю.

Дверь в кафе отворилась, вошла Наташа. Она в свадебном платье. Тушь от слез размазалась по щекам.
Рядом с Наташей Людмила стоит, подталкивает Наташу в проем двери.
Молчат все.

НИНА. Ну, чего тут скажешь? Исполать вам, так сказать, по-русски выражаясь! В смысле, с первой брачной ночью вас, что ли? Поздравляю!

Молчание.

ЛЮДМИЛА. Знаете, что? Не трогайте мою дочь!

НИНА. Да кому она нужна.

Леня ест.
Молчание.

ЛЮДМИЛА. Знаете, Леонид, ваш союз соединен священными узами венчания! Таинством церкви! Господом Богом! И потому нужен мир и дружба!

ЛЕОНИД. Слушай, мама…

НИНА. Тихо, сынок!

ЛЕОНИД. Мама, шла бы ты отсюда … А? А то огребёшь от сына, а?

ЛЮДМИЛА. Да что случилось? Я не понимаю!

НИНА. Тихо, тихо, сынок! Ничего не случилось. Пойдемте, сватья, на кухню, посмотрим. Как там жарится всё…

ЛЮДМИЛА. Кто там жарится?

НИНА. Пройдемте, сватья, сказала!

ЛЮДМИЛА. Какая я вам сватья?!

НИНА. Ну, а кто вы теперь? Назвалась груздём – лезь в лукошко. Сватья вы мне теперь, Людмила Ивановна. И я вам - сватья. Муж ваш мне теперь тоже сват. Брат вашего мужа мне теперь - деверь. Сестра вашего мужа мне - золовка. Родной брат жены мужа теперь будет нам - шурин. А все ваши мужья ваших сестер нам станут теперь – свояки. Понятно?

ЛЮДМИЛА. Ничего не понимаю. Это что за бред?

НИНА. Это не бред, Людмила Ивановна. Это – Россия. Пройдемте. Там ждет нас горячее. Сюда, сюда… Пусть молодые разговаривают.

Людмила глаза таращит, упирается, но Нина крепко взяла ее под локоток и утащила на кухню.
Наташа села за стол. Плачет тихонько.

ЛЕОНИД. Зараза, какая прилипчивая …

НАТАЛЬЯ. В чем я виновата?

ЛЕОНИД. Да музыка эта вчерашняя прилипла, крутится, кружится в голове.

НАТАЛЬЯ. Какая?

ЛЕОНИД. Да тезка твоя, Натали, поет: «Какой же ты мужчина, хочу я от тебя сына!». (Пауза). Классно они вчера играли. (Пауза). Хорошо, что пригласили этот ВИА. (Пауза). Громко играли очень.

НАТАЛЬЯ. Это пошлость. Это мещанство. Жуткий ансамбль. Лабухи. Скрипка, бубен и утюг просто. Это мамин вкус. Мрак.

ЛЕОНИД. Отличная песня.

НАТАЛЬЯ. Отвратительная.

Молчание.

ЛЕОНИД. А зачем ты фату одела?

НАТАЛЬЯ. «Надела».

ЛЕОНИД. Это ж признак девственности?

НАТАЛЬЯ. Пошляк. Деревня. Ничего не понимает в искусстве. Натали ему нравится.

ЛЕОНИД (ковыряет зубочисткой в зубах). Дак сколько тебе лет?

НАТАЛЬЯ. Дак сколько тебе лет.

ЛЕОНИД. Раз ты такая врунья, то тебе, поди, и лет поболе?

НАТАЛЬЯ (передразнивает). «Поболе». Ужас.

ЛЕОНИД. Сколько тебе лет, спрашиваю?

НАТАЛЬЯ. Сколько тебе лет, спрашиваю.

ЛЕОНИД. Я вопрос задал, ну?

НАТАЛЬЯ. Я вопрос задал, ну.

ЛЕОНИД. В молчанку играть будем?

НАТАЛЬЯ. В молчанку играть будем.

ЛЕОНИД. Будешь отвечать?

НАТАЛЬЯ. Будешь отвечать.

ЛЕОНИД. Что ты как попка-дурак?

НАТАЛЬЯ. Что ты как попка-дурак.

ЛЕОНИД. Ну, молчи. Мне-то что?

Молчат.
Наталья смотрит в окно. Занавеска от ветра колышется. В стекло бьется муха, жужжит громко, не может найти щелочку, чтобы на улицу вылететь.

НАТАЛЬЯ. Муху жалко. Выпущу её.

Открыла окно. Муха вылетела.

ЛЕОНИД. А дальше-то что будет?

НАТАЛЬЯ. Слушай, ну хватит, а? Ну, что, собственно, говоря, произошло?

Молчание.

ЛЕОНИД. Да ничего.

НАТАЛЬЯ. Ну и всё тогда. Помолчи тогда.

ЛЕОНИД. Дак я ж не отпираюсь. Будем жить.

НАТАЛЬЯ. Ну и всё тогда.

ЛЕОНИД. А как ты это смогла сделать?

НАТАЛЬЯ. Чего?

ЛЕОНИД. Ну, приворожила меня – как?

НАТАЛЬЯ. Чего?! Кто? Я – тебя?

ЛЕОНИД. Нет, я сразу понял, что ты что-то сделала. Я тогда, в первый раз когда пришел от тебя, с первого свидания, руку сунул в карман, а там – горсть ниток. Черных. Узлами завязанная.

НАТАЛЬЯ. Кошмар. Средние века. Больше мне делать нечего – нитки узлами.

ЛЕОНИД. А я вспомнил, что у тебя дома видел книжку на полке – «Черная магия».

НАТАЛЬЯ. Господи!

ЛЕОНИД. Я маме тогда эти нитки с узлами показал, а она мне говорит: «Сынок, иди во двор, сожги и закопай это всё!».

НАТАЛЬЯ. И что?

Молчание.

ЛЕОНИД. И я пошёл, и сожёг, и закопал.

НАТАЛЬЯ. Ну и что?

ЛЕОНИД. Не помогло. Сильные чары.

НАТАЛЬЯ. Не помогло?

ЛЕОНИД. Приворожила ты меня.

НАТАЛЬЯ. Конечно. Сильно больно мне надо тебя привораживать. Да у меня такие ухажеры были, Леня! Что уж ты о себе такого высокого мнения?

ЛЕОНИД. Конечно.

НАТАЛЬЯ. Ты лучше ответь, как и почему твои родственники так ведут себя на свадьбе! Ты от вопроса не уходи! Почему это твой дядя назвал меня этим ужасным словом?

ЛЕОНИД. Проституткой, что ли?

НАТАЛЬЯ. Замолчи, Леня!

ЛЕОНИД. А что?

НАТАЛЬЯ. Как – что? Почему он меня так назвал? Что он обо мне знает? Я его вообще вижу в первый раз!

ЛЕОНИД. Надо же: горсть ниток узлами. Сжёг, закопал глубоко, а не помогло.

НАТАЛЬЯ. Отвечай, Леня, как он посмел про меня такое сказать?

ЛЕОНИД. У него глаз ватерпас, глаз алмаз. Видит издалека всё.

НАТАЛЬЯ. Он расстроил всю свадьбу, испортил всем настроение, начал драку! Мы интеллигентные люди, а тут такое! Какая слава пойдет про нас по городу?!

ЛЕОНИД. А кто раньше умрет – ты или твоя мама?

НАТАЛЬЯ. Что?

ЛЕОНИД. А почему утром ты встала с постели и сразу стала читать книгу про Чикатило?

