Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Суд

admin  — 28.04.19, 8:49 pm

новости

СУД
Производственный конфликт в одном действии

Красный уголок цеха. Заканчивается выездное заседание суда. Два заседателя, судья за столом в центре. Общественные защитники и обвинитель, как положено, у разных стен.
Мы видим только спины сидящих на скамейках рабочих. Их много – спецовки, сапоги. Сидят – не шелохнувшись, притихшие и будто испуганные.
Судья заканчивает заседание.

СУДЬЯ (нудно, быстро). … Суд удаляется на совещание…

СЕКРЕТАРЬ. Попрошу всех встать.

Все встали молча, почти бесшумно. Судья и заседатели ушли. Все так же бесшумно, не поднимая голов, сели. Стоять остался только Власов. Это молодой парень лет 24-26. В костюме, галстуке он выглядит среди всех нелепо. Повернулся ко всем, бегает взглядом по лицам, ищет чьи-нибудь глаза. Не находит…

ВЛАСОВ. Я, товарищи… Товарищи, я… Я… (махнул рукой, безнадежно, снова сел спиной и продолжает что-то бубнить). Я ведь совсем… Я ведь совсем…

ГОЛОС. Я, я! Головка от магнитофона! Заладил, как сорока!

ГОЛОС. Стыд-то, стыд-то какой, ой-ёй-ёшеньки!

Пауза.

ГОЛОС. Лёха, пошли, покурим… Два часа сидели, небось…

ГОЛОС. Пошли, чего сидеть-то? Яичек не снесем…

Встает Киценко.

КИЦЕНКО. А ну-ка, куряки, сели на места. Все сели. Только не так, как наш Власов, сядем, а просто – сядем и посидим… Поговорим.

ГОЛОС. Чё вы его садите? Может, ему условно дадут!

ГОЛОС. Поговорим! Поговорим, поокаем. Чё говорить-то?

ГОЛОС. Курить надо. Перерыв, совещание пока…

КИЦЕНКО. Я, как начальник цеха, всем приказываю не расходиться. У них, у судей, там свое совещание, а у вас должно быть свое. Прошу сидеть. Проведем внеочередное собрание.

ГОЛОС. Профсоюзное? Комсомольское? Партийное? Так мы не члены… (Хихиканье.)

КИЦЕНКО. Собрание у нас будет и профсоюзное, и партийное, и комсомольское. А значит – без президиумов, по жизни поговорим… И ты напрасно, Серёгин, хихикаешь там, за спины прячешься. Все мы привыкли отмалчиваться и прятаться, а вот то, что сейчас Власова, товарища вашего по работе, судьба решается – мы не думаем… Не думаем, товарищи, нет!

СЕРЁГИН (встал). А напрасно, напрасно, Иван Дмитриевич, вы думаете, что я прячусь! Мне нечего прятаться. Вот он я, смотрите. А смеюсь я от злости, от обиды. Выть мне хочется. Вот что. Я ведь Юрку Власова еще пэтэушником знал, до армии. Да и что я сейчас могу решить? Что мы можем решить? Наше слово маленькое. Вот выйдет суд и вляпают ему два года, как просил товарищ прокурор… (Дурашливо кланяется прокурору.) Спа-а-сибо-очки вам, товарищ прокурор, спасибочки!

ПРОКУРОР (это солидный мужчина в галстуке, костюме, он достал пачку сигарет и пошел к выходу, но тут остановился). А что это вы с такой издевкой? Не понимаю. Это моя работа, раз. Во-вторых, действия Власова подпадают под соответствующие статьи нашего советского законодательства. Что заработал, то и получил. Человек должен за всё когда-то расплачиваться… Вот он и расплачивается. Что ж ему, орден, по-вашему, давать? Так что ваша ирония здесь совсем неуместна…

СЕРЁГИН. Да никаких к вам претензий, товарищ или гражданин – не знаю,как сказать – прокурор… Всё вы сделали по уму… Да! Так вот что я хотел сказать-то. Только одно я хотел сказать Юрке Власову. И раньше говорил, и сейчас скажу: дурак ты, Юр-ра, дур-рак!

