Николай Коляда

новости | пьесы |книги |биография |интервью |живой журнал |видеоархив



Царица ночи

admin  — 11.09.10, 11:28 pm

новости
НИКОЛАЙ КОЛЯДА

 

 

ЦАРИЦА НОЧИ
Пьеса в одном действии

 

 

Действующие лица:

СТАРИК

ПАРЕНЬ
 

Однокомнатная квартира, второй этаж.

 

 

Однокомнатная квартира на втором этаже. Чисто. Занавески на окнах плюшевые. Диван, кресло, телевизор, книжная полка, лампа на ножке с зеленым абажуром. На окне, на полу, по стенам - горшки и горшочки с кактусами разных размеров. Кактусов так  много, что в глазах рябит от их колючек, щетинок.

В квартире СТАРИК и ПАРЕНЬ. Старик бегает туда-сюда по комнате, Парень держит в руках портфель, оглядывается, квартиру рассматривает, кактусы. То сядет, то встанет - портфель из рук не выпускает.

СТАРИК. У вас паспорт с собой? Очень хорошо. Сядьте.

ПАРЕНЬ. С собой. Я уже сел. На кактус.

СТАРИК. Да, у меня везде кактусы, ничего, сидите на нём, не страшно.

ПАРЕНЬ. Поздно. Я его раздавил.

СТАРИК. Нет, не может быть, нет, он отойдет, это особый сорт, как яйцо, называется: “Стул для тёщи”.

ПАРЕНЬ. “Стул для тёщи”?

СТАРИК. Да, да, “Стул для тёщи”! (Смеётся нервно.)

ПАРЕНЬ. “Стул для тёщи”, да? (Хохочет.)

СТАРИК. “Стул для тёщи”, да, да, да!

ПАРЕНЬ. Для тёщи? Стул? (Смеются оба.)

СТАРИК. Вы не раздавите, не бойтесь! Смешно, да? А я уже привык. Ну и что, что “Стул для тёщи”? Просто такое название. Стул да ещё и для тёщи! Есть ещё “Мать-и-мачеха”, “Иван-да-марья”, смешные названия есть, русский народ остроумен всегда и во всём был, о-го-го он, наш народ! Есть ещё такие, как “Девясил” - то есть, девять сил, да? А ещё такие как “Пижма”, “Тысячелистник”, и разные другие, а этот - “Стул для тёщи”. Женатые люди, когда узнают название этого кактуса - очень, очень редкого у нас! - смеются, а мне не смешно, я никогда не был женат и не знаю, что такое тёща. (Смеётся, трёт руки.) Итак, с собой?

ПАРЕНЬ. Что?

СТАРИК. Паспорт?

ПАРЕНЬ. С собой. А вы милиция?

СТАРИК. Нет, нет - весёлый, юморной человек попался, русский, абсолютно русский! Очень, очень хорошо. Мы  потом составим акт, или нет - сразу акт, список вещей, вы подпишетесь - это необходимо, адрес, номер паспорта, серию паспорта и всё такое прочее. Я специально взял человека с улицы, постороннего, чтобы всё было честно, честно, честно.

Бегает по комнате, переворачивает горшки с кактусами, ставит их на место, поливает из стакана, пьет из того же стакана воду.

ПАРЕНЬ. Честно? Квартирка у вас … Плюш, плюш, плюш везде. Вы не в смысле про выпить, нет? А то жарко перед дождем, и я думал …

СТАРИК. Сидите, сидите! Плюш, да, вбирает пыль очень, но прохладно тут, для кактусов важно. Хотите воды? Жарко, перед грозой, да, да. Я сейчас всё объясню, всё! Кактусы разводят к одиночеству, говорят. Так и вышло. Про меня. Они разговаривают между собой, да! Вот когда я их поливаю, они шепчут - “Сезон дождей пришел, сезон дождей!”

ПАРЕНЬ. Сезон чего?

СТАРИК. Дождей. Дож-дей. Так вот, я ждал на перекрёстке часа четыре. В основном идут алкоголики, должен вам сказать, рынок близко, а в местах таких всегда скапливаются странные личности. Впрочем, я сам странен до невозможности, вероятно, для вас. Я там, на рынке, многие из моих кактусов и купил. И там же продаю, меняюсь и прочее кактусами. Нет, не то. Вы, молодой человек, вы, послушайте, я выбрал вас … (Пауза.)