НАТАЛЬЯ. Откуда я знаю. Там у твоей бабушки в квартире валялись какие-то книги. Я взяла и стала читать. Я читающая девушка, вообще-то.

Наталья села за стол, стала есть салат.
Лёня встал у окна.
Стоит, смотрит на город.

ЛЕОНИД. Городок Дощатов у нас маленький. В центре десять пятиэтажек-хрущёвок, площадь с Лениным с рукой, памятник газу под названием «Чупа-чупс»: длинная бетонная стрелка в небо, а на ней земной шар. А остальное – домики, домики деревянные, домики…

НАТАЛЬЯ. Хорош бредить. Я говорю, твой дядя расстроил нам свадьбу! Всё понеслось из-за него под горку!

ЛЕОНИД. Конечно, дядя виноват…

НАТАЛЬЯ. Конечно, виноват!

ЛЕОНИД. «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, свой старухе так заправил, что дворник вытащить не мог».

НАТАЛЬЯ. Что?! Ты совсем оборзел? Это что за слова за такие?!

ЛЕОНИД. А что?

НАТАЛЬЯ. Следи за губой!

ЛЕОНИД. Это фольклор русский.

НАТАЛЬЯ. Я покажу тебе фольклор!

ЛЕОНИД. Да я так просто…

НАТАЛЬЯ. Мы оркестр, понимаешь, мы, понимаешь, банкет оплатили, мы и к Вечному огню, и к памятнику павшим в боях с фашизмом, и на границу Европа-Азия, и куда только не съездили! И автобус, и места в Доме отдыха рядом всем гостям на три дня. И что? И какая благодарность? Мы всё оплатили!

Леня молчит, смотрит в окно.

ЛЕОНИД. У меня фамилия Бунин. Ты теперь тоже будешь Наталья Бунина.

НАТАЛЬЯ. Еще чего! Я оставлю свою девичью! У тебя какая-то матерная. Если добавить букву.

ЛЕОНИД. Я вот сейчас добавлю, чувствую.

НАТАЛЬЯ. А у меня прекрасная русская фамилия Черномырдина! Очень благородная фамилия.

Молчание.

ЛЕОНИД. Был такой писатель Бунин. Я книжки читать никогда не любил. Никого не читал. А его читал. Много. И всем в школе и в армии врал, что он мой прапрапрапрадед.

НАТАЛЬЯ. Ага. Прадед.

ЛЕОНИД.  Дальний родственник. Вот он всё про природу, про деревню писал. Я так не смогу. Вот смотрю – облака клочкастые летят по небу, серые такие. Березы чуть желтые. Осень уже скоро. А я так написать не смогу, как вижу. «Любовь всегда нам сердце ранит. С тобой практически инфаркт! И эти чувства как пираньи! Мне душу заживо едят».

Молчание.

НАТАЛЬЯ. Бунин, блин. Всё. Хорош, Лёня. Будем жить. Иди сюда, поцелую.

ЛЕОНИД.  Ну вот. Еще сосны стоят. Под горой весь наш Дощатов в солнце лежит.

НАТАЛЬЯ. Иди, сказала, поцелую, ну?!

ЛЕОНИД (смотрит в окно). Твоя такса Маруся всю ночь рядом с нами на кровати сидела, нас рассматривала.

НАТАЛЬЯ. И что?

ЛЕОНИД.  Вот если бы она говорить умела, она бы много рассказать мне могла.

НАТАЛЬЯ. Ничего бы она не рассказала. Нечего ей рассказывать.

ЛЕОНИД.  А что, ты ей язык отрезала?

НАТАЛЬЯ. Не отрезала!

ЛЕОНИД.  Сидела, смотрела на нас всю ночь.

НАТАЛЬЯ. Леня, я тебя давно предупреждала: жить со мной – сплошные сюрпризы! Предупреждала? Предупреждала. Ну и всё тогда. Сиди и помалкивай.

ЛЕОНИД.  Хотел я встать и взять ее за хвост и ударить об дверь. Вот ведь сволочь какая: сидит и смотрит. Сидит на кровати и смотрит, и смотрит всю ночь своими масляными. И хвостом виляет. Зевает. Чешется. Опять смотрит. Будто фотографирует. Будто порно снимает. Всю ночь не спала вместе с нами. Сидела и смотрела. А потом в интернет всё выложит. Весь компромат.  Мерзкая какая твоя собака такса Маруся.

НАТАЛЬЯ. Какой же ты, однако, негодяй! Так сказать о моей любимице! Ведь ты же ее сам спас от мученической смерти месяц назад! Я не просила! Ты сам это сделал, ну?!

ЛЕОНИД.  Правильно, сам спас ее. Дурак.

НАТАЛЬЯ. Леня, да в чем дело? Да что случилось? Что у тебя за настроение? Тебе что-то не понравилось? Ну, так скажи. Я быстро учусь.

ЛЕОНИД. Месяц назад ты рыдала, говорила, что Маруся умирает, позвоночник повредила. И я взял Марусю. Я ведь мужчина. Я ее должен был спасти для тебя. И я ее повез к врачу, а надо было об дверь. И привез к самому дорогому врачу собачьему. И начал лечить. Ведь моя девочка плачет. И мне надо было что-то сделать красивое. Врач назначил ей томографию за сорок тысяч. И начал колоть ее лекарством и лечить прочей херью. И я за всё заплатил, но тебе не сказал. Ведь я – Робин Гуд Бунин.

НАТАЛЬЯ. Нечего меня теперь упрекать, я не просила!

ЛЕОНИД.  И что? И такса побежала через неделю. Стала прыгать. Я денег не просил, сюрприз для моей девочки. Но жаба давила. Такие бабки на какую-то вонючую псину. Вышел с ней на улице покакать чтобы ей. А у подъезда сидят алкаши и они давай кричать от радости: «Маруся побежала, побежала, побежала, выздоровела!». Весь двор был в курсе болезни твоей Маруси и сколько я за нее заплатил.

НАТАЛЬЯ. Да к чему ты это, Леня?

ЛЕОНИД.  Маруся в кустах какает, а я её на поводке держу, дождь идет, и я тогда на небо посмотрел и говорю себе: «Лёня, вот на что твои бабки горбом заработанные пошли?! На что ты их отдал?! Чтобы алкашня у подъезда кричала: «Маруся побежала, побежала!»?! Ну и дурак же я.

НАТАЛЬЯ. Вот как? Хорошо. Я отдам тебе эти деньги, раз так. Эта собака – член нашей семьи.

ЛЕОНИД.  Да я знаю, что она член вашей семьи. А вот кто я буду?

НАТАЛЬЯ. Прекращай эти разборки, Леня. Что было сказано вчера в церкви? «Пока смерть не разлучит нас!». И ты подтвердил. Ведь подтвердил?

ЛЕОНИД.  Подтвердил.

НАТАЛЬЯ. Ну и всё тогда.

ЛЕОНИД.  Что?

НАТАЛЬЯ. Ничего. Всё и всё – ясен вопрос.

ЛЕОНИД.  Пока смерть не разлучит нас …

НАТАЛЬЯ. Вот именно! А где гости? Почему никого нету? Уже пора. Зараза, пятно посадила на платье. Абсолютно новое. Эксклюзивная коллекция брачного салона «Гименей». А у тебя костюм, к слову сказать, смотрится дёшево. Люрекс – это ужасно. Это пошло и безвкусно.

ЛЕОНИД.  Мама купила.

НАТАЛЬЯ. Ну, где они там? Пойду, позову.

Наталья, шурша свадебным платьем, ушла на кухню. Леонид у окна остался один.