КИЦЕНКО. Вот это верно, Серёгин. Верно. Дурак! Извините за прямоту. Ведь это надо же: из цеха, который стал для него за годы работы родным, выносить имущество коллектива!

СЕРЁГИН (усмехается). Вы, Иван Дмитриевич, так говорите, как наша многотиражка пишет. Точно такими же словами: «Родной цех… имущество коллектива…». Вы меня не поняли, Иван Дмитриевич. (Смеется.) Я ему потому говорю, что дурак, что не все фрезы надо было выносить, а по одной, по одной, чтоб не заметно было, ну?!

Шум, смех.

ГОЛОС. Во дает, а?

ГОЛОС. Совсем разошелся, чёрте что буровит!

ГОЛОС. Советчик, что же!

КИЦЕНКО. Тихо, тихо, товарищи! Что тут смешного – не понимаю. Плакать нам всем надо, а не паясничать, как Серёгин вот! Ты что такое говоришь, соображаешь? Или не соображаешь? Ведь тебя тоже тогда надо посадить на эту же скамью, ясно? С Власовым рядом!

ЗОЛОТАРЁВА (толстая, рыхлая – это вахтерша.Ахнула). Так ты что ж, тоже выносил, да, да?

СЕРЁГИН. А вы меня, товарищ вахтер, на проходной за руку не хватали, ясно? Еще раз говорю: не пойман – не вор!

КИЦЕНКО. Да что это за разговоры такие? Вы про человека, про Власова думайте! Чтобы ему ни назначил суд – не важно! Главное, что ему жить дальше, вот что! Ему помочь надо, товарищи! Поставить на путь истинный…

МАВРИН (встает, говорит неторопливо). Вы, Иван Дмитриевич, такими казенными словами, правда, не говорите… Как в газете, честно слово. На путь, да еще и на истинный… Скажете еще что-нибудь такое – уснут все, как и правда у нас бывает на профсоюзных собраниях… Раз договорились – по жизни, так и давайте. Только честно! Без речей душеспасительных…

МАТВЕЕВ (молодой, ершистый, вскочил, кричит). Да это она, она всё! (Тычет пальцем на Золотарёву.) Она всё виновата! Суёт нос в сумки всегда, принюхивается! Другие вахтерши сидят себе смирно, выдают пропуска, и всё! А вот она… Я знаю, почему она такая! Ей за каждого пойманного пьяного дают премию, по десятке получает, вот так вот! Вот она и старается, из кожи лезет!

Шум, смех. Золотарёва затараторила так часто, что перебить ее невозможно. Говорит быстро, напористо, оправдываясь:

ЗОЛОТАРЁВА. Молодой еще, кричать тут будет! Я за это деньги получаю! Я ответственный человек, что мне поручают материальные ценности! Я двадцать пять лет в бухгалтерии просидела, мне такие ценности поручали, что тебе и не снилось! Вот! Я как на суде сказала, так и вам сейчас повторю!.. Вот!..

СЕРЁГИН. Да слышали мы тебя!

ЗОЛОТАРЁВА. Нет, я скажу! (Быстро, без передышки.) Стою я на проходной, дежурю четвертого февраля, все-то в четыре выходят, рабочие из цехов то есть, вышли, нам охране передышка, пока итээровцы в пять часов повалят, вот стою, жду, думаю: «Сейчас “карандаши” побегут…».

Смех, шум.

ГОЛОС. Какие карандаши? Ты объясни народу!

ЗОЛОТАРЁВА. А то вы не знаете! Мы так всех, кто в отделах, не в цехах работает, называем, они же карандашами всё пишут, вот мы их по простоте «карандашами» и называем…

ГОЛОС. Святая простота!

КИЦЕНКО. Постойте, минутку постойте!

ЗОЛОТАРЁВА. Нет, скажу! Раз меня так обвиняют, будто я враг народа… Слушайте, совесть моя чиста! Стою, тут в мою кабину, у меня кабина «Б», идет Власов, я его запомнила, как он пришелещеиз армии, думаю еще – чего это так поздно? Сами знаете, у нас после работы у проходной будто демонстрация, все бегом, бегом, троллейбусы трещат. Ну, думаю, остался после работы что-нибудь сделать, что мастер сказал… Нет, однако, это в конце месяца бывает, а он вдруг в начале месяца и на работе – после времени… И какой-то не в себе, ну, думаю, выпивший, сейчас задержу…

КИЦЕНКО (кричит). Мы всё это уже слышали!

