Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Старосветские помещики

admin  — 06.09.10, 12:16 am

новости
сохранить пьесу скачать
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

Лие Ахеджаковой

 


СТАРОСВЕТСКИЕ ПОМЕЩИКИ
Фантазия на темы Николая Гоголя

 

"… Колядовать у нас называется петь под окнами накануне рождества песни,
которые называются колядками.
Тому, кто колядует, всегда кинет в мешок
хозяйка или хозяин или кто остаётся дома, колбасу или медный грош, чем кто богат.
Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за Бога,
и что будто оттого пошли и колядки.
Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать.
Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря,
что будто сим народ угождает сатане.
Однако ж, если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду.
Поют часто про рождество Христа; а при конце
желают здоровья
хозяину,
хозяйке,
детям
и всему дому…"

Замечание пасечника
Николай Васильевич Гоголь “Ночь перед рождеством”

 

Действующие лица:

ГОСТЬ, он же - НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ГОГОЛЬ

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА ТОВСТОГУБИХА - 55 лет

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ ТОВСТОГУБ - 60 лет

ЯВДОХА, ключница

ПОРТРЕТЫ: СЕРЕНЬКОЙ КОШЕЧКИ, ГЕРЦОГИНИ ЛАВАЛЬЕР (фаворитки Людовика XIV, обпачканной мухами), ПЁТРА ТРЕТЬЕГО, ФИЛЕМОНЫ И БАВКИДА, АРХИЕРЕЯ, НИЧИПОРА (приказчика), ДЕВКИ, ГОСТЯ-ГОГОЛЯ, СВЯЩЕННИКА, ДЬЯЧКА, ДВУХ ПОНОМАРЕЙ, НИЩЕГО, НИЩЕНКИ, ДАЛЬНЕГО РОДСТВЕННИКА (наследника поместья, страшного реформатора), ЗАСЕДАТЕЛЯ, ШТАБС-КАПИТАНА, ВОЙТА

Портреты висят на стенах и к происходящему никакого почти отношения не имеют.

 

Поместье Пульхерии Ивановны Товстогубихи и Афанасия Ивановича Товстогуба.
Век прошлый или позапрошлый.
А может - и век нынешний, кто знает?..

   
 

НОЧЬ. СТРАШНО.

Ночь. Комната, где спят Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Над кроватями на стенках куча всяких портретов. Тут и портрет серенькой кошечки с бантиком на шее, и герцогини Лавальер - фаворитки Людовика Х1У, (портрет сильно обпачкан мухами), и Петра Третьего, государя нашего, и Ничипора - приказчика, и девки, и священника, и дьячка, и двух пономарей, и нищего, и нищенки, и дальнего родственника (наследника поместья, страшного реформатора), и заседателя, и штабс-капитана, и войта - короче говоря: всех, с кем хоть раз в жизни Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна общались, виделись, встречались. На видном месте и портрет ГОСТЯ - НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА ГОГОЛЯ.
Портреты и лица, на них изображенные, склонились над спящими Пульхерией Ивановной и Афанасием Ивановичем. То ли от старости, то ли так и задумано было, но портреты перекосило, и выглядят они - как гробики: вверху длинная палка, внизу - покороче.
У окошка в большой деревянной бочке стоит алоэ: большущее колючее дерево с красными цветками - вымахало алоэ чуть не до потолка.
Пол в доме глиняный, но начищен как паркет. Черно на потолке: мухи сидят, спят.
Две кровати стоят в центре. Кровати с такими высокими перинами, что у потолка у самого лежат Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович. Если они проснутся и сядут, то обязательно головой за потолок заденут, голову в побелке вымажут. А ворочаться начинают - поют кроватные пружины, и, словно отвечая им, начинают скрипеть петли дверей, которые ночной ветер открыл где-то и туда-сюда раскачивает.
Жарко. Душно. Спят Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Так жарко, что Афанасий Иванович аж стонет во сне.
Гоголь, что в портретной раме стоял, вышел в комнату. Тоже задыхается от духоты, идёт вдоль портретов, лупит хлопушкой мух. Гоголь как в кошмаре каком: вырядился зачем-то в женское платье, (в серенькое, ну да, в то самое, в то, что с небольшими цветочками по коричневому полю), один рукав надел, а другой за ним волочится.
Ходит Гоголь по комнате с хлопушкой, бьет мух и - плачет.
Спят Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, не слышат этих слёз.
Но вот Пульхерия Ивановна вскинулась, проснулась, села на кровати, будто и не спала, смотрит озабоченно перед собой в темноту, кулачки сжимает-разжимает, губы кусает.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович, а, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Вскинулся, шесть раз сказал.) А? А? А? А? А? А?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не спите на сердце, Афанасий Иванович, повернитеся, а то страшное приснится вам, слышите?

Афанасий Иванович повернулся на другой бок, кровать под ним пропела пружинами, дверь ответила кровати.

Гоголь ходит теперь по саду, под яблонями, вокруг дома.

(Помолчала, повертела головой.) Вроде как плачет где кто, а, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Под одеялом.) Явдоха дверь не закрыла.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Дверь? (Помолчала.) Страшно. (Помолчала.) Афанасий Иванович, а, Афанасий Иванович? Вы не спите?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Сплю.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, спите.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А что, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Вздохнула.) Вот беда, Афанасий Иванович, вот беда у нас какая в этом году… Всё колесом, всё колесом, а?..

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вся, говорю, редиска у нас, Афанасий Иванович, говорю, пошла "в стрелку". Ой, беда какая… Как мы без редиски проживем, прямо не знаю… Ну, прямо вся-всяшеньки в стрелку и всё, а?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Повернулся на другой бок.) Охота вам, Пульхерия Ивановна, ночью такое думать. В какую-то "стрелку" придумали. Вы, Пульхерия Ивановна, засаливаете и засушиваете столько всякой дряни, что нам тут до морковкина заговенья или до турецкой пасхи хватит… "В стрелку", "в стрелку" посередь ночи… Вы - большая хозяйка, Пульхерия Ивановна, только другой раз собираете всё, что попадя, хотя иногда сами не знаете, на что оно потом употребится, вот так… Всё ваше хозяйство, Пульхерия Ивановна, только и состоит в беспрестанном отпирании и запирании кладовой, да в солении, сушении, варении бесчисленного множества фруктов и растений… Ну, куда нам столько?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Правильно, Афанасий Иванович. А вдруг война? А вдруг голод? А мор? А град побьёт урожай? А нападёт тля, плодожорка или долгоносик? Тогда что? Как мы тогда потом? Ложись и помирай. А сколько вся дворня носит гостинцев своим кумовьям в другие деревни, даже таскает из амбаров старые полотна и пряжу… У них, вороваек, вы ведь знаете, Афанасий Иванович, у всех всегда одна прямая дорога - к всемирному источнику.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Куда это?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. К шинку, Афанасий Иванович! Вся ведь дворня - одни воровайки. Воровайка на воровайке сидит и воровайкой погоняет. Такая вот у них у всех струнка - воровать. У нас ведь кто смел - то и съел. Ой, беда, ой, нахабушка мне… А свиньи? Они, Афанасий Иванович, истребляют страшное множество слив и яблок, и вы сами видали, как они часто собственною мордою толкают дерево, чтобы стряхнуть с него целый дождь фруктов. А воробьи и вороны? Клюют всё подряд, всё! Прямо не знаю, прямо не знаю… Вся редиска - в стрелку… (Помолчала и сказала решительно и твёрдо.) Вот, Афанасий Иванович, что я надумала: надо удвоить стражу в саду около шпанских вишен и больших зимних дуль… Вот, что я думаю, так сделать надо, да?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Возле чего стражу удвоить?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Возле дуль, говорю, Афанасий Иванович, возле дуль! Вчера говорю Ничипору: "Отчего это у тебя, Ничипор, дубки сделались так редкими? Гляди, чтобы у тебя волосы не были редки!" А он: "Отчего редки? - говорит. - Дак пропали! Так-таки совсем пропали: и громом побило, и черви проточили - пропали, пани, пропали," - говорит. Ой, беда, все нас обдурачивают, вся дворня… А вредителей сколько?! Разве на них напасёшься!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Каких вредителей, Пульхерия Ивановна? Что вы тут такое завыдумляли посреди ночи, дайте спать, ну?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Те вредители, которые у нас в огороде вредят.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да кто у нас в огороде вредит-то, Господи!?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. У нас столько вредителей, что если с ними куриным помётом не бороться, то они нас живо по миру пустят, Афанасий Иванович, вот так!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вечно выдумывает, ну что ты сделаешь!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Выдумывает?! А капустная тля, а крестоцветные блошки, а капустная муха, а репная белянка, а свекловичный долгоносик, а морковная муха - это же всё наши вредители, нахабушка наша!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Ворочается.) Долгоносик, муха! Нету у нас вредителей!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Расправляет одеяло ладошкой.) Есть! Их всех надо куриным пометом поливать, а иначе - пойдём по миру! И бахчевая тля его не любит, и паутинный клещ, и проволочники-щелкуны, и луковая муха, и белокрылка, и слизни голые… Всё это - наши вредители, они жрут всё, как больные, и их помётом надо, помётом!..

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Слизни, белокрылка… Да разве много сожрёт букашечка?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Много! С нею надо бороться обеими руками и куриным помётом! А главное - завлекать на огород жуков, которые едят жуков: жужелиц, сирфид, муравьёв, златоглазок, лягушек травяных и Божьих коровок!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, Господи, Божья коровка, улети на небко…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да, да, правильно. Вы умеете только говорить, Афанасий Иванович и всё. А почва у нас какая кислая - это же ужас!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Откуда знаете? Ротом пробовали?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Пробовала! А погода стоит плохая, холода да холода… Дождя нету!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Завтра будет.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вчера короткие сумерки были - это к жаре…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Под одеялом.) А длинные?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А длинные - к ненастью. Звезды падают - к ветру, пахнет жимолостью - к дождю, радуга вечером - назавтра будет погода хорошая, утром - дождливая, комаров много - огуречный год…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Шепотом.) Пульхерия Ивановна, спите!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Бормочет.)… гром гремит долго - ненастье надолго, коротко - будет ясно, звезды блестящие - к жаре, сильно мерцают - к грозе в полдень, на макриду мокро - страда ненастная, ведро на макриду - сухая, в ноябре снега надует - хлеба прибудет, вода разольется - сено наберется, дневной снежок - нележок, круторогая луна - к стуже…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА…. на Илью какая погода до обеда - такое и лето, после обеда - такая и осень, с Ильина дня - ночь длинна и вода холодна, Петр и Павел час убавил, а Илья-пророк два уволок… Завтра будет - дождь и всё сгниёт, ой, горе нам…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Вертится под одеялом.) Ничего, с голоду не помрём. Пойдем в лес, нарвем ягод, грибов, кислятки, щавелю, травы какой, наварим и наедимся…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. И отравимся, Афанасий Иванович, да?! Нельзя! Столько растений ядовитых! Мы сорвём, а это - аконит, или белена черная, из семейства пасленовых, или болиголов крапчатый, или, хуже всего, омег пятнистый?!..