ЛЕОНИД (поет негромко):
«Как-то раз к ней приходит подруга.
- Что сидишь, Коломбина, одна?
Джим нашел себе нового друга,
И теперь ты осталась одна!»

Пришла буфетчица Ольга, легла снова на прилавок грудью, щелкает семечки, смотрит на Леонида.

ОЛЬГА. Ну хоть ты скомандуй, жених, когда горячее подавать? Ты мужик или нет?

ЛЕОНИД.  Вроде.

ОЛЬГА. Вроде? Ну-ну. Горячее, говорю?

ЛЕОНИД.  Да куда горячее.

ОЛЬГА. Позови ты их уже оттуда. Заманали. Во все дырки нос суют, всем недовольны, всё не так. А чего не так? Всё приготовили, как и всем всегда. Первая, что ли, свадьба у нас тут?

ЛЕОНИД.  А что они там делают?

ОЛЬГА. Да пробу снимают, блин.

ЛЕОНИД.  Пробу?

ОЛЬГА. Пробу. А на них на всех уже пробы некуда ставить. А они снимают её.

ЛЕОНИД. Ну, позови их тогда, тетя Оля. (Поет негромко). «Я хочу от тебя сына … Еще хочу дочку! И точка! И точка! …»

Молчат.

ОЛЬГА. Ой, Леня. Ладно ты. Знаешь, какая ваша свадьба тут у нас по счету? Тыща сто пийсятая. Не ты первый и не ты последний. Вся жизнь впереди. Разденься и жди. Вот такушки я тебе скажу. Разденься и жди. Вот как я.

В зал вошли с кухни Нина, Людмила и Наташа.

ЛЕОНИД. Я жду.

ОЛЬГА. Ну, подавать?

НАТАЛЬЯ. Чего?

ОЛЬГА. Горячее!

НАТАЛЬЯ. Кому? Никого нет, не видишь?

ОЛЬГА. А мне-то что? У вас заплачено. Потом скажете: я украла. Вынесу всё сюда на столы, сложите в пакетики, я вам дам, у меня есть черные для мусора, и увезете. Мне чужого не надо. А то потом скажете, что наживаемся на вас.

ЛЮДМИЛА. А то нет?

ОЛЬГА. А то нет!

ЛЮДМИЛА. А по Испаниям кто шастает?

ОЛЬГА. А это вы у него спросите, откуда у него деньги. А у меня – как у латыша: за душой ни гроша. Ясно?

НИНА. Ясно. Спокойно, без ругани, Оля. Иди, Оля, ставь всё на подносы и выноси. Сейчас подъедет автобус с гостями, мне позвонил муж, сказал – собрались все. Тут рядом. Быстро доедут. Ну, или придут сами, причапают. Муж у меня молодец, он не пьет, он зашитый, у него торпеда в заднице. Так что он следит за всеми внимательно и всё отмечает, все организует. Молодец мой муж.

ЛЮДМИЛА. Да, да. Мы сняли комнаты в Доме отдыха, мы автобус оплатили. Сейчас приедет. Папа приедет из города, у него серьезный бизнес и он даже вчера недолго оставался на свадьбе, уехал. У него дела. У него - бумаги подписывать.

НИНА. У него секретарь или секретарша?

ЛЮДМИЛА. Секретарь. А что?

НИНА. Мужик? Ну, тогда ладно. Хотя, газеты как почитаешь, они все, начальники, такие, что у них, у начальства, и с секретарями сейчас бывает такое, что…

ЛЮДМИЛА. Что?!

НИНА. Да так. Вспомнила. Ну, позвоните свату, Людмила Ивановна. Пусть приезжает. Даже можно и с секретарем. А чего? До кучи. (Смеется).

ЛЮДМИЛА. Батарейка в телефоне сдохла.

НАТАЛЬЯ. Мама, я сама позвоню. Вот поем и позвоню.

Все сели за стол, а Леня прошел к прилавку. Порылся в кармане, достал монетку, бросил в ящик. Монетка звякнула.

ЛЮДМИЛА. Ой!

НИНА. Это что такое было?

ЛЮДМИЛА. Что это брякнуло?

НАТАЛЬЯ. Это ты? Что ты сделал?

ЛЕОНИД. Монетку бросил в ящик.

ЛЮДМИЛА. Зачем?

ЛЕОНИД. На церковь.

НИНА. Много?

ЛЕОНИД. Что?

НИНА. Много ты бросил?

ЛЕОНИД. Нет.

ЛЮДМИЛА. Сколько?

ЛЕОНИД. Пять копеек.

НАТАЛЬЯ. Откуда у тебя?

ЛЕОНИД. Нашел в кармане. Больше не было.

ЛЮДМИЛА. Сколько?

ЛЕОНИД. Да пять копеек, говорю!

ЛЮДМИЛА. А что так брякнуло со всей силой? Будто не пять копеек, а пять рублей.

НИНА. Да это окно от ветра хлопнуло. Надо закрыть, а то еще разобьется. Ветер на улице сильный сегодня.

ЛЮДМИЛА. Да, сильно брякнуло.

НАТАЛЬЯ. Стильно брякнуло.

ЛЮДМИЛА. Что?

НАТАЛЬЯ. Так. Вспомнила про стили в искусстве.

ЛЮДМИЛА. Чего?

НАТАЛЬЯ. Так.

ЛЮДМИЛА. Дак там бумажных нет, только железные. Почему оно так брякнуло?

НИНА. Вот оно и брякнуло, что железные.

ЛЮДМИЛА. А?

НИНА. Бэ.

ЛЮДМИЛА. Не понимаю?

НИНА. Правильно, сынок. Вот последнее на церковь отдавай, последнее! Трусы последние сними и отдай на церковь!

ЛЮДМИЛА. Какие трусы?

НИНА. Ну, это я так, образно говорю. Всё отдай! Рубашку, имеется в виду последнюю отдай! Господь поможет! Мне помогал! И тебе поможет!

ЛЮДМИЛА. Чего?

Ольга выносит и расставляет на столы тарелки. На тарелках бифштекс с яйцом и картофельное пюре.

НИНА. Вот выпью и спою мою любимую песню! (Поёт).
«Очень тихо жила Коломбина!
Очень тихо, спокойно жила!
До 17 лет не любила!
А потом себе Джима нашла!»…

ЛЕОНИД. Мама, кончайте свою филармонию. Не надо. И так тошно.

НИНА. Да я немножко!

ЛЕОНИД. Ну не надо, прошу!

ЛЮДМИЛА. Сегодня ансамбля не будет. Сегодня будем петь под караоке. Мы с дочкой очень любим петь караоке. Папа на работу, а мы сядем и поем. Не хуже артистов мы можем спеть. И платить никому не надо. Правда, Наташечка?

НАТАЛЬЯ. Правда.

ЛЮДМИЛА. Споем?

НАТАЛЬЯ. Споем.

НИНА. Дальше вот не помню. А конец – помню. Жалостный. (Поет громко).
«Рядом с нею лежала записка!
В ней записано несколько строк!
«Джим, прощай, за измену прощаю!
Любя тебя, я нажала курок!»

Плачет. Молчание.

ЛЕОНИД. Вы каждый раз, мама, как напьетесь, эту песню поете постоянно. И меня научили.

НИНА. Научили. Да толку-то? Не поешь эту песню! Ну, вы эту песню сейчас не поёте. Вы другое поете. (Поет). «Новые песни придумала жизнь! Не надо, ребята, о песне тужить! Не надо, не надо, не надо, не на! Гренада, Гренада, Гренада моя!». Ух, какая песня! Раз пою про Коломбину, то значит – напилась. Имею право. Сына выдаю, то есть – женю. Плохому, сынок, не научила!