ПАРЕНЬ. Спасибо. Ну и что теперь мне? (Улыбается, рассматривает квартиру.)

СТАРИК. Да, да, я выбрал вас, помоложе чтоб был, честный чтоб был. Чтоб был - новые русские, так сказать и не совсем. Нет, не так. Поймите, есть новые русские, которые хотят денег, а есть и просто русские, которые хотят денег. Деньги - всё сегодня! Нет, подождите! Я хотел сказать, что вы - русский, лицо - русское, и вы, наверняка, Иван и вы, наверняка, из деревни, так? А деревня где-то у степи стоит, лицо у вас обветренное, там  летом тёплый ветер, зимой холодный, обжигает, так? О, я физиономист, я людей за километр … (Машет руками.)

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. (Улыбается.) Нет. Я из Москвы проездом, и зовут меня Геральд. Что?

СТАРИК. Шутите, шутите, ну и шутите! (Смеётся, бегает по комнате.) Ничего, Ваня, ничего, не стесняйтесь, что вы из деревни, деревня наша - о-го-го! Вот, почитайте некрологи каких-нибудь таких высоких шишек - ого-ого! И такой-то он пост занимал, и такой-то, и уж куда выше залезть залез, а внизу мелкими буковками написано: родился в деревне Манькино-Ванькино-Петькино, понимаете? А скрывал всю жизнь, а корешки-то кактуса толстого колючего вон где спрятаны были, в такую махонькую деревушку, Ваня!

ПАРЕНЬ. Я Геральд из Москвы. Рядом с Красной площадью родился и живу. Ну? (Улыбается, рассматривает комнату, сидя на стуле.)

СТАРИК. Хорошо, хорошо, потом, потом все данные, попозже, внизу акта, где родились, и что делали, и адрес, и прочее, а сейчас самое главное, сейчас я достаю, достану, сейчас я вам, то есть, я вас сейчас …

ПАРЕНЬ. Да что такое, дядя, я никак копию не сниму чего-то, а?

СТАРИК. Моментик. Моментичек. Моменточек! Послушайте, дорогое чистое ровное русское лицо!

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. В глаза посмотрите мне.

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Что вы видите там?

ПАРЕНЬ. Да ничего не вижу.

СТАРИК. А посмотрите внимательнее, ну?

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Ну, вы видите, что я так же честен, как и вы?

ПАРЕНЬ. Ну.

СТАРИК. Видите?

ПАРЕНЬ. Ну, ну, я вас нюхаю. В смысле, слухаю. В смысле, внимаю. Дальше что?

СТАРИК. Именно. Дальше. Далее! Именно - далее. Далее - мы сейчас с вами составим акт, бумажечку, ручечку …

ПАРЕНЬ. Не напрягай пипл, дядя. Какой акт? О том, что мы с тобой только двое на белом свете честные? Домик у тебя поехал? Зашкалило?

СТАРИК. Момент, сейчас всё подпишем!

ПАРЕНЬ. Заполоскал ты мне мозги, дядя. Сбрендил? Тёщин стул, тёщин стул, да дело-то в чём, не пойму, ну?

СТАРИК. Не буду задерживать. Вот!

Вытащил из угла и поставил посредине комнаты толстый чёрный портфель.

Я говорю - вот. У вас, кстати, такой же портфель, странно. Только сейчас обратил внимание. Это промышленность наша всех обезличила. Ничего, ничего. Вот.

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Чего - вот-то?

МОЛЧАНИЕ.

Чего у тебя там? Бабушку свою разрезал, и в портфель засунул, и меня теперь в свидетели берешь? Или чего? Бомба там? Или денег нашел на улице, не знаешь, куда девать? У меня такой же портфель, правильно, только денег полный. Я банк грабанул и стоял на перекрёстке, ментов ждал, чтоб взяли. А они на меня ноль внимания. А ты вот пристал, и мне смешно стало и я пошёл. (Смеётся.)

СТАРИК. О, юморист какой, о, юморист! (Смеётся.)

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Ну, хватит мне мозги-то барать, чего надо тебе?

СТАРИК. Послушайте, дело вот в чём. Моя соседка, нет, она знакомая, в соседнем доме живет, такая же хрущёвка, третий этаж, у нас балкон в балкон выходит, так вот, она позвонила и попросила меня оставить у меня - чёрт, язык заплетается! - оставить мне этот портфель. Это было три дня назад. Она сказала, что там вещи, которые ей дороги.