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Под одеялом.) А он из какого семейства?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Из сельдерейного! А ещё есть вех ядовитый, вороний глаз четырехлистный! А какой страшный есть воронец колосистый?! А волчеягодник-волчье лыко?! А горицвет?! А живокость?! А омежник водяной - это ж ужас просто! А паслен черный, а чемерица?! (Помолчала.) Афанасий Иванович? А, Афанасий Иванович? (Молчит.) Спит. И спит опять на сердце. Увидит страшное вот. Ой, беда… А у меня вся редиска - в стрелку. Ну надо же, нахабушка какая, а? Ну, как же мы теперь жить-то будем без редиски-то, а? Афанасий Иванович ведь очень редиску любит, ту, которая с красным верхом и белым кончиком, любит её с хреном и сметаной… Ой, беда…

Подушку сухим кулачком взбивать стала тихонько, смотрит на спящего Афанасия Ивановича.

Мухи, собаки такие, спать ему, бедному не дадут… Герань, говорят, от мух… Помогает, говорят… Надо завести… Прополоть всё надо… Всё мокрицей заросло… Отвар мокрицы от коленей помогает… Баню завтра край Афанасию Ивановичу надо, край, край обязательно… Набздаю пару, набздаю, прогреется, а потом, в первый пар его пустить… Чтоб не угорел только… Но набздовать обязательно надо, чтоб прогрелся он… (Поворочалась и тоже засыпать стала.) Пасынковать… Набздовать… Мухи-собаки… Тяпки точить… Осот лезет… Тля… Плодожорка… Помидоры… Бздану баню… Огурцы подвязать… Груши… Дули… Всё колесом, всё… Редиска - в стрелку…

Уснула. Афанасий Иванович храпит. Пульхерия Ивановна ему в тон посвистывает.

Спят.

О, Боже. Лучше бы вы не спали.

И видят они сон, один и тот же - и Пульхерия Ивановна, и Афанасий Иванович.

Будто бы вдруг ножки их кроватей поехали вниз, вниз, вниз, стали меньше, совсем кровати сделались низко. Весь дом заполнился белыми бумажными цветами - страшными, мёртвыми, они везде - на портретах, на кроватях…

Да нет, Господи?! Это же не кровати?! А теперь это два гробика маленьких, будто дети в них лежат, два маленьких ребёнка. Или - нет, не дети это, это два ссохшихся старичка, он и она, Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович. Вот, он встал из своего гроба, подошёл к ней, плачет, рыдает, обеими ладонями слезы вытирает, заглядывает туда, в гроб, а там лежит - маленькая кошечка, и тут он вдруг как закричал страшно, как закричал:

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Так вот это вы уже и погребли ее! Зачем?!…

И упал на свою кровать-гроб.

А теперь она встала, идет к его гробу и кричит так же, глядя на его иссохшее тело:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Так вот это вы уже и погребли его! Зачем?!…

А теперь снова будто бы он идет к ней, к её гробу, подходит на ходулях высоченных таких, наклоняется, чтобы поцеловать, и целует он её, а она, вдруг ожив, хватает его за горло руками и давит… Он в ужасе вырывается от неё, пятится к стенке, а гроб её вдруг поднялся в воздух и давай летать по комнате. Летит, сгоняет с потолка тучи мух. Мухи за ним, за гробом, стаей, ватагой летят. Упал гроб на свое место. И опять сон с начала. Теперь она пошла к нему и стала его целовать, а он ее давит за горло, но тут… Блеснуло что-то, исчезло всё.

Снова две высокие кровати стоят в полумраке.

Тьфу, зараза. Ведь приснится же. Сон это был. Со-он. Сон. Тихо, слава Богу. Жарко, душно, но тихо. Ворочаются на кроватях Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Гоголь в платье ходит по саду, в колотушку стучит, плачет, будто маленький ребенок, так сильно, страшно плачет, прямо заливается, заходится. А может, это и не Гоголь вовсе, а просто дверь скрипит где-то, да ещё ночью дождь пошел, стучит по листьям яблонь и груш, по крыше и в окна. Афанасий Иванович сел на кровати, руками взмахнул. Ватага мух поднялась с потолка, роем перелетела на другое место.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Кричит.) Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Проснулась, села, смотрит вперед, перья торчат у неё на голове, шесть раз сказала.) А?! А?! А?! А?! А?! А?!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вы здесь, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я здесь, Афанасий Иванович. А вы тут, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. И я тут, Пульхерия Ивановна.

Упали оба на свои кровати, спят, храпят. Она села на кровати, кричит:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Сел, смотрит вперед, на голове перья.) А?! А?! А?! А?! А?! А?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вы здесь, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Я здесь, Пульхерия Ивановна. А вы тут, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. И я тут, Афанасий Иванович.

Упали оба, спят. Вдруг опять сели, смотрят вперед, дышат тяжело.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вот ведь странность, Пульхерия Ивановна… Знаете, про что я подумал вдруг сейчас, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Про что, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Про то, что и вы - "Ивановна" и я - "Иванович". Но!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что - но?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Но! Но! Но! Но мы с вами - не москали.

МОЛЧАНИЕ.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Просто вот подумал странное такое дело вдруг, что мы не "Ивановичи", но не москали мы с вами, Пульхерия Ивановна.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нет, не москали мы с вами, нет. Нет, Афанасий Иванович. Ну, спите уже, Афанасий Иванович. И не спите на сердце. Не пугайте меня, и так страшно. Мне что-то снилось такое, Афанасий Иванович, хочу досмотреть. Можно?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Досматривайте, Пульхерия Ивановна. И мне снилось, Пульхерия Ивановна. И мне надо досмотреть.

Упали на кровати. Полежали, поворочались. Не спится. Мухи все на потолке сидят, но одна дура-муха не спит, бьётся в окно чёрное, жарко ей. Да еще где-то на выходе всё так же петля на двери скрипит, поёт, слабый ночной ветер дверь раскачивает…

Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна сели на кроватях, смотрят друг на друга.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ой, Афанасий Иванович…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, приснится ведь… Где-то дверка не закрыта, вот оно и… Да ещё Явдоха. Натопила соломой печку, в жаре и не такое привидится… Фу, страшно… Кыс-кыс, иди ко мне, кысанька моя…

Пришла кошечка, вспрыгнула на постель, замурлыкала на руках у Пульхерии Ивановны, Пульхерия Ивановна её гладит, улыбается.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А?! А?! А?! А?! А?! А?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кто мурчит это, кто мыркает, мявкает, кто это?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кошечка моя, Афанасий Иванович, Манюрочка моя, Манюронька, Манюненька, Манюрусенька, Манечка…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кошечка? Манюрочка? Манюрусенька?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Улыбается.) Кошечка. Манюрочка. Манюрусенька. Ну-ка, Манюрочка, сделай "ноженьки"? У ти моя смесная, моя глюпая косецкя, тякая моя холёсенькая-ляспляхолёсенькая кисянька, ню, ню?… Нозеньки, нозеньки, нозеньки… (Смеётся.) Не знаю, кто её научил: ляжет на спинку, я её под мышками чешу, а она - мурчит, песенки поёт, ножки вытягивает, а я говорю ей: "Ноженьки, ноженьки, ноженьки…", и она ножки так сладко вытягивает, так сладко, моя холёсенькая, сладкенькая тютюсенька…

Афанасий Иванович встал, стонет. Надел халат. Ходит по комнате, бьет хлопушкой мух, перегоняет всю ватагу с места на место.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Я не знаю, Пульхерия Ивановна, что вы такого находите в кошке. На что она? Если бы вы имели собаку, тогда бы другое дело: собаку можно взять на охоту, а кошка - на что? (Хлоп! - по портрету архиерея.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Гладит кошку.) Уж молчите, Афанасий Иванович, вы любите только говорить и больше ничего. Ваши Бровки, Барбоски, Жучки - фу какие! Собака нечистоплотная, собака нагадит, собака перебьет всё, а кошка тихое творение, она никому не сделает зла. Ãëÿäèòå ñàìè: "Íîæåíüêè, íîæåíüêè, íîæåíüêè…"

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да что за "ноженьки", Пульхерия Ивановна, вы тут придумали, да что это за кошачьи разговоры?! Нет, Пульхерия Ивановна, она плохая. (Хлоп! - по портрету заседателя.) От неё шерсть мне в рот лезет. Вот она вам на постель вот нагадит, тогда будете вы с ней "ноженьки" делать, погляжу я. Или украдет что со стола вкусное. Она, ваша кошка, мне вот даже во сне приснилась!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот потому вы на неё и ругаетесь, что вам что-то приснилось, вот и присбирываете. А она не виновата. Это Явдоха натопила печку соломой. Страшное приснилось, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Хлоп! - по портрету Петра Третьего.) Фу, приснилось что-то, Пульхерия Ивановна. И кошка ваша, и кровати, и редиска в стрелку, и свиньи, и плодожорка - всё разом…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот потому у вас всё и колесом, что спали на сердце, Афанасий Иванович, я же вам говорила! И мне приснилось, Афанасий Иванович. Ничего, пусть. Не страшно. Куда ночь - туда и сон. Вон, утро уже идёт, слава Богу, слава Господу, Отцу и Сыну… Ноженьки, ноженьки, ноженьки… Завтра Троица, садить нельзя, а гости будут к нам, обещались. Ноженьки, ноженьки, ноженьки… Как я гостей люблю… Ноженьки, ноженьки, ноженьки… Угостим их хорошенечко… Ноженьки, ноженьки, ноженьки… А послезавтра тоже - садить нельзя, и ничего в огороде - делать нельзя, потому как - Земля Именинница… Ноженьки, ноженьки, ноженьки…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Хлоп! - по портрету войта.) Кто будет именинница?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Земля.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А-а. А я думал…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что вы думали, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Так. Не могу спать. Не могу спать…

Ходит по комнате, стонет. Стучит хлопушкой по портретам. Герцогине Лавальер прямо в глаз попал. Смотрит на её портрет внимательно.

Кто это, Пульхерия Ивановна, у нас тут стоит на портрете?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Герцогиня Лавальер, фаворитка Людовика Четырнадцатого, Афанасий Иванович.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. До чего же мухи её обпачкали. А на что она нам?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Пусть будет, не мешает. Всё ж таки она была фаворитка. А может - это и не она, я не знаю. Ну, пусть висит, кушать не просит ведь… Ноженьки, ноженьки, ноженьки…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Помолчал, прокашлялся, вдруг начал:) Хочу вам сказать про политику, Пульхерия Ивановна. (Хлоп! - по портрету Наследника.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Про кого, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вот был у нас вчера Никифор Иванович - надо же, он тоже "Иванович", что ли? - так вот, Пульхерия Ивановна, так вот, он хоть и редко выезжает из деревни, но у него свои догадки. Знаете ли вы, Пульхерия Ивановна, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять на Россию Бонапарта. (Хлоп! - по портрету штабс-капитана.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Улыбается, но смотрит перепуганно на Афанасия Ивановича, про кошку забыла.) Да что вы такое говорите, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да, Пульхерия Ивановна, вот так, Пульхерия Ивановна. Он, Пульхерия Ивановна, рассказывал о предстоящей войне… (Хлоп! - по портрету двух пономарей.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Спаси нас Господь!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Не глядя на Пульхерию Ивановну.) Я сам думаю пойти на войну. (Хлоп! - по портрету девки.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Куда?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. На войну!