ЛЮДМИЛА (Наталье). Положи салфетку, а то накапаешь на платье.

НИНА. А пою я эту песню, сынок, потому, что она со смыслом. Потому что она – как мечта. А мечта никогда не сбывается, сынок. Мечта – это то, чего никогда не будет. Мечта это что-то чистое и светлое. А чистого и светлого сейчас нет. Одне блядешки. А блядешки – они не стреляются.

ЛЕОНИД. Не материтесь, мама.

НИНА. А это литературное. Знаешь, почему они не стреляются? Потому что у них чуйки нету. Чувства, значит! Отсутствует у них полностью носопырка нюхательная под названием «чуйка»! Ну, ничего они не чувствуют и всё!

ЛЕОНИД. Да ладно вам … Напились уже, мама …

ЛЮДМИЛА. Мы очень любим караоке. И даже папу иногда заставляем с нами петь. Каждый вечер поем. Даже соседи начинают стучать в стенки. У нас элитный дом, шуметь можно только до десяти, не как у вас.

НИНА. Правда?

ЛЮДМИЛА. Конечно. Мы, бывает, так увлекаемся, что практически не замечаем времени. Пролетает. А уже ночь. А начали рано вечером. Да, Наташечка?

НИНА. Ешь, сынок, ешь, не слушай её … Будем петь наше, наше будем петь…

Дверь открылась, ввалилась куча народу полупьяного, все стали петь и плясать.
Леня сидит, смотрит на них, слезы кулаком вытирает.

Темнота
Занавес
Конец первой пьесы
.

.

.

Вторая пьеса
СКРИПКА

Действующие лица:

Ольга, буфетчица, 50 лет

Симона, ее дочь, 25 лет

Ульяна, городская сумасшедшая

Коля, инвалид

Какие-то черные люди

То же придорожное кафе, осень, бабье лето.

Всё то же предместье, тот же выезд из города. Тот же город под горкой, а тут, на горе, совсем рядом с городом – стоит всё то же придорожное кафе под названием «У семи братьев». Ничего не изменилось. Ну, разве что, мух прибавилось на клейких лентах.
С той свадьбы, может, месяц прошел, может год, а может - один день.
И столы теперь стоят не буквой «П», а раздельно, по всему залу. У каждого стола по четыре стула. Восемь столов, тридцать два стула.
На столах цветные пластмассовые китайские клеенки, приборы: соль, перец, зубочистки, к ним – мелко нарезанные (из экономии) треугольниками салфетки.
За крайним столом, у двери у самой, сидит Коля, инвалид без возраста, сидит, что-то, шумно чавкая, ест из одноразовой посуды. Он в грязной запыленной одежде, в старых рваных ботинках, скукожился, почти лег на стол и ест.
За столом у прилавка сидит ОЛЬГА, буфетчица. Она всё также в белом халате, в высокой белой шапке-коконе на голове. Напротив нее сидит СИМОНА, ее дочь.
Симона в белом плаще, перевязанном на талии поясом со стразами. Видно, что Симона только что с улицы, ее мокрый зонтик стоит на полу, сушится. Еще рядом со столом ее дорожная сумка с вещами.
Симона ест беляш, придерживая его двумя пальчиками, пьет из белого пластмассового стаканчика кофе «Три в одном». Она всё время плачет, берет треугольные салфетки, вытирает слезы и сморкается в них. У Симоны кудри - «химия».
За окном идет сильный дождь, ветер тоже сильный. Ветер срывает с берез последние желтые листья.

СИМОНА (шумно сморкаясь). Мама, не говори «нет»! Это ты, только ты, одна только ты, мама, виновата!

ОЛЬГА. Это надолго у тебя?

СИМОНА. Что?

ОЛЬГА. «Химия» на голове?

СИМОНА. На полгода.

ОЛЬГА. Зачем ты ее сделала?

СИМОНА. Зачем я ее сделала?

ОЛЬГА. Ну да. Ты стала похожа на Аллу Пугачеву.

СИМОНА. Мама, не переводи разговор на другое. Я говорю: это только твоя вина. Исключительно твоя!

ОЛЬГА. А я тут при чем, доча?

СИМОНА. У меня с детства у тебя тут, в кафе в твоем, пропадает аппетит. Там всё время стоит этот чертов оловянный бак с надписью «Чистые ложки», а в нем лежат вилки, а я всё время думаю, что это не красная краска, а что это кровью чьей-то написано.

ОЛЬГА. А там лежит хлеб. У нас давно уже нету многоразовой посуды. Только одноразовая вся.

СИМОНА. Мама!

ОЛЬГА. Что?

СИМОНА. Нельзя это закрасить? И написать «Хлеб»? Синим цветом? Или каким-нибудь желтым, как хлеб?

ОЛЬГА. Я ничего не понимаю. Хлеб желтый бывает, что ли?

СИМОНА. Я не могу этот беляш доесть! Пропадает аппетит! Вы чем это пишете? Кровью каких-то животных, которых тут едите?

ОЛЬГА. Я ничего не понимаю.

СИМОНА. Это ты виновата, мама, ты, ты, не опирайся!

ОЛЬГА. Конечно, я. Что родила тебя.

СИМОНА. Мама, не начинай! Конечно, ты! Ты приходишь с работы, ложишься на диван, смотришь подряд сутками все передачи по телевизору, все сериалы, всю эту чушь, а потом даешь такие советы вот, как ты мне тогда дала!

ОЛЬГА. Чего я тебе дала?

СИМОНА. Совет!

ОЛЬГА. Какой?

СИМОНА. Из сериала!

ОЛЬГА. Да при чем я в твоих делах, доча? Ты как два года назад уехала, так я тебя и видела только по телефону. В смысле – созванивались, и всё.

СИМОНА. Правильно. Я сама себе судьбу устроила. Такого мужа отхватить, да еще в Москве!

ОЛЬГА. Он старый, он папик, говорила сама.

СИМОНА. И что? Знаешь, какой богатый? И у него детей нет, не было ни от одного брака, а он три раза был женат, а вот я ему родила наследника его бизнеса!

ОЛЬГА. Да. Родила наследника.

СИМОНА. Не иронизируй, мама! Родила. Спасибо тебе. Это ты виновата!

ОЛЬГА. Да в чем я виновата? Я между вами лежала, что ли, чтобы ты такое родила?

СИМОНА. Ты мне тогда год назад сказала по телефону: «Доченька, Симоночка, я видела по телевизору экстрасенса, он сказал, что лечит от бесплодия, снимает венец безбрачия, присушивает и отсушивает!». Ну, мне только первое надо было, а второе и третье - нет совсем. У меня же все в порядке с женитьбой, я нашла себе суженного и ряженного. Вот так.

ОЛЬГА. Да не помню я, чтоб я такое говорила. А он что, тоже чёрный?

СИМОНА. Кто?

ОЛЬГА. Экстрасекс или экстрасенс этот твой?

СИМОНА. С чего ты взяла?

ОЛЬГА. Ну, так просто.

СИМОНА. Ты же его видела по телевизору!

ОЛЬГА. Да то ли я помню? Я не помню ничего, голова дырявая, вылетает всё, а ты меня такое спрашиваешь!

СИМОНА. Ты же мне его рекомендовала, ты же видела его по телевизору!

ОЛЬГА. Да я с ним знакомая, что ли? Ты жаловалась, что забеременеть не можешь, вот я тебя и успокоила, сказала, что есть там у вас в Москве такой вот, который привораживает! Так, наверно, было? Дак черный он?