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Итак, дороги. Она сказала, что там денег немного, на чёрный день, что там письма, дорогие ей, может быть, от мужа или ещё кого - не знаю, и даже знать не хочу, частная переписка, не моё дело! - нет, не то, так вот, она сказала, что там всё то, что ей дорого, только ей одной и более никому … Ну, у каждого ведь есть такие вещи, которые дороги ему, а другому ничего не значат, ведь так и у вас, да? Так вот, и она попросила меня подержать этот портфель, пока её не будет, она куда-то поехала к родственникам или еще к кому - не знаю и не важно, так вот, она сказала, что ей будет противно, если вдруг кто-то в этом рыться будет, если этот человек или люди будут грабить квартиру её, ну, вдруг, понимаете? Ей психологически будет это неприятно.

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Понимаете? Она сказала, что ценного там немного, есть деньги, да, деньги есть, не знаю - сколько, может быть и много, берегла на похороны или ещё зачем - похороны сейчас очень дорого! - так вот, ценного, так она сказала, тут ничего нет, просто ей лично дороги эти вещи, а у нее нет железной двери, решеток, она небогатый человек, как я понимаю, хотя может быть, просто скупа, кто его знает, а на деле есть у нее деньги, сейчас многие прикидываются бедными и несчастными, а на деле, нет, не то. Она уезжала и попросила меня поберечь, нет, сберечь это дело, этот портфель. Поняли теперь?

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Ну, вот и всё. Теперь этот портфель с деньгами или с чем-то там ценным - не знаю, что в нём - этот портфель у меня теперь. Он - на мне.

ПАРЕНЬ. Ну?

СТАРИК. Надо составить акт. Вот бумажечка, ручечка …

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. (Вытянул руку перед собой.) У меня на руке карлик. Возьми его за нос. (Старик, улыбаясь, взял пальцем воздух.) Гы-гы. А он вот такого роста. (Поднял ладонь над другой ладонью так, что пальцы Старика  оказались  ниже живота “карлика”.)

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Ты чего, дядя, перегрелся?

СТАРИК. Почему это? Нет, кажется …

ПАРЕНЬ. Точно нет?

СТАРИК. Нет. А что такое, почему?

ПАРЕНЬ. А там что, фальшивые дензнаки в портфельчике?

СТАРИК. Почему?

ПАРЕНЬ. Да потому. Для чего акт-то? С какого пятерика акт-то, дядя? Приедет завтра и отдай ей взад этот сейф несгораемый.  Чего ты Голландию гонишь?

СТАРИК. Она не приедет. В том-то и дело. Она оставила портфель, ушла. А вчера  вечером в криминальной хронике её показали по телевизору. Её возле вокзала нашли. Мёртвую. (Пауза.)

ПАРЕНЬ. Убили?

СТАРИК. Сердце. Сказали - сердце. Понятно?

МОЛЧАНИЕ.

Парень улыбнулся, почесал голову, смотрит на Старика.

ПАРЕНЬ. “Тёщин стул”, говоришь? Ну-ну. А этот?

СТАРИК. “Царица ночи”. Цветёт раз в сто лет и только по ночам. Я не доживу, не увижу, наверное, его цветка. “Царица ночи”. Помните, в “Волшебной флейте” у Моцарта - тоже Царица ночи, ну, в опере …

ПАРЕНЬ. Не помню. Забыл. Спой, а ?

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Ну, про “Царицу ночи” в опере - спой, а то я что-то запамятовал? Ну, как там? “Куда, куда вы удалились, пошли погадить, да провалили-и-ись!” Так, нет? А, вот как: “Та-та, татарин-ёп-попа, тата, татарин-ёп-попа, ёп-поп-татари-на!” Так? Или вот: “Братцы, да разве можно в дерьмо сырое макать пирожно-е! Е-е-е-е-е-е-е-е!”

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Ничего. Чешуя всё. Покандёхал я, дядя, дальше. Спел и пошёл.

Встал, пошел к двери.

СТАРИК. А мне что же с этим делать?

ПАРЕНЬ. (Повернулся, улыбается.) Я балдею с твоей простаты, дядя. Достань оттуда деньги, возьми себе, купи мороженку, или жвачку, или порнушный фильм - на что хватит, а остальное - выкинь на помойку.