Кошка спрыгнула с кровати, злобно фыркнула, ушла, исчезла в темноте.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Когда?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Когда она будет!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Когда она будет?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Скоро!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Почему?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Не путайте меня, Пульхерия Ивановна! Вы не хочете, чтобы я пошел на войну! А я хочу!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Куда?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да на войну же, Господи, Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Помолчала.) Да на какую на войну вы собралися посередь ночи, Афанасий Иванович? Да вы с глузду съехали, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да при чём же здесь "с глузду", Пульхерия Ивановна, раз я захотел на войну идти, когда она будет?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да потому что такое говорят, Афанасий Иванович, только покушавши хорошенько гороху. С глузду вы съехали, уважаемый Афанасий Иванович! Не пугайте вы меня, мне и так страшно.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. У вас как что, так сразу - "с глузду"! Вот, мне уже и на войну идти нельзя! Я вас и не пугаю вовсе. Почему ж я не могу идти на войну?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот уже и пошел! (К портрету герцогини Лавальер.) Вы не верьте ему… (Петру Третьему.) Не верьте ему! Где уже ему, старому, идти на войну! (Штабс-капитану.) Его первый солдат застрелит! Ей-Богу, застрелит! Вот так-таки прицелится сильно и - застрелит.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Что ж, и я его застрелю. (Хлоп! - по портрету нищенки.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот слушайте только, что он говорит!

Пульхерия Ивановна разнервничалась, встала с кровати, пошла по комнате в исподней рубашке, принялась пыль стирать то там, то тут. Взяла другую хлопушку, тоже мух колотит и бормочет, бормочет, обращаясь к портретам.

Не верьте ему! Не слушайте его! Куда ему идти на войну! Он с глузду съехал! (Хлоп! - по портрету серенькой кошечки.) И пистоли его давно уже заржавели и лежат в коморе. Если б вы их видели: там такие, что прежде еще нежели выстрелят, разорвет их порохом. И руки себе попоотбивает и лицо искалечит и навеки несчастным останется!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Хлоп! - по портрету Филемоны.) Что ж, я куплю себе новое вооружение. Я возьму саблю или козацкую пику. Не попоотбиваю я себе руки!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А я говорю - попоотбиваете!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А я говорю - не попоотбиваю!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Попоотбиваете!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А я говорю - нет!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А я говорю - да! Это всё выдумки! Нахабушка мне с вами, Афанасий Иванович! Так вот вдруг придет в голову и начнет рассказывать, и присбирывает, и присбирывает всякую всячину, чтоб меня пугать… А чего присбирывает - кто его знает?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А я говорю - не присбирываю!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А я говорю - присбирываете! Я и знаю, что он шутит, что он присбирывает, но все-таки неприятно слушать. Вот этакое он всегда говорит, иной раз слушаешь, слушаешь, да и страшно станет от его присбирываний! Я прям болею от его присбирываний!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пойду на войну! Не присбирываю!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Присбирываете!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Не присбирываю!

Ходят по комнате, неистово бьют мух, мухи летают, как сумасшедшие.

Устали оба. Афанасий Иванович стонет. Сел на кровать. И Пульхерия Ивановна села.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Чего вы стонете, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Бог его знает, Пульхерия Ивановна, так, как будто немного живот болит.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Как - живот болит?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Не знаю. Болит и всё.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, что же вы мне не скажете, Афанасий Иванович? У меня же всякие травы насушены. Как что заболит, сразу мне надо сказать, вы же знаете?

Становится чуточку светлее и теперь видно, что вся комната по краям уставлена сундуками, ящиками, ящичками и сундучочками. Множество узелков и мешков с семенами - цветочными, огородными, арбузными - висят по стенам. Множество клубков с разноцветной шерстью, лоскутков старинных платьев, шитых за полстолетия прежде, укладены по углам в сундучках и между сундучками. Стулья в доме старинные, деревянные, с высокими выточенными спинками, без материи. Трехугольные столики по углам, четырехугольные перед диваном и зеркалом в тоненьких золотых рамах, выточенных листьями; их мухи усеяли черными точками; ковер перед диваном с птицами, похожими на цветы, и цветами, похожими на птиц.
Пульхерия Ивановна открыла один ящик, достала из него какой-то веник, принялась на кровати каждую палочку откладывать в сторонку и - ну бормотать-приговаривать, будто запела, будто стихами заговорила:

Вот, Афанасий Иванович. Есть травы мягчительные, желчегонные, вяжущие, жаропонижающие, отхаркивающие, обволакивающие, мочегонные, противоглистные, противогнилостные, противопоносные, успокаивающие, слабительные…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ай, Пульхерия Ивановна, вы, Пульхерия Ивановна, готовы всякого нагружать вашею аптекою, Пульхерия Ивановна… У нас не хата, а химическая лаборатория…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Есть от бородавки, от бессоницы, от гриппа, от геморроя, от желчекаменной болезни…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, вы попали на своего конька, Пульхерия Ивановна, вас теперь, Пульхерия Ивановна, ничем не остановить, Пульхерия Ивановна… Пульхерия Ивановна?! Слышите?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот, Афанасий Иванович, есть от запора, если надо, от зуда кожи, Афанасий Иванович, от кровотечения, Афанасий Иванович, от лихорадки, Афанасий Иванович, от лишая, Афанасий Иванович, от экземы, от цинги, от парши…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Нету у меня лишая, нету экземы, нету цинги, нету парши!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вдруг нападет парша? На кошек к старости всегда парша нападает…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Я не кошка, Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вдруг к старости нападёт на вас что? Всяко случается. Вот от пролежней, от отёков, от ревматизма, от подагры, от мочекаменной болезни, от почечнокаменной болезни, от мигрени и сглазу…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вот у меня живот болит, Пульхерия Ивановна! У меня, может, заворот кишок, может, сейчас, может, будет, может, Пульхерия Ивановна, а вы?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот и хорошо, Афанасий Иванович. Сейчас вылечим, Афанасий Иванович!

Раскрывает ящик за ящиком, сундук за сундуком, дверцы шкафов, раскладывает травяные веники - всё забито травой и клубочками, отовсюду Пульхерия Ивановна какие-то веники облезлые достает и бормочет-поёт про травы, прямо по алфавиту:

Адонис, горицвет весенний, аир болотный, алтей лекарственный, арония черноплодная, белена черная, береза повислая, берёза пушистая, бессмертник песчаный…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, да что ж ты будешь делать-то, а? Тише!!!!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Не слушая.)… горец змеиный, горец перечный, горец почечуйный, горец птичий, душица обыкновенная, жостер слабительный, зверобой продырявленный, крапива двудомная, крушина ломкая, кубышка желтая…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!!!!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА…. земляника, календула, кровохлебка лекарственная, кукуруза, лапчатка прямостоячая, лен обыкновенный, липа сердцевидная, наперстянка крупноцветковая, малина обыкновенная, мать и мачеха обыкновенная, можжевельник обыкновенный, баранец обыкновенный, барбарис обыкновенный, облепиха…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Обыкновенная?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нет, почему же? Просто облепиха. Вот одуванчик лекарственный, ольха клейкая, папоротник мужской или щитовник мужской, пастушья сумка обыкновенная, пижма обыкновенная, пион уклоняющийся…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Почему это он уклоняется, а? От чего?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА…. подорожник большой, полынь горькая, пустырник сердечный, родиола розовая, ромашка аптечная, ромашка безъязычковая, рябина обыкновенная, синюха голубая, смородина черная, солодка уральская, сосна обыкновенная, стальник полевой, спорынья, сушеница топяная, термопсис ланцетовидный, толокнянка обыкновенная, тимьян ползучий, тмин обыкновенный…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!!!!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА…. тысячелистник обыкновенный, фиалка полевая, фиалка трехцветная, хвощ полевой, чага трехцветная, хмель обыкновенный, чага - березовый гриб, чемерица, череда трехраздельная, черемуха обыкновенная, шиповник майский, шиповник иглистый, щавель конский…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!!!!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А на окошке - полезное растение древовидный алой: лекарство от всех болезней!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да у меня живот болит, Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Так тогда, может, вы бы чего-нибудь бы скушинькали бы, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Как это - скушинькали, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Очень просто, Афанасий Иванович. Ну, я поняла, где собака зарыта. Тут травы не помогут. (Захлопнула все ящики.) Вот в чём дело. Вам, Афанасий Иванович, просто надо чего-нибудь сейчас скушинькать.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Как это? Ночью и - кушинькать? Скажете тоже, Пульхерия Ивановна. Это вредно, по ночам-то кушинькать, небось?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Уж и вредно. Очень полезно по ночам кушинькать. Человек ест много - он здоровый, значит. Очень даже хорошо кушинькать по ночам.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Не знаю, будет ли оно хорошо, Пульхерия Ивановна, а?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Конечно, будет хорошо, Афанасий Иванович. Надо кушинькать и ночью, и днём, и вечером, и в обед…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Впрочем, вы правы, Пульхерия Ивановна. А чего ж бы мне такого скушинькать, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вот кислого молочка, киселику или жиденького узвару с сушеными грушами надо скушинькать, Афанасий Иванович, а?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кислого молочка скушинькать, говорите, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кислого молочка скушинькать, говорю, Афанасий Иванович.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кислого молочка?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кислого молочка.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Прямо и не знаю. (Помолчал.) Пожалуй, Пульхерия Ивановна, разве так только, сверху пеночку с кислого молочка - поплямкотеть, попробовать разве что только, но не скушинькать, а?..

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Конечно, только попробовать, Афанасий Иванович, не скушинькать, Афанасий Иванович, только с кислого молочка пеночку сверху поплямкотеть! (Кричит.) Явдоха-а-а-а-а-а! (Нет никого.) Явдоха-а-а-а-а-а! (Нет никого.) Явдоха-а-а-ха-ха-ха-ха-а-а-а!!!!!!!!

ЯВДОХА. (Вылезла откуда-то из-под кровати.) Я здесь, барыня! (Явдоха вся ключами с головы до ног обвешана - она же ключница.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Смотрит на Явдоху.) Явдоха, сколько тебе лет, давно хотела тебя спросить?

ЯВДОХА. Сто, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Сколько?

ЯВДОХА. Восемнадцать, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что за бестолковый народ пошел? Сколько?!

ЯВДОХА. Сколько скажете. Мы ваши рабы до смерти, барыня.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ты не пила вчера персиковой?

ЯВДОХА. Не пила, барыня.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я и вижу, что не пила. Иди. Стой!

ЯВДОХА. Я здесь, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Чего ты смотришь?

ЯВДОХА. На что и глаза.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Помолчала.) Зачем я тебя звала, Явдоха?

ЯВДОХА. Спросить, сколько мне лет.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну?

ЯВДОХА. Я ж сказала вам.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, иди тогда. Стой. Где ты была, Явдоха?

ЯВДОХА. Под кроватью, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что ты под кроватью делала?