ГОЛОС. Ну Шерлок Холмс, сыщик! Штирлиц!

ЗОЛОТАРЁВА (огрызнувшись). У нас работа такая, мы завод охраняем, ясно?! Вот заходит он в кабину, я рычаг нажала, смотрю пропуск – он мне подал – а руки у него трясутся. Вином не пахнет. Рука еще у него порезана была, покажите, говорю, что у вас в сумке. Сумка у него такая, из тряпки была. Он не дает, я говорю, ну и не выйдешь, паразит! Сумку выхватила, а там железяки какие-то… Вот, Максимова тоже тут, Дуся, скажи им! И зачем ему эти железки понадобились?

Резко замолчала.
Пауза.

СЕРЁГИН. А премию-то выписали тебе? За задержание?

ЗОЛОТАРЁВА. Не тыкай мне! Премию за бдительность мне выписали. Через неделю получила…

СЕРЁГИН. Много?

ЗОЛОТАРЁВА (не понимая). Девять рублей шестьдесят пять копеек. А что?

СЕРЁГИН (смеется). Да ничего. Сразу видно – бывший бухгалтер. Шестьдесят пять копеек и те помнит. Ну надо же! Слышь, Юраха! Дешево же ты ценишься! (Хохочет.)

ЗОЛОТАРЁВА. Слушайте, товарищи! Что он пристал ко мне, что ему надо, а? Я при исполнении…

МАВРИН. Послушай, Власов. Правда, на что тебе эти фрезы? Тут их в двести семьдесят рублей оценили, но ведь проку от них там, за проходной нету. Валяйся они – я не возьму. У тебя что, дома станок стоит, так что ли?

КИЦЕНКО. Верно, товарищ Маврин. Вопрос в точку, по существу. Ответь нам, Власов. Зачем? Зачем тебе нужны были фрезы? Ты их продать, что ли, хотел кому? Ну, признавайся. Тебя спрашивают!

Власов встал, повернулся ко всем, вдруг резко говорит:

ВЛАСОВ. Да не себе я нес, не себе! И продавать не собирался! Женился я недавно, квартиру мне дали в Юго-Западном… Да вы же все знаете, по льготному списку ведь дали! Мне на работу утром ехать на завод оттуда два часа! А на механическом – он же рядом со мной – тоже нужны фрезеровщики… Я там уже в отделе кадров договорился, здесь – заявление об уходе подал… Говорил с ребятами с механического, они сказали, что всё хорошо, только с инструментом плохо… Я бы пришел на механический и месяца три зарабатывал бы по сто рублей… А жена родить должна скоро, коляску надо, манеж, то, сё… Вы ж поймите меня, что я это не дяде нес, не дяде! Не кому-то там! Это же тоже государство наше: понимаете?

Шум.

СЕРЁГИН. Во-о-от… Вот он и корешок нашелся. Слыхали, Иван Дмитриевич? Всё слыхали? Да? Верно, Юрка, говоришь, я его прекрасно понимаю! Не вор он, а за дело болеет, он передовой рабочий! И что заработать побольше хотел – тоже дело! От каждого по способностям, каждому по труду… Верно?! Кого судить надо, понимаете, товарищи? Не Юрку! А он вот сейчас схлопочет год-другой ни за что ни про что! Вот она, ваша хваленая справедливость!

КИЦЕНКО. Ты говори, да не заговаривайся! Разошелся! Знаешь что, дорогой товарищ, этак ведь можно что хочешь оправдать! Мол, все в одном государстве работаем, всё в одну копилку пойдет! Это же чёрт знает что! Вот, к примеру, у нас в цехе три электрокара, так? Старые они, из строя выходят постоянно, а нам надо минимум шесть каров! Что, Серёгин, пойдем с тобой вечером в соседний цех, возьмем пару каров, втихомолку, поставим свои номера, перекрасим, и все дела? Утром их никто и не узнает! Как по-твоему, это воровство? Мы же тоже не дяде берем, а для общего дела, для общей пользы! Ну?