СИМОНА. Экстрасенс?

ОЛЬГА. Экстрасенс, ну да!

СИМОНА. Нет, желтый!

ОЛЬГА. Почему?

СИМОНА. Он какой-то тувинец, потомственный шаман из Улан-Удэ или из Улан-Батора! Или из еще какой-то там Улан! Откуда-то оттуда, с Алтайских гор, короче!

ОЛЬГА. Ну?

СИМОНА. Вот тебе и ну!

Молчание.

ОЛЬГА. Вот наш директор тоже где-то в горах потерялся, в Испании. Только звонит время от времени и говорит, чтоб ему на карточку денег перевели. А сам - не приезжает. Застрял в горах.

СИМОНА. Ну?

ОЛЬГА. Вот и ну. В Испании, говорю, он.

СИМОНА. Да при чем тут твой директор?

ОЛЬГА. Вспомнила просто, когда ты про горы стала говорить.

СИМОНА. Повторяю, мама: мы прожили с Витей год, и я не могла забеременеть! А нужен наследник! Огромная финансовая империя, куда всё это выкинуть? Потом был твой звонок, я, дура, пошла к этому экстрасенсу и вот – пожалуйста!

ОЛЬГА. Да я при чем?

СИМОНА. Как при чем?

ОЛЬГА. Дак он не черный?

СИМОНА. Кто?

ОЛЬГА. Экстрасенс с Алтая?

СИМОНА. Нет, сказала же тебе! Он тувинец! Он желтый!

Молчание.

ОЛЬГА. Я придумала.

СИМОНА. Что?

ОЛЬГА. Выход.

СИМОНА. Какой?

ОЛЬГА. Сжечь надо на хер напалмом всю вашу Москву. Вот что надо сделать.

СИМОНА. Зачем?

ОЛЬГА. Всех тувинцев, всех желтых, и черных, и белых. Сжечь на хер. И тогда никаких проблем не будет в России.

СИМОНА. Что ты такое говоришь? К чему это твое человеконенавистничество? Что это за разговоры такие инквизицкие? Кого сжечь? Зачем? Почему?

ОЛЬГА. Да нет, это так, вырвалось. Потому что загнали меня. Никого не надо сжигать, пусть все живут.

Молчание.

Дак он совсем черный? Без пятнышка?

СИМОНА. Кто?!

ОЛЬГА. Да ребенок твой, кто еще!

Молчание.

СИМОНА. Да, мама. Абсолютный негр.

Молчание.
Симона доела беляш, плачет, вытирает слезы.

ОЛЬГА. Господи!

СИМОНА. Абсолютно, мама! Абсолютно!

ОЛЬГА. Да как такое может быть, если экстрасенс был желтый?

СИМОНА. Да при чем тут это?

ОЛЬГА. Ну, а как еще?

СИМОНА. Ты совсем, что ли, дура?

ОЛЬГА. Я же и дура, ну?

СИМОНА. Ну, а кто еще?

ОЛЬГА. Дак Витя твой не негр?

СИМОНА. Нет!

ОЛЬГА. А как тогда?

СИМОНА. Ты что, сдурела? Ты же его видела на фотографии! Он абсолютно белый! Ему всего 65 лет!

ОЛЬГА. Всего? А мне пятьдесят. Он меня на 15 лет моложе.

СИМОНА. Старше!

ОЛЬГА. А? А-а, ну да, старше. А тебя - на сорок? Младше или старше?

СИМОНА. Слушай, как ты тут считаешь деньги, сдачу сдаешь, если такое сосчитать не можешь? У тебя плохо с арифметикой?

ОЛЬГА. Не могу сосчитать в уме. У меня тут-то калькулятор стоит, я на нем считаю. Дак старше он тебя на сорок лет?

СИМОНА. И что?

ОЛЬГА. Так просто. (Пауза). Негр ребенок?

СИМОНА. Негр!

ОЛЬГА. Господи, Царица небесная! И что сейчас твой Витя делает? В реанимации?

СИМОНА. Почему?

ОЛЬГА. Ну, ударило, может. Инфаркт. Инсульт. В таком-то возрасте. Старенький ведь такие происшествия проживать. Нет?

СИМОНА (плачет). Нет!

ОЛЬГА. Дак что он делает?

СИМОНА. Пьет вот уже целый месяц. Со дня рождения Ванечки!

ОЛЬГА. Какого Ванечки?

СИМОНА. Ну, что, совсем дура? Ну, ребенка я назвала Ванечкой!

ОЛЬГА. А разве так можно черненького?

СИМОНА. А почему нет?

ОЛЬГА. Может, ему какое другое имя?

СИМОНА. Какое, мама?! Барак Обама?

ОЛЬГА. Ну, хоть бы. Всё получше.

СИМОНА. Помолчи! Бредит! Он пьет!

ОЛЬГА. Я б тоже запила. А врачи что говорят?

СИМОНА. Они говорят: какой-то генный сбой. Ну, мол, раз в тысячу лет может такое произойти. Мол, бывает, что в черной семье рождается беленький ребенок. Альбинос. И наоборот. В белой – черный.

ОЛЬГА. Раз в тысячу лет?

СИМОНА. Ну да!

ОЛЬГА. И именно с тобой этот раз происходит? Ой, горе!

СИМОНА. Что?

ОЛЬГА. Доча, а ты хоть знаешь, как дети рожаются?

СИМОНА. Мама, прекрати издеваться!

ОЛЬГА. Я серьезно спрашиваю.

СИМОНА. Если ты намекаешь, что я с кем-то имела связь…

ОЛЬГА. Намекаю.

СИМОНА. Прекрати! Мы были всю мою беременность так счастливы с Витей! Он гладил каждый вечер меня по животу! И вдруг!

ОЛЬГА. Не бывает вдруг, Симона.

СИМОНА. Бывает! Раз в сто лет и палка может выстрелить!

ОЛЬГА. Не стреляет. Знаю.

СИМОНА. Помолчи!

ОЛЬГА. А он тебя побил?

СИМОНА. За что?

ОЛЬГА. За то, что ты ему негра родила?

СИМОНА. А в чем я виновата?

ОЛЬГА. А кто виноват? И что делать?

СИМОНА. Ну, ты виновата! Нечего делать.

ОЛЬГА. Здрасьте.

СИМОНА. До свидания!

ОЛЬГА. Конечно, я виновата. Разговоров нет.

Молчание.

А он тебя на этом самом сеансе усыплял?

СИМОНА. Экстрасенс? Нет! Ну, на что ты опять намекаешь?

ОЛЬГА. Ты это за намёк принимаешь?

СИМОНА. Мама, хватит!

ОЛЬГА. Ну, а что? Может, он тебя загипнотизировал, а там у него на кухне или за ширмочкой в другой комнате стоят такие производители чёрненьких, и всё.

СИМОНА. Что за бред, мама?! Он, этот экстрасенс, просто поводил у моего лица каким-то шариком, потом так же помахал хвостиком лисы возле моего носа, сказал, что она священная. Ну, может, это не лиса была, а коза, я уж не помню. Потом зажег свечку. Что-то пробормотал, помолился, что ли. Потом сказал, что всё в порядке. И что я должна ему заплатить.

ОЛЬГА. Сколько?

СИМОНА. Пятьдесят тысяч.

ОЛЬГА. Сколько?! Да ты сдурела?!

СИМОНА. Мама! Сейчас в Москве такие цены! Тебе, мама, там, в Москве, за сто рублей и дверь-то никто не откроет, вот какие цены!

ОЛЬГА. Сколько, ты сказала, ему заплатила?!