ЯВДОХА. Звиняйте, барыня, промашка вышла. Сторожила вас, барыня.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что ты нас сторожила, Явдоха? Ты, поди, на кухне ела чего-то, да?

ЯВДОХА. Каюсь, барыня! Там масло забродило и я его съела. Не выкидать же.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. "Не выкидать же"! Правильно, ой, разбойники, ой, воровайки, ой, пустят нас по миру! Воровайка на воровайке сидит и воровайкой погоняет, прямо размахивает!

ЯВДОХА. Не пустим мы вас по миру, барыня! Мы не размахиваем, барыня! Не выкидать же было его, барыня?! (Рыдает.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кого?

ЯВДОХА. Масло!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Помолчала.) А отчего у тебя пузо, Явдоха, раз тебе сто лет?

ЯВДОХА. Дак от масла же, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ты зачем пришла? Ты не видишь, барин стонет? Ты не видишь, что ему плохо? Ты не видишь, чего он хочет?

ЯВДОХА. Чего он хочет?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Он поплямкотеть хочет!

ЯВДОХА. Поплямкотеть?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Поплямкотеть! Он кушинькать хочет! Беги скорее, принеси ему…

ЯВДОХА. Масло?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да какое там масло! Ну, ты сама подумай, Явдоха, разве ж маслом вдоволь наплямкотишься, а?

ЯВДОХА. Нет, барыня. Не наплямкотишься, барыня.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну так неси тогда жиденького узварчику! И кисленького молочка! И киселику! Скорее, ну?!

ЯВДОХА. Бегу, барыня, несусь, столбы сшибаю!

Побежала, но не в двери, а в раму к наследнику (страшному реформатору) торкнулась, взвыла от страха, перепугалась, перекрестилась, выскочила из комнаты.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Потерпите чуть, Афанасий Иванович, сейчас вдоволь наплямкотитеся, сейчас. Ой, беда с этими девками, а? Девичья набита молодыми и немолодыми девушками, все, дуры, в полосатых исподницах, я им даю шить безделушки и заставляю чистить ягоды, а они большею частию бегают на кухню и спят.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, батюшки, плохо! Это я объелся вчера, поди, а, нет?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что ж вы такого вчера съели, Афанасий Иванович? Ничего такого и не было. Сейчас узварчику, молочка и киселику выпьете… Я почитаю необходимостию держать девушек в доме и строго смотреть за их нравственностью. Но месяцев не проходит, чтобы у которой-нибудь из девок стан не сделался гораздо полнее обыкновенного. А ведь в доме никого нету из холостых людей, выключая разве только нашего одного комнатного мальчика в сером полуфраке, с босыми ногами…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Он если не ест, то, верно, спит. Где он? Спят все… Ой, батюшки, как болит…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Потерпите, Афанасий Иванович, сейчас, сейчас… Побранишь виновную и накажешь строго, чтобы вперед этого не было, а толку?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ой, болит…

Прибежала Явдоха, принесла молока ведро, графин узвару, графин киселя.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Иди! Стой! Что ты смотришь?

ЯВДОХА. На что и глаза.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что ты принесла?

ЯВДОХА. Звиняйте, барыня, промашка вышла. Попить чего просили, вот и принесла. А что, барыня?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я ж тебе сказала - поплямкотеть барин хочет! Да что ж ты так мало-то принесла? Ты не видишь, что у него с вечера маковой росинки во рту не было? Ты не видишь, что он кушинькать хочет, просто умирает, а?

ЯВДОХА. (Заревела.) Барыня, что сделать, скажите, не знаю прямо, промашка вышла!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Явдоха, барину плохо! Нашему кормильцу и поильцу плохо, буди всех, несите скорее ему покушинькать всё, что там есть, тащите, беги бегом, тикай витсиля!

ЯВДОХА. Грибков разве?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Буди всех, тащи сюда всё, что есть!

ЯВДОХА. Всё тащить? Прямо всё-всё-всё?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Всё-всё-всё!!!!!

ЯВДОХА. (Кричит.) Вставайтэ уси, скорийши, скорийши, скорийши, бариня зовэ! Уси вставайтэ, да скорийши, чертяки, бариня зовэ!!!!

Явдоха завопила не своим голосом, унеслась, убежала, только ветер свистит в подоле её юбки и ключи гремят. И вдруг всё ожило: выскочила откуда-то дворня (в портретах они, что ли, стояли, прятались, спали?) тащут стол, тарелки, чашки, ложки, ведра, банки, несут жратвы - море. Ожили и мухи, кинулись на еду, давай её кусать. Дворня притащила всю жратву, и тут же куда-то исчезла, растворилась, будто сами по себе, с небес, в комнату стол и еда спустились.

Афанасий Иванович сидит на постели, урчит как кот, ест. Пульхерия Ивановна тоже ест. За обе щеки наяривают, только крошки в разные стороны летят. Вдруг Афанасий Иванович вскочил, побежал с хлопушкой по комнате, принялся мух бить, стучит по стенам, по портретам.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. У-у, эти мухи-собаки!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да покушинькайте сначала, Афанасий Иванович!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. От мухи идёт зараза. Её надо уничтожать. (Сел, ест.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Дайте покушинькать, Афанасий Иванович, а потом заразу уничтожайте. Кушинькайте, Афанасий Иванович! Это грибки с чебрецом! Это с гвоздиками и волошскими орехами…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. С чем? С гвоздиками? С железненькими, нет? (Смеётся.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не с гвоздиками, а с гвоздиками, Афанасий Иванович!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ох, вкусные гвоздики! Ум отъешь! (Смеётся.) Знаете, что я хотел сказать, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не знаю, Афанасий Иванович.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Нэма на свитэ краще птыци, як жарэна копчёна ковбаса!

Хохочет, ест, крошки сыпятся на постель. Вскочил, пробежал по комнате, мух побил, сел, ест.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Ест.) Кушинькайте, Афанасий Иванович! Так вот, да, да, это грибки с гвоздиками, а солить их выучила меня туркеня, в то время, когда еще турки были у нас в плену.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кто вас выучил?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Туркеня! Такая была добрая туркеня и не заметно совсем, чтобы турецкую веру исповедовала. Вот такая была туркеня. Так совсем и ходит почти, как у нас; только свинины эта туркеня не ела: говорит, что у них как-то там в законе запрещено. Говорила мне всё: "Ассалям алейкюм!" - и всё, мол - нельзя, мол, свинины - и всё.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Как говорила? (Хохочет.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. "Ассалям алейкюм!" - говорила или может что-то такое в таком роде, Афанасий Иванович! Всё бы вам смеяться надо мной, Афанасий Иванович! Ну вот. Вот эти грибки попробуйте, они со смородинным листом и мушкатным орехом! А вот это большие травянки: я их еще в первый раз мариновала; не знаю, каковы-то они; я узнала секрет от отца Ивана. (Жует быстро.) Секрет такой: в маленькой кадушке прежде всего нужно разостлать дубовые листья и потом посыпать перцем и селитрою, и положить ещё, что бывает на нечуйвитере, цвет…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Где бывает? "Нечуй" чего бывает? (Хохочет, ест.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Смеётесь, Афанасий Иванович? На нечуйвитере, бывает! Так вот, этот цвет взять и хвостиками разостлать вверх…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Только хвостиками?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Только хвостиками, обязательно хвостиками! Кушинькайте! А вот это пирожки! Это пирожки с сыром! Это с урдою!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. С бурдою? (Хохочет.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. С урдою! Кушинькайте, Афанасий Иванович! Наплямкотитесь хоть как следует! А вот это те пирожки, которые вы, Афанасий Иванович, больше всех любите, они с капустою и гречневою кашею.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Ест, все пихает в рот, крошки на пол падают, мухи в рот ему лезут.) Да, я их очень люблю; они мягкие и немножко кисленькие…

Жрут оба, как сумасшедшие. Двери скрипят во всём доме. Темно за окном.

Афанасий Иванович съел тарелочку ещё чего-то такого, икнул. Молчит. Молчат оба.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Теперь легче стало, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Теперь так как будто сделалось легче. (Смеётся.) Знаете, Пульхерия Ивановна, что я хотел сказать?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не знаю, Афанасий Иванович.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Икнул.) Нэма на свите краще птыци! (Икнул.) Як жарэна копчёна ковбаса!!! (Хохочет.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Смеётся.) Надсмешник, Афанасий Иванович!

Пульхерия Ивановна улеглась на кровати, накрылась одеялом. А Афанасий Иванович слез с кровати, зажег свечку, ходит по комнате, заглядывает во все углы. Поставил свечку. Заложил руки за спину, думает долго. Смеётся, плачет, смеётся, плачет и вдруг говорит:

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А что, Пульхерия Ивановна, если бы вдруг загорелся дом наш, куда бы мы делись?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Повернулась на другой бок, потом снова на другой, потом села.) Вот это Боже сохрани! Как это - загорелся дом?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, да положим, что дом наш загорелся и сгорел.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну! И куда бы мы перешли тогда?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Бог знает, что вы говорите, Афанасий Иванович! С глузду вы съехали! Как можно, чтобы дом наш мог бы сгореть: Бог этого не допустит.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, а если?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) А если бы сгорел?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, тогда бы мы…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) Что?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Мы бы тогда…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Что? (Хохочет.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Бы мы тогда…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну? (Умирает со смеху.)

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Мы тогда бы перешли в эту… в как её…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Куда? В как её?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. В… как её? В кухню, вот! Вы бы заняли на время ту комнатку, которую занимает Явдоха, ключница…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А если бы и кухня?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Что кухня, что кухня, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А если бы и кухня - тоже?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да что кухня, не пугайте меня, Афанасий Иванович, Бога ради? Что она, кухня наша?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А если бы и кухня - сгорела?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Кричит.) Явдоха!

ЯВДОХА. Я здесь, барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Уйди…

ЯВДОХА. Ушла. (Залезла под кровать.)

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) Ну так, если бы и кухня - сгорела?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Кричит.) Явдоха, дай мне киселику!

Явдоха вылезла, глаза таращит.

Спишь, Явдоха?!

ЯВДОХА. Звиняйте, барыня, промашка вышла!

Пульхерия Ивановна схватила кружку, которую ей Явдоха протянула, держит дрожащей рукой, Явдоха ей из графина киселя наливает. Пульхерия Ивановна пьет долго из кружки, дышит тяжело. Потом смотрит на Явдоху, кричит дико:

А-а-а-а-а!!!! Кто это тут?!

ЯВДОХА. Я, барыня.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Господи, до переляку довела, а? Ты, Явдоха? Я думала: свежи, а это - всё те же. Думаю - кто тут, а это - ты, тьфу!.. Нахабушка мне с вами! Уйди, Явдоха, мне на тебя смотреть гидко, гэть витсиля!

ЯВДОХА. Ушла. (Загремела ключами, нырнула под кровать.)