СЕРЁГИН. Да, умеете вы, Иван Дмитриевич, логикой своей убивать! Вот так прямо – шлеп! – и: «Вы не правы, молодой человек! Сидеть! Знай свое место!». Конечно, мы университетов не кончали. А хотите… вернее, хочешь, я тебя, Киценко, посажу в лужу тут же, при всех, а?

КИЦЕНКО. Не тыкайте мне, я с вами свиней не пас!

СЕРЁГИН. Эк вы! Сегодня все что-то боятся, как бы не задели их самолюбие! Не тыкайте! Не тыкайте! Хочу и буду! Значит, заработал ты такого обращения!

ГОЛОС. Михаил, сядь, чего ты разошелся-то?

СЕРЁГИН. Нет, я скажу, мне бояться нечего! Чего мне мохать, как говорится? Неугоден буду – через дорогу турбомоторный. Меня с руками-ногами возьмут. Что, нет? Человек я не пьющий, не рвач, но и не лентяй…

ГОЛОС. Сядь, тебе говорят! Чего завелся? Против ветра…

СЕРЁГИН. А-а-а, мне стало быть сесть, да? Боитесь? Кого боитесь? Его, что ли? Не таких скидывали. Против ветра не попрешь? Нет, попрешь, если захочешь. Знаю, Иван Дмитриевич, ваша это затея – провести в цехе именно суд, чтобы пугнуть народ, и чтоб – главное – потом в парткоме отчитаться, мол, не жизнь у нас в цехе, а сплошное социалистическое соревнование! Галочку надо поставить, так? Мол, проработали всех плохих товарищей? А ведь сам-то ты, Иван Дмитриевич, меньше всего о нём думаешь, о Власове! Ведь меньше всего!

КИЦЕНКО. Садитесь, Серёгин! Садитесь. Много говорите и всё не по существу вопроса. Так, товарищи, кто еще желает выступить?

СЕРЁГИН. Что ж ты мне рот затыкаешь? Я ведь еще не всё сказал. Только начал, можно сказать. Так вот. Ближе к телу, как говорится. Друг у меня – шофером на нашем заводе. Так вот. Позавчера подъехал он с машиной своей к цеху. Ему так приказали. Наши работники – они и сейчас тут сидят – семь человек, загрузили на его машину тридцать пять труб по три метра длиной, два новых стола, которые нам недавно завезли, восемь стульев, новых! – и штук десять полированных досок два на полтора. Рядом с шофером сел Иван Дмитриевич, его вы можете лицезреть, это наш уважаемый начальник цеха, и вот без накладной по договоренности с охраной всё, что в машину было загружено, было вывезено за завод. Наш начальник цеха вывез и отвез – ну, прям как в «Крокодиле» – к себе на дачу… Что, товарищ Киценко? Власов на двести семьдесят рублей железяк вынес с завода, вернее, хотел вынести, а вы? Рублей на восемьсот? И вывезли ведь, спокойнёхонько! Ну, как? Что скажете?

Тишина.

МАВРИН. Ты вот что… Ты давай такими обвинениями не кидайся… Кто это видел? Это ты всё наплел! Какие работники? Ну-ка, пусть встанут те, кто грузил! Вот видишь, никто не встает! Так что давай не мели! Товарищи, да он ведь пьяный, а?

СЕРЁГИН. Ну-у-у? Я пьяный? Могу хоть сейчас на экспертизу! Так что помалкивай, Виктор Николаевич! И ты про Киценко не хуже меня знаешь всё! Знаешь, что он тянет из цеха всё, что плохо и даже неплохо лежит. И все молчат. Боятся. А почему боятся? Потому что все тянут! К кому ни приду в гости – у всех, понимаешь, люстра, которую у нас тридцать седьмой цех делает. У всех в доме она есть. Да что это, думаю, все такие богатые? Ведь люстра, как-никак, стоит семьдесят четыре рубля! А и очень просто… Каждый ее себе с завода вынес. За бесплатно. А на халяву и дуст – творог. Неужто, думаете, нельзя вынести? Конечно, все знают, что можно…

ГОЛОС. А у тебя есть такая люстра?