СИМОНА. Мама, ну это стоило того.

ОЛЬГА. Конечно.

СИМОНА. В смысле, он вернул мне деторождаемую функцию, а это того стоит! Понимаешь?

ОЛЬГА. Понимаю.

СИМОНА. Ну вот. Я отдала и ушла. И через неделю – понесла. Как в сказке!

ОЛЬГА. А ты к нему вот после родов ходила? Разобраться с ним, со сволочью такой? Чтоб деньги вернул!

СИМОНА. Конечно, ходила. Я пошла ему сделать, так сказать, рекламацию…

ОЛЬГА. Чего?

СИМОНА. Ну, когда не качественно обслужили – делают рекламацию. Так это называется.

ОЛЬГА. И что?

СИМОНА. Пришла. Хотела сказать, что я просила беленького, а вы дали мне черненького…

ОЛЬГА. Ну?

СИМОНА. Пришла. А его офиса нет. Где его искать – не знаю. Сказали – съехал. А куда, что – никто не знает.

ОЛЬГА. Конечно, съехал. Срубил бабла по-быстрому и съехал. Ой, горе! Ой, у меня сейчас голова треснет!

СИМОНА. Вот, мамочка, кстати, тебе подарки из Москвы…

Симона полезла в сумку, стала в ней рыться.

ОЛЬГА. Ой, не надо никаких мне подарков, все, хватит, надарила уже этого, и хорош, достаточно!

СИМОНА. Постой. Вот тебе трусики, комплект трусиков, называются «Неделька».

ОЛЬГА. Какие мне трусики, доча?!

СИМОНА. Тихо! На каждый день недели. Тут на каждых трусиках написано: «Понедельник», «Вторник», «Среда», «Четверг» …

ОЛЬГА. «Пятница», «Суббота», «Воскресенье» … Ой, Боже, да за что мне это всё?!

Ольга рыдает. Сгребла кучу салфеток со стола, сморкается шумно.

СИМОНА. Мамочка, это из очень дорогого магазина, очень хороший подарок, качественная ткань, лейбл «Маде ин не наше», тут, мамочка, инструкция, как пользоваться. В смысле, как стирать, как сушить, сушить – только в расправленном виде, мама…

ОЛЬГА (плачет). Да, вижу. Инструкция. И на русском языке, и на вражеских…

Рыдает.

СИМОНА. Мама, прекрати! Ты что, трусиками собралась слезы вытирать? Положи мой подарок, он пригодится, это на целую неделю!

ОЛЬГА. Ой, горе…

СИМОНА. Вот еще подарки…

ОЛЬГА. Не надо, хватит этого! На всю неделю хватит!

СИМОНА. Мама!

ОЛЬГА. Генный сбой, значит? А с кем ты ребенка сейчас оставила?

СИМОНА. Ванечку?

ОЛЬГА. Ну да, Ванечку, Ванечку!

СИМОНА. Ты не беспокойся. Он с няней. И с Витей. Мы ни в чем не имеем недостатка, я же тебе говорила. Наняли нянечку. Но Витя пьет, как я тебе уже сказала. Так вот, пока он не пришел в себя, я и приехала к тебе, чтобы сообщить, что я, мама, решила его привезти к тебе и у тебя оставить. Пусть поживет немножко у тебя.

ОЛЬГА. Что?

СИМОНА. Ну, немножко – с годик, что ли.

ОЛЬГА. Немножко?

СИМОНА. А что? Пролетит незаметно. Я в Москве уже два года. А как один день.

ОЛЬГА. Ты с ума сошла? Да у нас тут в Дощатове живут три сестры и дядя Ваня! Городок – крохотулька! Все, как на ладони! А я на бойком месте, меня все знают, и у меня будет дома негритёнок жить?

СИМОНА. И что?

ОЛЬГА. Это я тебя спрашиваю – и что?

СИМОНА. Мама, я решила. Сдать его в детский дом я не могу. Совесть не позволяет. Я не потеряла еще в Москве совесть, как некоторые. Я не могу, это мой ребенок!

ОЛЬГА. Стой! Стой, доча! Надо сделать расследование! Я поняла! Его тебе подменили в роддоме! Ну, конечно! Я же видела у Малахова такую передачу в «Пусть говорят», там через 35 лет ребенка нашли…

СИМОНА. Мама, хватит со своим телевизором! Ты вон до чего меня довела со своим телевизором!

ОЛЬГА. Подменили, доча!

СИМОНА. Никто не подменял. Мне врачи его сразу показали, как родила, и сразу сказали: «Папочка будет радоваться – необычный для России, черненький!». Еще раз тебе говорю: я назвала его Ваней. Он хорошенький. Но другого цвета кожи.

ОЛЬГА. Но другого цвета кожи…

СИМОНА. Лишь бы человек хороший вырос. А ты сможешь. Меня же вон какую вырастила.

ОЛЬГА. Лишь бы человек хороший вырос…

СИМОНА. Да! (Плачет). Ваней назвала! Русским именем! Вот ты меня зачем назвала Симоной?! Дурнее ничего не могла придумать? Приходится вот сейчас врать, говорить всем, что меня зовут Люция!

ОЛЬГА. А так лучше?

СИМОНА. Зачем ты меня так назвала?!

ОЛЬГА. Я когда тобой ходила, по телеку артист красивый, кудрявый пел «Симона, девушка моей мечты, Симона, королева красоты!».

СИМОНА. Ну вот!

ОЛЬГА (тихо поет, трет пальцем пятно на белом халате). «На Рижском взморье воздух свеж! Там бродит ветер моих надежд! Туда спешит мой самолет! Там девушка Симона меня любит и ждет… Симона, девушка моей мечты… Симона, королева красоты…» (Помолчала, слезы вытерла). А Витя, что – с тобой разводиться собрался?

СИМОНА. Да он мне слова не сказал! Молчит, как в рот воды набрал! Лучше бы уж побил или какие разборки устроил. Я ему сказала про генный сбой, а он на меня так посмотрел странно и – в запой. Как баран посмотрел на меня, выпучился, глаза красные!

ОЛЬГА. А ребенок-то хоть немножко на него похож?

СИМОНА. Да кого там! Ни на кого он не похож! Да и не разобрать – черно! А у Вити бизнес, у нас квартира в центре, у нас всё, всё, всё, и вдруг!

ОЛЬГА. И вдруг наследник бизнеса…

СИМОНА. Мама, дай мне денег на такси. Я вызову такси, съезжу к тебе домой. Вымоюсь, в душ схожу и сразу назад. У меня билет. В плацкарт, правда, купе не было, ну да какая мне разница. И ключи от твоей квартиры дай. Мы договорились, нет? Да?

ОЛЬГА. Чего тебе дать?

СИМОНА. Денег и ключи, Господи! Ты оглохла, что ли? Глохнешь? Всё время всё переспрашиваешь по десять раз. Тебе провериться надо. И лечиться.

ОЛЬГА. И лечиться.

СИМОНА. Ну вот, опять. Договорились, да, мама? Ну, делов-то – черненький. А тут у вас в провинции воздух, чистый воздух! Я покурю у двери?

ОЛЬГА. Ты курить стала?

СИМОНА. Нервы.

Симона встала, прошла к двери, закурила.

О, какой чистый тут воздух! Просто молоко, молоко разливается в воздухе!

ОЛЬГА. Да, воздух у нас, что надо.

СИМОНА. Чудо просто.

ОЛЬГА. Чудо.