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) Ну, так что, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот пусть Бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом, и кухня сгорели, Афанасий Иванович! Ну, тогда бы в кладовую, покамест выстроился бы новый дом.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) А если бы и кладовая сгорела?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Бог знает, что вы говорите, Афанасий Иванович! Я и слушать вас не хочу! Грех это говорить, и Бог наказывает за такие речи.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) Знаете, что я хотел сказать?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не знаю, Афанасий Иванович, вы, Афанасий Иванович, совсем меня, Афанасий Иванович, до переляку довели, Афанасий Иванович! Прямо нахабушка мне одна с вами, Афанасий Иванович, ложитеся уже спатиньки!!!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Нэма на свити краще птыци, як жарена копчёна ковбаса!!!

Захохотал, икнул, и вдруг упал на кровать, захрапел, уснул.

Пульхерия Ивановна молчит, смотрит на него, улыбается.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович? А, Афанасий Иванович?

Спит Афанасий Иванович. Поют петухи на дворе. Пульхерия Ивановна слезла со своей кровати, босая подошла к мужу, гладит Афанасия Ивановича по щеке.

(Помолчала.) Спит, моё солнышко, спит, моё дитятко, нагулялся, навеселился, наплямкотелся, накушинькался, попосбирывал всяку всячину, попонадсмехался над своей глупенькой женушкой, спатиньки теперь лёг, да? Спит, спит, мой ясноокий барин Афанасий Иванович, намыкался, бедный, устал… Господь Бог деток нам не дал с вами, радость моя, Афанасий Иванович… Ну так что ж: вы у меня как дитятко будто, дитятко малое, неразумное, весёлое, сокол мой ясный, батюшка мой… Спит, снится ему что-то… Пусть снится хорошее… Баю-баюшки, баю…

Вытирает слезы, гладит Афанасия Ивановича.

Спи, батюшка Афанасий Иванович… Спит. Поцелую его тихо-тихо… Господи, прости меня, что я такая счастливая, что так тихо и спокойно на моей душе, прости, Господи, меня, что счастливая, прости… Кыш, мухи, кыш, пусть барин спит спокойно, мой барин миленький, маленький, солнце моё, барин мой… Кыш, мухи, кыш… Молчите, петухи, кыш… Молчите, гуси, кыш… Молчите, утки, кыш… Молчите, птички, не пойте, кыш… Пусть спит наш барин милый, кыш, кыш… Баюшки, баюшки, баюшки… Ноженьки, ноженьки, ноженьки, барин мой ясноокий… Пусть барин спит, пусть спит, пусть спит ясноокий барин наш, кыш, кыш, кыш, кыш, кыш, кыш, кыш, ш-ш-ш-ш…

Спит Афанасий Иванович, а она мух отгоняет, гладит его по щеке, улыбается, целует и плачет, слезы бегут на ночную рубашку мелкими капельками.

Тень какая-то по портретам пробежала. Или это кошка под кроватью ходит? Оглянулась Пульхерия Ивановна. Нет, показалось. Это где-то дверь открыта, скрипит и ветер гуляет по дому.

Ходит по саду, под шпанскими дулями, под яблонями Гоголь, в платье (да, да, в том самом, ну, в сереньком, в том, что с небольшими цветочками по коричневому полю). Ходит Гоголь по саду с колотушкой, стучит в неё, воров или нечистую силу от счастья Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича отгоняет, ходит и плачет…

 

ПОЛДЕНЬ. СЧАСТЬЕ. РАДОСТЬ. ГОГОЛЬ - ГОСТЬ.

Скрипят, поют двери весело. Туда-сюда девки по двору бегают. День. Солнце светит ярко-ярко. Радуга. Бузина и черёмуха машут ветками. Свиньи ходят по двору, козы. Гусь стоит, высоко шею поднял, пьёт воду из деревянного корытца. В тени клёна ковёр для отдыха расстелен. Частокол стоит со связками сушеных груш, яблок и проветривающихся ковров. Под яблоней - воз с жёлтыми дынями, возле него - вол мирно жвачку жуёт. Под другим деревом кучер перегоняет в медном лембике водку на персиковые листья, на черемуховый цвет, на золототысячник, на вишневые косточки, уже языком не ворочает, что-то бормочет. Под старой грушей - стол. За столом - разряженные, красивые Пульхерия Ивановна, Афанасий Иванович и Николай Васильевич. Улыбаются друг другу. Едят. На столе цветы полевые стоят. Чисто, красиво. Ветер край белой скатерти колышет. Чей-то портрет в окне дома видно. Гоголь так в платье и с хлопушкой в руках и сидит, но никто на это внимания не обращает.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Обедать сядем в двенадцать часов.

ГОГОЛЬ. А это что сейчас, уважаемая Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Разве же это обед? Это еще не обед, предобедье только, так, поплямкотеть немножко, для начала, чуть-чуть покушинькать.

Кроме блюд и соусников, на столе стоит множество горшочков с замазанными крышками, чтобы не могло выдыхаться какое-нибудь аппетитное изделие. Кричит петух три раза.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну вот, как раз двенадцать. Сели.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Машет руками перед собой, хлопает.) Комары как собаки.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. И мухи как собаки.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. И оводы как собаки. И слепни как собаки.

ГОГОЛЬ. И люди пошли теперь - хуже собак.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ой, не говорите, вот у нас дворня вся, Ничипор наш, да и наши пономари тоже - обдурачивают нас так, что…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Стойте, Пульхерия Ивановна! За обедом надо говорить про предметы, самые близкие к обеду.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Говорите, Афанасий Иванович.

Едят, молчат.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Помолчал.) Мне кажется, как будто эта каша немного пригорела; вам этого не кажется, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нет, Афанасий Иванович. Вы положите побольше масла, тогда она не будет казаться пригорелою, или вот возьмите этого соуса с грибками и подлейте к ней. (Зачерпнула поварёшкой соус.)

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пожалуй. (Подставил тарелку.) Попробуем, как оно будет.

Едят все вместе долго. Явдоха чуть поодаль, на камешке, тоже из тарелки что-то наяривает.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ничего, не сердитесь, Пульхерия Ивановна, это я.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну и правильно. Ну и ладно. И хорошо. И продавливайте дальше. Найдём другую какую сидулку, получше этой. Кушинькайте все. Как хорошо. Ешьте. (Молчат, едят.)

ГОГОЛЬ. (Ест.) Люблю, уважаемые Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович, у вас бывать в гостях. Всё у вас как-то будто принимает другой вид…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Мы живем для гостей.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да, да. Мы наперерыв стараемся угостить вас всем, что только производит наше хозяйство. Вы кушинькайте, наедайтеся хорошенечко.

ГОГОЛЬ. Но более всего, Пульхерия Ивановна, приятно мне то, что во всей вашей услужливости нет никакой приторности. Радушие и готовность так кротко выражаются на ваших лицах, так идут к ним, что поневоле согласишься на все ваши просьбы! (Смеётся.) Вы такая противоположность тем малороссиянам, что выдираются из дегтярей, торгашей, и наполняют как саранча присутственные места, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к фамилии своей, оканчивающейся на "О", слог "В"…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Тихо, Афанасию Ивановичу.) Что он такое говорит? Про кого он? Ничего не понимаю… (Громко.) Вы кушинькайте!

ГОГОЛЬ. Знаете, Пульхерия Ивановна, ваше радушие вовсе не то, с каким угощает вас чиновник казенной палаты, вышедший в люди вашими стараниями, называющий вас благодетелем и ползающий у ног ваших…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Тихо, Афанасию Ивановичу.) Что он такое присбирывает, Афанасий Иванович? (Громко.) Вы прямо в краску нас вгоняете, хвалите так. Вы кушинькайте лучше, наедайтеся как следует, чтобы долго не захотеть…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Тихо, Пульхерии Ивановне.) Пусть говорит, что хочет, он же - гость. (Громко.) У нас порядок такой. Гость никаким образом не отпускаем того же дни: он должен непременно переночевать.

ГОГОЛЬ. Нет, нет, я должен ехать. У меня - дела, знаете ли, куча дел…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Какие могут быть дела? Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу!

ГОГОЛЬ. (Улыбается.) Сейчас двенадцать часов дня. Я живу в трех верстах от вас.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да хоть в четырех. Хоть в пяти. Хоть в шести. Хоть в двух шагах. Не важно! Вам нельзя уезжать! Нельзя, конечно! Останетесь ночевать у нас, а то мы с Пульхерией Ивановной волноваться за вас будем. Неравно всякого случая: нападут разбойники или другой недобрый человек…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Пусть Бог милует от разбойников! Ну, к чему рассказывать эдакое к вечеру? Разбойники, не разбойники, а время будет скоро тёмное, не годится совсем ехать. Да и ваш кучер, я знаю его, он такой тендитный да маленький, его всякая кобыла побьет. Да притом теперь он уже, верно, наклюкался и спит где-нибудь.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А вот расскажите: слышали вы что-нибудь про войну? Будет или нет? Должна быть, да? Я думаю, что жиды виноваты, поди, во всём? Во всей политике виноваты жиды? Нет, не жиды? (Гоголь ест.) Не знаете? А кто тогда?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Снимая пробку с графина.) Полноте вам вздор болтать. Опять про войну, пугать меня. Вот, откушайте лучше. Так я люблю, когда за столом все кушают хорошо. Это вот водка, настоенная на деревий и шалфей. Её внутрь хорошо, а ещё - если у кого болят лопатки или поясница, то она очень помогает. Не болит у вас?

ГОГОЛЬ. (Жуёт, полный рот набил, глаза выпучил.) Нет пока…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну и хорошо. А то смотрите - я вам быстро примочку сделаю. Вот это водка - на золототысячнике: если в ушах звенит и по лицу лишаи делаются, то очень помогает. Нету у вас?

ГОГОЛЬ. Пока вроде бы не замечал…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну и хорошо, но как только - так сразу, ладно? Афанасий Иванович, вы почему кушинькать перестали? А ну-ка, быстренько дальше! (Гоголю.) А вот, смотрите, эта водка - перегнанная на черемуховый цвет, эта - на вишневые косточки, а эта - на персиковые косточки, вот возьмите рюмку, какой прекрасный запах, а? Ну, правда? Если как-нибудь, вставая с кровати, ударится кто об угол шкапа или стола, и набежит на лбу гугля…

ГОГОЛЬ. Что на лбу набежит?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Гугля! Гугля вот такая вот на лбу! Гугля такая здоровенная может на лоб набежать, если - об шкап или или стол!

ГОГОЛЬ. А-а, гугля! Да, да, конечно, об шкап или стол, ну да!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну да, гугля, так вот, если гугля - то стоит только одну рюмочку выпить перед обедом - и всё как рукой снимет, в ту же минуту всё пройдет, как будто вовсе не бывало.

ГОГОЛЬ. (Улыбается.) Удивительно. Поразительно. Невероятно.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Встала из-за стола.) А пойдите сюда. Я вам что-то покажу такое хорошее… А вы, Афанасий Иванович, чтоб без меня тут накушинькивались бы дальше, как следует, наедались бы чтоб без разговоров… (Поманила Гоголя за собой.) Пошлите…

Гоголь и Пульхерия Ивановна встали из-за стола. Пульхерия Ивановна подвела его к дому, где под крышей висят всякие веники из трав. Пульхерия Ивановна принялась траву раскладывать на землю и опять давай петь-приговаривать:

А вот тут у меня - трава. Вот, глядите: это валерианов корень. Его зовут еще нард, маун, кошачий корень. Кошки от него пьянеют. Колдовская трава. Знаете ли вы, что корни самые целебные те, которые найдены с помощью кошки ночью?