СЕРЁГИН (смеется). У меня, если хотите знать, даже две! Еще и на кухне! Потому что я порасторопнее вас!

ГОЛОС. Значит, сам ворюга, нечего тогда на людей кивать! Ишь, тоже…

СЕРЁГИН. Да, ворюга. Только кто меня за руку хватал? Может, я всё выдумал? Может, у меня дома чеки из магазина? Может, я за эту люстру по ночам два месяца вагоны разгружал?

ГОЛОС. Надоел! Разорался! Хватит! Сядь! Всех дерьмом облил!

СЕРЁГИН. Нет, не сяду! У нас стрелочник есть, который сядет, – это Власов. Он во всём виноват, ага, Юра? Ты ведь главный виновник? А про тебя, товарищ Маврин, у меня тоже кое-что в запасе имеется, а то ты больно кричишь, надо бы тебя осадить! Рассказать, как он вывез новое колесо от электрокара для своей машины? Рассказать? Расскажу?!

МАВРИН. Заткнись!

СЕРЁГИН. Нет, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Не буду молчать! Не те у нас времена. Ага? Как там в газетках трещат: человеческий фактор? Ну вот будет вам сейчас фактор. Итак, ездит к нам из подсобного хозяйства машина, объедки из столовых забирает для поросят. Так вот, дядя Витя договорился с шофером и засунул колесо в эту парашу, в объедки. А? Здорово? А за воротами вытащил колесо, обмыл его. Теперь у него машина на ходу. Эй, охрана! В следующий раз всю парашу надо перелопачивать! Слышишь, а? А то ведь ползавода вывезут вот так, и ничего не увидишь!

МАВРИН. Ты заткнешьсвое хайло сегодня или нет? Я на тебя в суд подам за клевету! Ясно?!

СЕРЁГИН. Видали, как взъерепенился? Подавай! Отвечу! А знаете, почему он такой нервный? Потому, что второй год дожидается разнарядки на орден. А я ему вдруг всю репутацию испорчу в один миг! Что, не слыхали, что у нас на ордена разнарядки имеются?

ГОЛОС. Ну всё, всё знает, а?!

СЕРЁГИН. Пришла, пришла на тебя, дядя Витя, разнарядка. В ней черным по белому написано: «Представить к ордену рабочего сорока – сорока пяти лет, стаж которого равнялся бы двадцати годам на одном предприятии». Ну и чтоб положительный был в доску. Так что вся статья выходит, что тебе присвоят орден-то. Не за то, что ты лучше всех работаешь, а за то, что вот – разнарядка сверху такая…

ГОЛОС. Да его остановит сегодня кто или нет?

МАТВЕЕВ. Слушай, Серёгин, ты это… Хватит… Ты что-то совсем загибаешь… Хватит тебе, правда.

СЕРЁГИН (его уже не остановить, покатился). А-а-а, и ты, петушок, туда же… Только что кукарекал, а теперь в кусты? А почему, знаешь? И про тебя скажу. Ты ведь очень испугался, что я буду про тебя говорить? А я буду говорить, имей в виду! Не ты ли хвастался, что уже почти собрал дома цветомузыку? А? А детали откуда ты таскаешь? Из родного и любимого цеха? Ну вот, то-то и оно…

МАТВЕЕВ. Он врет, товарищи, неправда!

СЕРЁГИН. Нет, правда!

ГОЛОС. Нашелся судья! А ну молчать! Праведник! Хватит! Надоело слушать! Сам-то…

СЕРЁГИН. Ишь ты, раскудахтались! Что, испугались? Испугались, что пальцем начну тыкать? Морду мне выбьете? Не-ет, всё равно теперь уже молчать не буду!

ГОЛОС. Сядь, сволочь!