СИМОНА. А еще грибы, ягоды. Это же витамины ребенку. У меня такой насморк жуткий, простыла где-то, ведь целые сутки ехать на поезде из Москвы. Нос так заложило, будто в нос засунули кусок протухшего яйца, отвратительно просто.

Симона стоит на пороге двери, смотрит на дождь, курит, прическу поправляет.

ОЛЬГА. Дождь не утихает, стеной идет. Прорвало будто что-то там наверху.

СИМОНА. Дождь это хорошо. Это прекрасно. Это урожай, грибы, ягоды. Это для сельских жителей такая красота, что слов нет.

Ольга подошла к двери, тоже смотрит на дождь.

ОЛЬГА. Да, красота. Тут баба Мотя недалеко жила, в своем домике маленьком. 93 года ей было. Пошла за ягодами. Месяц назад это было. Ну и нашли ее через три дня, лежит готовая в кювете, в канаве. Лежит, а рядом ведро с набранной вишней. Набрала полное ведро. Она так и говорила: «Захочу помирать – в лес пойду». Так вот оно и вышло. И никто теперь в лес не ходит. Все чего-то боятся. (Помолчала). У меня что-то с головой не то и не так, кружится …

СИМОНА. Ну а что – молодцы. Каждый день они рубят головы курам, режут свиней, а что до этого – они испугались. Чего? Что баба Мотя в лесу умерла? Ну и что?

Симона докурила, кинула сигарету на улицу, в дождь.

Мама, я поехала.

ОЛЬГА. Давай.

СИМОНА. Мы с тобой договорились, да? Иначе Витя, видя его каждый день, сопьется. Он должен как-то привыкнуть к этому.

ОЛЬГА. Ну да.

СИМОНА. Ну да.

ОЛЬГА. А что-то мне всё это по телефону не сказала, зачем приехала?

СИМОНА. Потому что надо было глаза в глаза. Ну, такое дело ведь.

ОЛЬГА. Понимаю. Хочешь конфетку?

СИМОНА. Не хочу. Комары летают. (Пауза). В детстве ты меня обманывала, говорила, что если я буду есть сладкое, то меня комары съедят, потому что у меня будет кровь сладкая. А комары сладкую кровь любят. И я не ела. А ты меня просто обманула. Всё детство без сладкого. Так ведь, мама? Только с Барби играла. И вот стала как Барби.

ОЛЬГА. Барби.

Стоят, смотрят на дождь.

А я с детства хотела стать продавщицей. Мы с Томкой, подружкой, играли в магазин.  Мы сидели в пыли на дороге, и я Томке пыль взвешивала, продавала, будто это крупа или сахар. А потом наливали в пыль воду, делали из грязи пирожки и тоже продавали друг дружке. И вот мечта идиотки сбылась.

СИМОНА. Я тоже думала, что продавщицей быть прикольно. Думала, что продавщицы всю выручку себе берут. И тоже хотела стать продавщицей. Как ты. Как мама. И ходить в белом халате по магазину.

ОЛЬГА. Ну да.

СИМОНА. Но вот удачно вышла замуж за крупного бизнесмена и теперь мне не надо вообще работать, никогда, до самой смерти.

ОЛЬГА. И не работай. (Пошла за прилавок).

СИМОНА. И не буду. Я поеду сейчас.

Молчание.
Симона села за стол, салфеткой стол протирает.

Коля чавкал, чавкал, поднялся вдруг и, тяжело переваливаясь из стороны в сторону, подошел к прилавку и сказал, гундося, плохо выговаривая слова:

КОЛЯ. Оля, дай мне еще одно кофе «Три в одном» и вон ту булочку сладкую. А то я беляшик съел, а теперь хочу сладкую булочку. Вон ту…

Ольга вдруг резко принялась кричать, махать руками:

ОЛЬГА. Слушай ты, Колянский?! Как вы мне все надоели, а?! Сели на шею и сидят, потому что я добрая, да?! Я ж тебе дала, бесплатно тебя накормила, так соленого не хочешь уже, хочется ещё и сладкого, так?!

КОЛЯ. Да мне булочку вон ту, «Березку»…

ОЛЬГА. Какую тебе еще булочку?! Накормила, напоила – иди уже отсель, хорош!

КОЛЯ. Булочку…

ОЛЬГА. Слушай, у тебя вот есть мать с отцом, а?

КОЛЯ. Нету…

ОЛЬГА. Нету? А я что тебе, мать, что ли? Почему я тебя, всех инвалидов, всех сумасшедших в округе тут -  должна кормить? Этот в Испании, понимаешь, а я тут командуй, корми всю шоблу вашу! Где твоя мать?

КОЛЯ. Нету… Ты же знаешь…

ОЛЬГА. Дай, да дай! Я вам мать Тереза, что ли? Что ты вошкаешься? Грязный, немытый, вот кто после тебя тут сидеть за столом будет? Тут все хлоркой мыть надо! Сидит тут, уши развесил, слушает! Чего тебе надо?

КОЛЯ. Ну дай мне булочку, Оля… Ну, что ты орешь?

ОЛЬГА. Иди на улицу и там проси! Какого хера тут надо у меня? Я их жалею, а люди все – сволочи! Меня кто пожалеет?!

КОЛЯ. Да я только кофе «Три в одном» и булочку «Березку»…

ОЛЬГА. Я тебе сейчас «Три вчетвером» дам! Кровью умоешься! Генный сбой!

Ругаясь, Ольга берет пакет с кофе, высыпает в пластмассовый стакан, заливает кипятком, ставит перед носом Коли.

Какую тебе еще булочку?! Эту?!

КОЛЯ. Нет. Другую. «Березку».

ОЛЬГА. А эта тебе чем плоха?

КОЛЯ. Я хочу «Березку». Такая, длинная, белая, а на ней черные шоколадные полоски…

ОЛЬГА. Да на, задавись ты «Березкой» своей!

Ольга достала и кинула на стол булочку.
Коля взял стакан с кофе и булочку. Что-то бормочет, идет к своему столу, так же тяжело качаясь с бока на бок.
Дверь вдруг открылась, вошла, вся мокрая до дождя, женщина. Это Ульяна. Она с порога стала сильно и шумно стряхивать с себя воду.

УЛЬЯНА. Добрый день. Самолет летел крылья терлися, вы не ждали нас, а мы припёрлися.

ОЛЬГА. Ну вот, еще одна! Сбор всех! Первый канал! Минута славы! Шоу картавых и шепелявых! Шоу идиотов! А тебе что, Ульянушка, чего ты-то сюда забрела, а?

Ульяна быстро проходит к прилавку, пальчиком машет у носа Ольги и резко, внушительно произносит:

УЛЬЯНА. Мне сказали, что к тебе приехала дочь из Москвы.

ОЛЬГА. Уже все знают, а?!

УЛЬЯНА. И я хотела бы ей кое-что передать.

ОЛЬГА. Давай, по полной программе, ну? Доча, ты не помнишь эту городскую сумасшедшую? Ульяна ее зовут! Всю жизнь придуривается, лишь бы не работать!

УЛЬЯНА. Ольга Ивановна, я не сумасшедшая и вы это прекрасно знаете. Я – творческая личность. Я поэтесса. Знаменитая. «О, как сладостно жгёт, зажигая, младая крапива, о, о!»
ОЛЬГА. Конечно, жгёт, фига ли!

УЛЬЯНА (села возле Симоны). Значит, я хотела бы, чтобы вы передали бы там в Москве, чтобы они там все знали следующее…

СИМОНА. А?