ГОГОЛЬ. Нет, не знал.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ну, вот теперь знать будете… У меня всякие травы. Есть мягчительные, желчегонные, вяжущие, жаропонижающие, отхаркивающие, обволакивающие, мочегонные, противоглистные, противогнилостные, противопоносные, успокаивающие, слабительные. Есть от бородавки, от бессоницы, от гриппа, от геморроя, от желчекаменной болезни, есть от запора, от зуда кожи, кровотечения, лихорадки, лишая, мочекаменной болезни, пролежней, отеков, ревматизма, подагры, экземы…

ГОГОЛЬ. Да что вы говорите? И от экземы?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да, да, и от экземы. Вот адонис, горицвет, аир, алтей, арония, белена, береза повислая, бессмертник, горец змеиный, горец перечный, горец почечуйный, горец птичий, душица, зверобой продырявленный, крапива двудомная, крушина, кровохлёбка, кубышка, лапчатка прямостоячая, лен, липа сердцевидная, наперстянка, мать и мачеха, баранец, барбарис, одуванчик, ольха, папоротник, пастушья сумка, пижма, пион уклоняющийся, подорожник, полынь, пустырник, родиола, ромашка, рябина, синюха, спорынья, стальник, сушеница, толокнянка, тимьян, тмин…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Жует, говорит от стола.) Пульхерия Ивановна, вы готовы всякого нагружать вашею аптекою, а?!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Топнула ногой, сердито.) Афанасий Иванович, кушинькайте! А нашему гостю тут интересно! Вот тысячелистник, фиалка, хвощ, чага, хмель, чемерица, череда, черемуха…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна!!!!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА…. шиповник майский и шиповник иглистый… А на окошке стоит полезное растение древовидный алой - лекарство от всех болезней…

ГОГОЛЬ. У вас, право же, не дом, а химическая лаборатория…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Улыбается.) Да, да. Лаболатория. Вот и Афанасий Иванович то же про меня говорит. А теперь пошлите к столу дальше кушинькать… Да идите так, чтобы между нами столба не стояло, а то мы разругаемся с вами, слышите?

Сели за стол. Бегают девки, ставят на стол явства, все едят-обжираются. Девки едят, кучер ест, Явдоха ест, вол жуёт, жуки на листьях чавкают - все. Улыбаются друг другу. Едят долго. Фырчат, как кошки.

Вот, попробуйте, это спина зайца с виноградом, салом, сметаной, маслом и фасолью! А вот это - щурба, уха из карпа! Наваристая! Ешьте! Вы совсем ничего не едите!

ГОГОЛЬ. Да что вы, Бог с вами, уважаемая Пульхерия Ивановна! Я объедаюсь у вас страшным образом каждый раз и страдаю.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Полноте вам! Ведь у меня есть травка. Травка есть и от запора, и от поноса…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Не надо травки, Пульхерия Ивановна! У нас в Малороссии сам воздух такой, что он помогает пищеварению.

ГОГОЛЬ. (Смеётся.) Я думаю, что если бы в городе вздумал кто-нибудь таким образом накушаться, то, без сомнения, вместо постели, очутился бы лежащим на столе…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Афанасию Ивановичу.) Что он такое сказал? (Громко.) Ешьте! А вот ещё и арбузик. Разрежьте его, Афанасий Иванович. Загадаем! (Смеётся.) На наше счастье: будет красный - будем счастливыми жить, а зелёный - несчастные будем. Режьте! Ой, зелёный, поди, зеленистый, зеленёхонек, да?

Афанасий Иванович режет арбуз, все внимательно следят за ножом и, как только арбуз развалился, радостно рассмеялись.

ГОГОЛЬ. Красный, Пульхерия Ивановна, красный, Афанасий Иванович! Счастливые!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Смеётся.) Ух, красный какой! Вот, попробуйте, Афанасий Иванович, какой хороший арбуз…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Принял порядочный ломоть, чавкает.) Вы не верьте, Пульхерия Ивановна, что он красный в середине… Бывает, что и красный, да нехороший…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Ест.) Да, поди, хороший…

Арбуз исчезает во рту Афанасия Ивановича, Пульхерии Ивановны и Николая Васильевича. Помолчали. Потом все разом протянули руки к тарелке с грушами, взяли по одной. Едят, чавкают. Съели. Молчат. Наелись. Молчат. Ветками от мух отмахиваются.

Сидят, молчат, смотрят, как как кладовая беспрестанно показывает и закрывает свою внутренность и девки, во главе с Явдохой, толкая одна другую, то вносят, то выносят кучу всякого дрязгу в деревянных ящиках, решетах, ночевках и в прочих фруктохранилищах.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А может, нам отдохнуть после обеда часок-другой?.. А то устал. Упаду, как колосок подрубленный…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Отдохните пока. Вот, один ковёр под клёном, другой под яблоней… А я свою кошечку поищу. Пропала, как не бывало… И куда она запропастилась… Кыс-кыс-кыс… Ноженьки, ноженьки, ноженьки…

Тучка набежала на солнце, но тут же исчезла.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Кого вы зовете, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кого же я могу звать "кыс-кыс"? Мою кошечку, Афанасий Иванович, Манюрочку мою, кого же ещё. Неделю её дома нету.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Как - неделю нету? Сегодня ночью она спала у вас на постели.

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Как - спала, Афанасий Иванович? Вам всю ночь снилось что-то, вот, потому вам и кажется, что что-то там было на постели, а я её, мою любимую кошечку, не видела неделю или даже две. Кыс-кыс-кыс… Пропала. Вот, нахабушка мне с ней…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да была она сегодня ночью!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да не было, Афанасий Иванович, что ж вы спорите? С глузду я разве съехала? Она всегда почти лежала, свернувшись клубком, у моих ног. Я ей делала "ноженьки". Вот, нету её и мне как-то не по себе… Явдоха, подай кофию!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Всё ж таки, надо лучше вам завести собачку или собаку, Пульхерия Ивановна. Барбоску, Бровку там или даже Жучку какую…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Кыс-кыс-кыс… Ноженьки, ноженьки, ноженьки…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Любите вы вашу кошку!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нельзя сказать, чтоб я её слишком уж любила, просто привыкла видеть… Поди, она снюхалась с дикими котами, которые обитают в лесу за садом… Лес глухой, запущенный, там стволы закрыты разросшимся орешником и похожи на мохнатые лапы голубей, там - страшно… (Явдоха принесла кофий.) Пейте кофий, это по-турецки, меня выучила туркеня, такая была туркеня…

ГОГОЛЬ. Коты? Полноте, разве бывают на свете дикие коты, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ой, что вы, бывают! Такая нам нахабушка с ними! Только этих лесных диких котов не должно смешивать с теми удальцами, которые бегают по крышам домов в городе. В городах они, несмотря на крутой нрав свой, гораздо более цивилизованы, нежели эти наши обитатели лесов. Это, знаете ли, большею частию такой народ мрачный и дикий. Всегда они ходят тощие, худые, мяукают грубым, необработанным голосом… Я их прям боюсь.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да, да. А сколько раз они подрывались подземным ходом под самые амбары…

ЯВДОХА. (Подаёт на стол чашки.) И крали сало, барин! Столько они у нас сала украли - прямо мешок! Нет, два мешка, поди!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Явдоха, помолчи! А сколько раз являлись даже в самой кухне… И как прыгнут в растворенное окно, как заметят, что повар пошел в бурьян - просто беда, нахабушка просто с ними!

ЯВДОХА. Им вообще никакие благородные чувства не известны…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Помолчи, Явдоха! Ужасные коты. Они живут хищничеством и душат маленьких воробьев в самих их гнездах. Я давно заметила, что эти коты обнюхивались сквозь дыру под амбаром с моею Манюрочкой.

ГОГОЛЬ. (Смеётся.) Ну так, поди, они подманили ее, как отряд солдат подманивает глупую крестьянку…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Пьёт кофий.) Ничего, дня три пожалеете, Пульхерия Ивановна, а потом об ней и позабудете. Бог с ней, пусть гуляет. Любовь у неё, поди!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да наверно, что так оно и будет… Ноженьки, ноженьки, ноженьки… Нету. (Помолчала.) А может, нам чего скушинькать?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да, Пульхерия Ивановна, пора бы уже и закусить чего-нибудь.

ГОГОЛЬ. Нет, нет, увольте!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да как же увольте? Вы же почти ничего не кушинькали! Нет, нет, не обижайте. Постойте! Чего же бы теперь, Афанасий Иванович, закусить? Такого, лёгонького? Разве коржиков с салом, или пирожков с маком, или, может быть, рыжиков соленых?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пожалуй, хоть и рыжиков, или пирожков…

ГОГОЛЬ. Нет, нет, не надо!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да как же это не надо?! Афанасий Иванович, я смотрю, вы кушинькать хочете, с утра, поди, маковой росинки во рту не было? Да чего же вы хочете, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А и не знаю, чего бы такого мне, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Чего же бы такого? Разве я скажу, чтобы вам принесли вареников с ягодами, которых приказала я нарочно для вас оставить?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. И то добре…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Или, может быть, вы съели бы киселику?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Киселику?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Киселику.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Клюквенного?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Клюквенного. А можно и малинового.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Смеётся.) И малинового можно?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. И малинового. И смородиного. И черничного. И голубичного. Явдоха! Явдоха-а-а-а-а! Принеси барину скорее киселику! А ещё вареников с ягодами и пирога с рыбой! Явдоха-а-ха-ха-ха-а!!!!!

ЯВДОХА. Какого киселику, барыня, барин хочет поплямкотеть-покушинькать: малинового, смородиного, черничного, голубичного или клубничного, барыня?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Всякого он хочет поплямкотеть! Всякого, что есть! И мне принеси! Давай нам покушинькать скорее! Кушинькать барину, кушинькать гостю, кушинькать, кушинькать!!!!

И опять при заветном слове "кушинькать" замелькали в воздухе сковородки, чашки, кастрюли, ложки… Со стола неизвестным образом улетели все пустые тарелки и появилась новая скатерть, и пирожки появились, и рыжики, и спина зайца, и… чёрте стулья что появилось.

Афанасий Иванович выпивает старинную серебряную чарку водки, заедает грибками, разными сушеными рыбками и прочим. Пульхерия Ивановна и Гоголь не отстают от него… Весело. Радостно. Спокойно. Как хорошо. Все сыты, все - живы…

 

И ВДРУГ - НОЧЬ. И ВДРУГ - СМЕРТЬ.