СЕРЁГИН. Я – сволочь? Я? Да я самый что ни есть честный человек среди вас! А вы трусы! Власова судят… За что? Стрелочника нашли? Да? Это в телевизоре только сказки показывают, что премию отказываются получать! А вы все за прошлый месяц получили премию? Получили! А что, никто из вас не знает, что цех план за месяц не выполнил? Две тыщи деталей завезли на склад из третьего цеха, они план выполнили и перевыполнили, у них лишку было. А оформили всё это по договоренности наших начальников цехов, как наше, нами сделанное! Перебросили! Что, не так, Киценко? Та-ак! Знаю, что так! Чтоб премию дали, чтоб рабочие не разбежались, чтоб цех хвалили – сплошное социалистическое соревнование. Паиньки мы, да и всё!

МАТВЕЕВ. Ну вот что… Это у тебя, Серёгин, началось уже бешенство правды-матки. Только правда ли это, то, что ты говоришь? Смотря как посмотреть на всё!

СЕРЁГИН. Ну вот! Весь комсомольский задор с тебя и слетел. Да чума на оба ваши дома! Я сегодня же подам заявление на уход! Потому что сожрете теперь, проходу не дадите, всем коллективом, дружным и сплоченным…

ГОЛОС. Тебя сожрешь!

ГОЛОС. Иван Дмитриевич, увольняйте его без отработки! А то еще два месяца будет ходить, ядом брызгать!

ГОЛОС. Подальше надо держаться от таких!

СЕРЁГИН (не слушая). Ну ладно, вернемся к нашим баранам. Насчет Власова. Вот тоже вопрос: где он взял эти фрезы? А они валяются по цеху, где попало. Подобрал, пришел в инструменталку, обменял на новую, и все дела. Надо будет мне – и я так сделаю, другой так сделает. И вынесу!

ЗОЛОТАРЁВА (плачет). Я тебе вынесу! Я тебя до трусов теперь раздевать стану на проверке!

СЕРЁГИН. Да хоть без трусов проверяй. Надо будет – вынесу. Вот так вот.

ЗОЛОТАРЁВА (плачет). Гад! Растащит завод! Растащит ведь, гад, не уследишь!

СЕРЁГИН (смеется). Это она плачет потому, что ей девять рублей шестьдесят пять копеек не достанутся! А ну-ка, товарищи дорогие, сбросились, чтоб на проходной не задерживали с товаром, а?

Сел. Тишина. Большая пауза.

КИЦЕНКО (медленно встает). Ну, что же… Нам тут многого наговорил товарищ Серёгин… Все до единого мы оказались воры… Однако я тоже кое-то хочу сказать. Нет, не оправдываться, потому что всё, что он говорил, – бред. Этого не было и нет, товарищи, вы все прекрасно это без меня знаете… Во-от… Но, товарищ Серёгин, вы не увидели кроме изнанки черной главное: цех наш один из лучших на заводе, план мы выполняем, работа у нас ведется громадная… И что бы там всякие Серёгины ни говорили – хуже мы, товарищи, не станем от этой лжи… Даж смешно как-то слушать все эти грязные инсинуации, честное слово… Ну, кое-какие замечания верные, нечего сказать. По ним мы проведемопределенную работу, во-от. Мы всегда прислушивались и прислушиваемся к голосу людей, это сейчас для нас самое главное – голос снизу, так сказать. Критика и всё прочее… Вы, Серёгин, после всего вот этого… зайдите ко мне в кабинет, изложите все замечания на бумаге, чтоб было материализовано всё, а не сотрясение воздуха, а уж мы потом решим…

ГОЛОС. На какой бумаге? Что излагать-то?

ГОЛОС. Да мы его сейчас задавим, пусть только пикнет. Ишь, выискался тут правдоискатель! Где он раньше был со своей правдёнкой? Газет начитался?

КИЦЕНКО (негромко, словно не слышит ничего). Повторяю, зайдите ко мне, товарищ Серёгин, и изложите всё на бумаге… Ну, что же, товарищи хотели покурить… Наверное, уже можно, товарищи… Собрание наше считаю оконченным…

Гул. Кто-то поднимается.

СЕКРЕТАРЬ. Попрошу встать. Суд идет!

Все встали.
Власов вдруг поворачивается лицом к вставшим. Луч прожектора высвечивает его ухмыляющийся, презрительный взгляд.
Выходят судьи.

Темнота
Занавес
Конец
г. Свердловск, 1986 год