УЛЬЯНА. Значит, имейте ввиду: это я, я одна написала все песни для Пугачевой и для Леонтьева. А они мне не платят. Еще я написала «Тихий Дон», «Адъютант его превосходительства», «Вечный зов». Сейчас в европейском суде по правам человека рассматривается мой иск за ихнее воровство. Я думаю, вы скоро прочитаете это в газетах.

СИМОНА. А?

УЛЬЯНА. И еще – очень важно. Я написала три тысячи мелодрам, которые успешно играюся на многих сценах. Мне не жалко. (Пауза. Встала). У меня всё украли. Не оставили ничего. Я нищая. Но я горю огнем, поражена молнией творчества, и мне не надо более. У меня украли всё. Моим голосом поет Валерия. Я написала все юморески для «Аншлага». А вот этот человек за тем столом – киллер и фээсбэшник. А вы доверяете ему свои секреты.

ОЛЬГА. Ну, чего тебе надо, чего?! Иди вон!

УЛЬЯНА. Кофе «Три в одном», пожалуйста.  Заплачу, у меня есть деньги.

СИМОНА. Это что такое, мама?

УЛЬЯНА (улыбается). Ничего. Все меня считают худенькой. Но я их обманула. Потому что никто не знает, что я просто - колготки натягиваю выше груди и так хожу.

ОЛЬГА. Господи, да что это за день сегодня такой?! На тебе твоё кофе и идь уже вон отседова!

УЛЬЯНА. А почему вы кричите? Вы не кричите. Я такой же клиент, как и все. Обслужите. Вы не обслуживаете. Итак, кофе «Три в одном» и «Березку».

ОЛЬГА. Тебе тоже «Березку»?!

Ольга схватила пакетик с кофе, разодрала его, высыпала в стакан, налила туда кипяток, поставила перед Ульяной. Та взяла грациозно стаканчик, булочку и встала в проеме двери, смотрит на улицу, на дождь.
Темнее стало, молния свернула, гром грянул.
Автобус большой подъехал к кафе. Из автобуса высыпала группа иностранцев, что-то лопоча по-английски, они забежали в кафе, оттеснив от порога Ульяну. Стали всё рассматривать, смеяться, пальцами в витрину тыкать.
Ольга смотрит на них – одни негры. Откуда они тут появились?

Ульяна быстро с ними со всеми по-английски стала говорить:

УЛЬЯНА. Сенькью вери матч. Айм сори. Плиз. Но пасаран. Вер ист бас ту Манхеттен? Я всегда свободно говорю по-английски. Если выпью. То би он нот ту би. Бай-бай!

Ничего негры не купили, тут же назад, смеясь, в автобус побежали, автобус завелся и под горку, в город уехал.
А Ульяна за автобусом пошла по дороге, бормоча что-то, размахивая руками, отпивая из стаканчика кофе. И Коля следом за ней поковылял – быстро скрылись из глаз.
Тихо стало в кафе.
Ольга стоит, рот раскрыла.

СИМОНА. Так что, мама, вот. Я решила.

ОЛЬГА. Это что такое было?

СИМОНА. Что?

ОЛЬГА. Откуда эти негры тут были?

СИМОНА. Какие негры?

ОЛЬГА. Ну вот только что?

СИМОНА. Ты с ума сошла? Никого не было.

ОЛЬГА. Как не было?

СИМОНА. Что, мама?

ОЛЬГА. Это мне приблазнилось, что ли? Приснилось?

СИМОНА. Ничего не было.

ОЛЬГА. Правда?

СИМОНА. Конечно, правда!

Молчание.

ОЛЬГА. Господи, мне отдыхать куда-то съездить надо. В Испанию, что ли, к директору съездить. Как он хоть там?

СИМОНА. Отдохнешь, мама, потом. Чуть попозже.

ОЛЬГА. На том свете.

СИМОНА. Ну да.

ОЛЬГА (помолчала). Привози. Конечно. Родная кровь всё ж таки.

Ольга принялась беляши перекладывать с одного подноса на другой.

Скоро вечер, дальнобойщики пойдут, они у нас хором ездят, один за другим, им так веселее, знать-то. На вот тебе ключи. На вот денег. Давай. Я сегодня в ночь. На сутки. Так что ты – давай.

СИМОНА. Ну, прекрасно! Я так рада, что ты согласилась!

Симона стоит. Смотрит на мать.

ОЛЬГА. Ну, чего ты не едешь?

СИМОНА. Сейчас. Мама, давно тебя хочу спросить: а что это у тебя за ящики тут у прилавка стоят?

ОЛЬГА. Это на церкву собирают. На реставрацию, что ли.

СИМОНА. Да?

ОЛЬГА. А этот ящик – какому-то мальчику больному. Ваня тоже его зовут.

СИМОНА. И дают?

ОЛЬГА. И дают. Мало. Но дают.

СИМОНА. А кто их поставил?

ОЛЬГА. Не знаю.

СИМОНА. Они на замках, у кого ключи? У тебя? Ты деньги забираешь, нет?

ОЛЬГА. Нет. Не знаю я, у кого ключи. Всю жизнь они тут стоят.

СИМОНА. Бред какой-то. Ну ладно. Я тоже туда брошу денежку. На счастье. Вдруг поможет.

ОЛЬГА. Брось.

Симона носом шмыгнула, подошла к ящикам, бросила в один ящик монетку, потом в другой.

Это что такое брякнуло?

СИМОНА. Это я бросила денег.

ОЛЬГА. Много?

СИМОНА. Да копейку туда, копейку туда.

ОЛЬГА. Надо же – а как брякнуло. А?

СИМОНА. Да это гром, поди. Дождь стихает. И вон, глядит – радуга на улице.

ОЛЬГА. И правда – радуга.

Ольга встала у окна.

А что это, будто скрипка где-то играет? Или это я с ума сходить стала?

СИМОНА. Нет, мама. Я знаю, что это за скрипка. Значит, всё. Теперь самое главное. Это радио в машине у шофера, машина там стоит, за углом. Значит, так. Таксист дурак, всю дорогу слушал классическую музыку, а не Натали. Но это полезно для ребенка. Короче говоря, мама, Ваня там в машине. Я его оставила в машине, вышла к тебе поговорить, он спит, он всегда спит крепко, как поест, это очень удобно будет для тебя. Мама, молчи! Я его привезла сразу. Я знала, что ты согласишься. Мама, молчи! Вот тут сумку я оставляю, тут все вещи его, все пеленки, всё, что надо! И питание тоже. Я его сразу от груди отлучила! Мама, молчи! Я сейчас! Мама, молчи!

Симона выскочила на улицу, слышно, как хлопнула дверь машины, тут же вбежала назад, сунула сверток с ребенком в руки Ольге.

Всё, мама, я поехала. Я заеду к тебе, вымоюсь. Всю грязь смою и сразу назад, в Москву, в Москву, в Москву! Мама, молчи! Ключи твои оставлю в почтовом ящике! Мне от тебя ничего не нужно! Ваня спит! Мама, молчи!

Симона выскочила на улицу, хлопнула снова дверца машины, машина поехала вниз с горки, в Дощатов.

Ольга стоит с ребенком на руках. Молчит.
Села, баюкает сверток.

ОЛЬГА. Скрипка какая-то, какая-то скрипка будто …

Сидит, качает на руках ребенка.

Сидит Ольга буфетчица в придорожном кафе «У семи братьев» возле города Дощатова, сидит и плачет.

Плачет, что дочь у нее выросла беспутная.
Качает ребенка на руках и снова плачет.

А над городом, как писали в советских пьесах в финале, встает радуга.

А куда ей деться?

После дождя должна быть радуга, никуда не денешься.

Темнота
Занавес
Конец
июль 2013 года
село Логиново