 

Ночь. Комната Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича. Гоголь спит на кровати Афанасия Ивановича, похрапывает. Так и не снял женского платья. Пульхерия Ивановна в уголке, с блюдцем молока, на коленях стоит. Афанасий Иванович с хлопушкой ходит, мух бьёт. Удивился, увидев супругу в таком странном согнутом положении.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Что это вы там, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Улыбается.) Кошечка моя нашлась, Манюрочка моя нашлась! Ноженьки, ноженьки, ноженьки…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Где ж это вы её отыскали?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вот, ревизовала огород, возвращалась с вырванными для вас, Афанасий Иванович, зелеными свежими огурцами, вдруг: мявкает кто-то. Я её позвала: "Кыс-кыс, ноженьки!".. Она, хоть одичала, хоть шла за мной боязливо до самого забора, однако ж, увидала знакомые места, вошла и в комнату. Я подала ей молока, мяса. Вот, Афанасий Иванович, наслаждаюсь жадностию своей фаворитки. Смотрите, Афанасий Иванович, серенькая беглянка прямо почти в глазах моих растолстела, уй ти моя холёсенькая…

Протянула руку, чтобы погладить кошечку. Кошка фырчит, визжит, воет.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Вот, видите, Пульхерия Ивановна? Зачем вы её приваживаете? Она уже слишком свыклась с хищными котами или набралась романических правил, что бедность при любви лучше палат, она к этим котам, которые дики и голы, как соколы, хочет идти… Оцарапала, нет? Пусть уходит! Гоните её!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. (Молчит, улыбается, стоит посреди комнаты, опустив руки.) Её уж нет, Афанасий Иванович. Она уж - в окошко прыгнула…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Помолчал.) Ну, раз она вам так нужна, я скажу, чтобы дворовые поймали её…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не надо.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Как не надо? Вам же с ней весело, она же для вас - "ноженьки, ноженьки"…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не надо, Афанасий Иванович. (Улыбается, молчит.) Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Колотит мух по портретам.) Да полноте вам, Пульхерия Ивановна, поздно уже, пора спатиньки ложиться, завтра с утра мы словим вашу беглянку, а сегодня уже…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович, стойте. Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною… Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною… Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Улыбается.) Да полноте, Пульхерия Ивановна, вот я…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною… Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною… Афанасий Иванович, это смерть моя приходила за мною…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да будет вам, Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Афанасий Иванович, это смерть моя…

Смотрит Афанасий Иванович на Пульхерия Ивановна, улыбается, и вдруг перед его глазами пронеслось что-то - тот самый сон, эти кровати, ужас, гроб летает, Гоголь в женском платье плачет… Вошла в комнату Явдоха, будто кто позвал её, смотрит широко открытыми глазами на Пульхерию Ивановну, голосить собралась.

ЯВДОХА. Барыня, звали?..

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Явдоха, это смерть моя приходила за мною… Явдоха, это смерть моя приходила за мною… Явдоха, это смерть моя приходила за мною… Явдоха, это смерть моя приходила за мною… Явдоха, это смерть моя приходила за мною… Явдоха, это смерть моя приходила за мною…

ЯВДОХА. Барыня…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

ЯВДОХА. Барыня…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Что с вами, Пульхерия Ивановна? Не больны вы?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Не больна, Афанасий Иванович… Я хочу вам объявить одно особенное происшествие. Я знаю, что я этим летом умру: смерть моя уже приходила за мною, только что…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Бог знает, что вы говорите, Пульхерия Ивановна! (Смеётся.) Послушайте, послушайте, что я скажу! Нэма на свитэ краще птыци, як жарэна копчёна ковбаса! (Помолчал.) Ну, ну, ну посмейтесь? Пульхерия Ивановна? Вы, верно, вместо декохта, что часто пьете, выпили персиковой, нет?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нет, Афанасий Иванович, я не пила персиковой.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Простите, Пульхерия Ивановна… Это я так плохо пошутил… Пойдёмте уже спатиньки, уже поздно, гость наш спит, и нам пора, пошлите, айдате, Пульхерия Ивановна, хватит уже… Спатиньки, ноженьки, ноженьки, ноженьки…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот, Афанасий Иванович, у вас и слеза повисла на реснице. Не надо, Афанасий Иванович, не плачьте.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Нет, я не плачу, Пульхерия Ивановна, только вы меня своими речами огорчаете…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я прошу вас, Афанасий Иванович, чтобы вы исполнили мою волю. Когда я умру, похороните меня возле церковной ограды.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Да, да… Платье наденьте на меня серенькое, то, что с небольшими цветочками по коричневому полю. Атласного платья, что с малиновыми полосками, не надевайте на меня: мертвой уже не нужно платье. На что оно ей? А вам оно пригодится: из него сошьете парадный халат - на случай, когда приедут гости, чтобы можно было прилично показаться и принять их.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! Когда-то ещё будет смерть, а вы уже стращаете такими словами. Ну, ну? Спатиньки, кушинькать, баиньки, плямкотеть, с глузду, нахабушка, ноженьки, ноженьки, ню, ню, ню?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Нет, Афанасий Иванович, я уже знаю, когда моя смерть. Вы, однако ж, не горюйте за мною: я уже старуха, и довольно пожила, да и вы уже стары, мы - скоро - увидимся - на том свете…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Повторил.) Увидимся - на том - свете…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Грех плакать, Афанасий Иванович! Мы увидимся, да, - на том свете. Не грешите и Бога не гневите своею печалью. Я не жалею о том, что умираю. Об одном только жалею я… Я жалею, что не знаю, на кого оставить вас, кто присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любило вас то, которое будет ухаживать за вами.

ЯВДОХА. Барыня, что вы придумали?! Не надо, я не буду больше забродившее масло кушинькать! Не буду, барыня, Пульхерия Ивановна!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Помолчи, Явдоха… (Пауза.) Смотри мне, Явдоха, когда я умру, чтобы ты глядела за паном, чтобы берегла его, как глаза своего, как свое родное дитя…

ЯВДОХА. Барыня!

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Явдоха, слушай, что я говорю… Гляди, чтобы на кухне готовилось то, что он любит. Чтобы белье и платье ты ему подавала всегда чистое, чтобы, когда гости случатся, ты принарядила его приличнее, а то, пожалуй, он иногда выйдет в старом халате, потому что и теперь часто позабывает он, когда бывает праздничный день, а когда будничный. Не своди с него глаз, Явдоха, я буду молиться за тебя на том свете, и Бог наградит тебя! Не забывай же, Явдоха, ты уж немолода, тебе тоже не долго жить, так не набирай греха на душу. Когда же не будешь за ним присматривать, Явдоха, то не будет тебе счастия на свете. Я сама буду просить Бога, чтобы не давал тебе благополучной кончины. И сама ты будешь несчастна, и дети твои будут несчастны, и весь род ваш не будет иметь ни в чем благословения Божия…

ЯВДОХА. Барыня, да что ж вы такое говорите…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я не думаю сейчас, Афанасий Иванович, ни о той великой минуте, которая ждет меня, ни о душе моей, ни о будущей моей жизни… Думаю я только о вас, бедном моем спутнике, с которым провела жизнь и которого оставляю сирым и бесприютным… Бедный вы, как же вы один тут, без меня… Мы - увидимся…

Легла на свою кровать, смотрит в потолок, руки на груди сложила.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Молчите, Афанасий Иванович… (Пауза.) Молчи, Афанасий, молчи… Мы - увидимся…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Встал у кровати на колени, руки Пульхерии Ивановне целует.) Пульхерья, Пульхерьечка, Пульхерюшечка моя, что с тобой, солнышко моё, Пульхеринька, пушиночка моя…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Стой, тише, Афанасий, стой, помолчи… (Молчит, держит Афанасий Иванович за руку, смотрит ему в глаза, тихо.) Как же ты без меня, Афанасий? Кто присмотрит за тобой? Женись, не вспоминай меня… Найди себе жену… Женись, Бог пусть будет с вами, разрешаю тебе, чтоб смотрела она за тобой… Мы увидимся там…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерья, Пульхерья, что ж ты говоришь, Пульхерьечка, пушинка моя, пушиночка…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я знаю, за что всё… Счастливая была, о беде не думала, думала, так и будет всё вечно, вот Богу и не понравилось, что такой покой в моей душе был, ну так, что ж, мы увидимся… Надо, чтобы после меня ты не заметил бы моего отсутствия…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Что ж ты говоришь, Пульхерья, Пульхерьечка моя, нэнько, что ж ты говоришь-то, что говоришь, спатиньки, ноженьки, ноженьки, кушинькать, баиньки, плямкотеть, ноженьки…

Гоголь спит. А ножки кровати Пульхерии Ивановны то ниже становятся, то выше, будто дышит кровать, будто сердце чьё стучит. Лежит Пульхерия Ивановна, смотрит в потолок, бормочет:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Капустная тля, крестоцветные блошки, капустная муха, репная белянка, свекловичная блошка, морковная муха, бахчевая тля… Вредители… Божья коровка, улети на небко… Редиска в стрелку…

Афанасий Иванович стоит возле кровати с тарелкой в одной руке и с хлопушкой в другой. Явдоха стоит рядом, слёзы фартуком вытирает, таращится.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Может, вы бы чего-нибудь покушинькали, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Валерианов корень, кошачий, кошки от него пьянеют, колдовская трава… Травы мягчительные, вяжущие, успокаивающие… От бородавки, от бессоницы, от лихорадки, лишая…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Может, чего-нибудь бы покушинькали вы, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Адонис, аир, душица, зверобой, крапива, кровохлебка, мать и мачеха…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Может, покушинькали бы чего-нибудь вы, Пульхерия Ивановна?

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Тяпки точить… Осот лезет… Герань от мух… Отвар мокрицы от коленей… Ноженьки, кушинькать, спатиньки, плямкотеть…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, скушинькайте…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Баню… Чтоб не угорел… Пасынковать… Груши… Дули… Набздовать… Тля… Плодожорка… Помидоры… Бздану баню… Подвязать… Всё колесом… Редиска - в стрелку…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, кушинькать…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Одуванчик, папоротник, пижма, подорожник, полынь, пустырник, ромашка, толокнянка, тмин, бессмертник…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, ноженьки…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Бессмертник…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, баиньки, кушинькать, ноженьки…

Ничего не говорит Пульхерия Ивановна. Наконец, после долгого молчания, как будто хотела она что-то сказать, она ещё раз пошевелила губами - и дыхание ее улетело.

Снова сон повторяется. Гроб, кровати, летает всё вместе с мухами, кружится по комнате и в голове Афанасия Ивановича…

Нет Пульхерии Ивановны. Умерла она. Нет яблони и ковра под ней, нет гуся, пьющего спокойно из деревянного корытца воду, нет частокола со связками сушеных груш и яблок и проветривающихся ковров, нет дерева, под которым стоял воз с дынями… Нет ничего. Всё исчезло.

Мама моя, не умирай!!!!!!! Никогда не умирай, мама!!!! Если ты умрешь, то умрёт всё, всё, всё, что было у меня, умрёт моё детство, умрёт наш старенький дом, не умирай, мама, не умирай, прошу тебя, не умирай, мама, не умирай никогда…

Афанасий Иванович был совершенно поражен. Это так казалось ему дико, что он даже не заплакал. Мутными глазами глядел он на нее, как бы не зная всего значения трупа.

Что-то зашевелилось в комнате, будто из портретов вышли какие-то разные люди - сброд какой-то в маскарадных костюмах, что-то говорят, руками машут, что-то делают - ничего понять невозможно. И цветы, бумажные цветы, все почему-то белые, их так много вдруг появилось, бумажных цветов неживых… Взяли эти люди покойницу Пульхерию Ивановну на руки, положили на стол, одели в то самое платье, которое она сама назначила, сложили ей руки крестом, дали в руки восковую свечу и пошли по кругу. Говорят что-то, плачут, хоровод ведут вокруг лежащей на столе покойницы. Принесли во двор и в дом столы, наложили на столы кутью, наливки, пироги кучами. Говорят о чём-то, пялятся с любопытством на Афанасия Ивановича. Афанасий Иванович на всё это смотрит бесчувственно и странно. Покойницу понесли, наконец, народ повалил следом, и он пошел за нею; священники были в полном облачении, солнце светило, грудные ребёнки плакали на руках матерей, жаворонки пели, дети в рубашонках бегали и резвились по дороге…

Тряхнул головой Афанасий Иванович, оглянулся. Показалось ему, что много народу пришло на похороны. Всего три человека идут за гробом, нету никого, а гроб сам летит в воздухе, сам, а они втроем за ним идут: Афанасий Иванович, Гоголь-Гость и Явдоха. Больше нету никого. Все портреты как были на своих местах, мертвы, так и остались, потому как они - мёртвое прошлое, что на холсте нарисовано…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Идет за гробом, бормочет.) Ноженьки, ноженьки, ноженьки… Вех ядовитый, вороний глаз, волчеягодник-волчье лыко, горицвет весенний, живокость посевная, омежник водяной, чемерица… (Помолчал, шепчет.) Пасынковать… Груши… Дули… Набздовать… Плодожорка… Помидоры… Подвязать… Редиска - в стрелку… Ноженьки, ноженьки, спатиньки, кушинькать, плямкотеть, ноженьки…

Наконец гроб поставили над ямой, ему велели подойти и поцеловать в последний раз покойницу: он подошел, поцеловал, на глазах его показались слезы, но какие-то бесчувственные слезы. Гроб опустили, священник взял заступ и первый бросил горсть земли, густой протяжный хор дьячка и двух пономарей пропел вечную память под чистым безоблачным небом, работники принялись за заступы, и земля уже покрыла и сравняла яму, - в это время он пробрался вперед; все расступились, дали ему место, желая знать его намерение. Он поднял глаза свои, посмотрел смутно и сказал:

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Так вот это вы уже и погребли ее! Зачем?!.. (Он остановился и не докончил своей речи.)

Но когда возвратился он домой, когда увидел, что пусто в его комнате, что даже стул, на котором сидела Пульхерия Ивановна, был вынесен, - он рыдал, рыдал сильно, рыдал.

 

ПОЛНОЧЬ. ВТОРАЯ СМЕРТЬ.

Афанасий Иванович в грязном халате ходит по дому с хлопушкой, бьет мух. На стене висит портрет Пульхерии Ивановны - она в полный рост нарисована, с кошечкой на руках. Афанасий Иванович долго смотрит на портрет Пульхерии Ивановны.

Опять бьёт мух, ходит по дому. Открыл шкаф, нашел платье Пульхерии Ивановны. Смотрит мрачными глазами на него. Платье с оборочками и с какими-то висюльками. Афанасий Иванович гладит платье, прижимает к себе. Положил платье на кровать, долго смотрит на него. Потом вдруг надел платье на себя: один рукав натянул, а другой - волочится. Так и ходит по комнате, плачет, воет, мух бьёт. Ожил вдруг портрет. Пульхерия Ивановна кошечку с рук сбросила, поманила Афанасия Ивановича к себе пальцем, подбоченилась, да так злобно и резко принялась кричать:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я же просила вас, чтоб платье надели на меня серенькое, то, что с небольшими цветочками по коричневому полю… А вы какое надели? Атласное?! Я же просила вас…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна, Пульхерьечка, дак мы в то самое и надели…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я же сказала, что атласного платья, что с малиновыми полосками, не надевать на меня: мертвой уже не нужно платье… А вы что сделали?!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна… Дак мы в то самое и надели…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я же просила вас, чтоб платье надели на меня серенькое, то, что с небольшими цветочками по коричневому полю… Я же просила, что атласного платья мне, мёртвой, уже не надобно, я же хотела для вас халат…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вы - атласное… Я же просила вас, чтоб платье надели на меня серенькое, то, что с небольшими цветочками по коричневому полю… А вы - атласное?! На что оно мне теперь, зачем, ну? Я же просила вас!!!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. А вам бы оно пригодилось… Вы бы сшили себе парадный халат - на случай, когда приедут гости, чтобы можно было вам прилично показаться и принять их… Я же просила серенькое, серенькое!!!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна?!..

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Я же просила вас?! Я просила вас, просила вас, просила вас, просила вас. Просила вас, а вы - атласное!!!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Пульхерия Ивановна…

Пульхерия Ивановна пошла в портретную раму, бормочет на ходу:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Вот ведь человек какой… Я же просила его, я же его просила, а он, а они, а он, а они, а он, а они…

Афанасий Иванович зажёг свечу.

Нет никого. Пригрезилось ему всё. За столом сидит он, Гоголь и Явдоха, а Пульхерия Ивановна на портрете, неживая. Показалось ему, что кто-то тут ходил. Нет никого и никто не придёт теперь. Красные цветы с алоэ на пол свалились, лежат, гниют.

Едят еле-еле. У Афанасия Ивановича на шее грязная большая салфетка с дыркой посередине завязана. Всю салфетку он соусом обляпал.

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Положите меня возле Пульхерии Ивановны…

ГОГОЛЬ. Да что с вами, батюшка, о живых надо думать, что ж тут так-то вот сильно убиваться? Не присбирывайте… Все помрём когда-то…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Разве? Разве все помрут? Никого не останется?

ГОГОЛЬ. Ну, помрём мы, другие будут жить… И они помрут, и следующие за ними… Помрут все. Не сегодня, так завтра… Жизнь так устроена, что ж тут делать, смириться надо…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. А зачем она так устроена? Зачем мы жили тогда? Чтобы помереть и - всё? Зачем будут жить те, что после нас? Чтобы помереть?

ГОГОЛЬ. Ну, не знаю, Афанасий Иванович…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Помолчал.) Вот это то кушанье, мнишки со сметаною, это то кушанье… Это то кушанье, которое по… по… покой… покойни…

ГОГОЛЬ. Да полноте вам, Афанасий Иванович, перестаньте, с глузду вы…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Улыбается.) Да, да, вот и вся. Ну вот, слава Богу. И я за нею. Вы же видели, приходила только что Пульхерия Ивановна в белом платье… Не в сереньком, в котором мы её схоронили, а в белом… Она меня позвала. Стало быть - пора… (Встал из-за стола, снял салфетку, идёт по дому: с хлопушкой, в женском платье.)

ГОГОЛЬ. (Идёт за ним, слёзы вытирает.) Да полноте вам, Афанасий Иванович, никого тут не было, пригрезилось вам…

ЯВДОХА. (Идёт за ним, слёзы вытирает.) Афанасий Иванович, батюшка, барин мой родненький… Барин, не умирайте!!!!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Ну, что вы такое говорите: "Пригрезилось"? Нет, она меня позвала, она. (Улыбается.) И правильно, что позвала. Как хорошо. Как легко, вот - всё, конец, пойду к Пульхерии Ивановне, к пушиночке моей, она обещала - увидимся. Вот - увидимся. Ну, правильно. Пора. Ноженьки, спатиньки, кушинькать, плямкотеть…

ГОГОЛЬ. Да перестань ты дурака валять! Очнись! Хватит всякой ерунде верить! Не было тут никого! Послушай, глубокоуважаемый! Ведь вся ваша жизнь состояла только из сидения на высоком стуле, из ядения сушеных рыбок и груш, из добродушных рассказов - и что - такая долгая, такая жаркая печаль? Из-за чего плакать, страдать?! Ведь не было ничего! Разве ж это любовь была, ну, посмотри правде в глаза?! Не страсть это, а привычка! Отвыкнешь!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Остановился, посмотрел Гоголю в глаза, улыбнулся, тихо.) Вы - молодой человек, вам жить, да жить, а нам, старикам, помирать пора. Место освобождать… Вот и живите. Да, да. Валерианов корень… Его зовут кошачий, кошки от него пьянеют… Колдовская трава… Крестоцветные блошки…

Ходит по дому, бормочет, ударяя по стенам хлопушкой:

Есть вяжущие, отхаркивающие, от бессоницы, от зуда, лихорадки, лишая…

Ходит по дому, а Явдоха и Гоголь сзади, за платье цепляются, воют оба:

ЯВДОХА. Батюшка, барин, не надо, не помирайте… А нам-то потом куда, без вас? Нам тоже - смерть?!

Гоголь ходит за Афанасием Ивановичем, слезы вытирает, просит:

ГОГОЛЬ. (Слезы вытирает.) Да постойте, не умирайте, Афанасий Иванович, да что ж все умирают-то, да живите, места хватит всем, а, Афанасий Иванович?

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Адонис, алтей, белена, береза, бессмертник…

ЯВДОХА. Барин, миленький!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ…. мать и мачеха, облепиха, одуванчик, ольха, папоротник, пижма, пион, подорожник, полынь, пустырник…

ЯВДОХА. Барин, миленький!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Хвощ, чага, хмель, череда, щавель, бессмертник…

ГОГОЛЬ. Афанасий Иванович!

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. Да, да. Луна в Гамбурге делается прескверно. А вы знаете, что у персидского бея под носом шишка?

Молчит. Остановился посреди своего двора, посреди разрушенного мира своего, смотрит в небо, на звёзды. Звёзды блестят на тёмном небе.

(Улыбается.) Звёзды кажутся блестящими, значит - к жаре, сильно мерцают - к грозе в полдень, звезды падают - к ветру, пахнет жимолостью - к дождю… (Крикнул негромко.) Пульхерия Ивановна? (Помолчал.) А в ноябре снега надует много, наверное… Ну, пусть. Мне-то всё равно уже будет… Мне к Пульхерии Ивановне надо… Мы увидимся, да? (Помолчал.) Пульхерия Ивановна? Пульхерия Ивановна, вы слышите меня?

Вот видит он небо огромное, на небе глаза добрые, глаза жены его, Пульхерии Ивановны. Будто оттуда, из звёзд, зовёт она его к себе, поёт-приговаривает, тихо-тихо шепчет:

ПУЛЬХЕРИЯ ИВАНОВНА. Ноженьки, плямкотеть, кушинькать, баиньки, барин мой ясноокий, ноженьки, спатиньки, ноженьки, ноженьки, ноженьки…

АФАНАСИЙ ИВАНОВИЧ. (Улыбается.) Это что за старушошка такая пальчиком меня к себе манит? Пульхерия Ивановна, вы? Вы пришли? Нэнько моя… Я иду… Вот и увиделись. (Улыбается, шепчет.) Ноженьки, ноженьки, ноженьки, ноженьки…

Падают с неба звёзды. Значит: быть ветру.

 

ТЕМНОТА
ЗАНАВЕС


июль 1998 года, с. Логиново

 

© Все авторские права сохраняются.
Постановка пьесы на сцене возможна только с письменного согласия автора.
© 1998 by Nikolaj Koljada