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Прикольный ты мужик. Ну, разложи по квартире всю эту мутату, что там, в сейфе: письма, фантики, фотографии, что ещё - нога засушенная от лягушки, презерватив от первой брачной ночи, да? Разложи вот, и любуйся на них, умиляйся и плачь. Не нравится? Ну, иди тогда в морг с портфелем с этим, засунь бабке своей все эти феньки под изголовье, пусть с портфелем её хоронят. Не нравится снова? Да что ты будешь делать! Ну, отнеси тогда в ментовку, дядя, доложи - так, мол, и так, мол. Нет? Опять да сызнова не то? И ты меня, дедок, за этим звал, держал, на кактусы сажал? Старик …

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас.

СТАРИК. Ну?

ПАРЕНЬ. Зачем?

СТАРИК. А?

ПАРЕНЬ. Чего тебе надобно, старче?

МОЛЧАНИЕ.

СТАРИК.  Хорошо, хорошо. Прошу прощения, что я вас задержал. (Вздохнул, улыбнулся, развёл руками.) Новые русские …

ПАРЕНЬ. (Повернулся от двери, сжал кулаки, молчит.) Прям в дзындзу ты попал. Ну, что - новые русские, старые русские? Сказать больше нечего, так ты: новые русские, да? Как что - так сразу: новые русские, торгашня, богачи, ворюги, да?

СТАРИК. Хорошо, извините, виноват, идите, простите, что задержал …

ПАРЕНЬ. Да что ты заюродствовал сразу, встал тут мне, руки опустил, виноватится: ах, я непонятый, такой тонкий, добрый-умный-честный-светлый, такой ой-ах, не могу барахло соседкино на помойку выкинуть, до того чистый, а вы, молодежь, никак всё наших светлых душенек не понимаете и понять не можете? Ай, ой, ах, ну, что, что? В кактусах тут камера спрятана, что ли, тебя фотографируют для доски “Награда нашла героя”, что ли? Чего ты тут вытыкиваешься?

СТАРИК. (Скорбно.) Идите и простите.

ПАРЕНЬ. Да закрой багажник, ты, бабахнутый, с призвездью?! Ты врубаешься вообще или нет в то, что я говорю тут час битый? Ты, недостроенный дом советов? Чешуя всё. Не надо военных песен. Чего ты мне показываешь все свои примочки-прибамбасы-марокасы-фуфуськи, ну, чего? На артиста поступаешь, что ли? В морг - не хочет, в милицию - не хочет, а чего он хочет? А он хочет, чтобы на его честность и правильность все внимание обратили, чтоб все сказали кругом вокруг: “Ах, да какой же у нас наш Иван Сидорович Сидоров честный!” Кактусятник-то наш, а? Тихий-тихий был, а потом взял, да и подвиг совершил вот! Он взял, да акт составил и подпишет его, он подпишет его со всеми соседями и их кошками-собаками, а потом с соседями по соседнему подъезду, и потом с соседями по соседнему дому, сбегает в домоуправление, потом в милицию, потом телеграмму в правительство, а копию вот, на кактус приколет, на иголочку, на “Тёщин стул” и будет он, наш Иван Сидорович Сидоров, пять дней или десять колготиться, мозги всем барать, чтоб аж зубы у всех вспотели бы от его честности, а потом спать ляжет гордый и усталый, и будет ему сниться, что ему орден дали. Так, да? А ты, малый, дурак и дурак немалый. Наделала синица шума, а моря не зажгла - называется. Всех вас, и правда, давно надо на мыло сдать. Смотри, как надо делать, дядя, учись, пока я живой. И спокойно - это то, что доктор прописал.

Взял портфель, перевернул его. Из портфеля  полетело всё на пол: баночка из-под монпансье, целлофановый пакет с волосами, очки, бумаги, письма, веер, фотографии, парик, платье блестящее, ракушка, деньги, лекарства, боа, перышки, свечка, ваза.

Лежит всё кучей посреди комнаты.

МОЛЧАНИЕ.

Ну, вот. А ты, дурочка, боялась, даже юбка не помялась. Ну, что молчишь? Разбил я тебе смысл жизни на неделю? Я понимаю, конечно, что ты от тоски дохнешь, а я-то почему с тобой должен в твои фуфуськи играть? Мне это не в лом. В смысле, мне это по барабану. Мне это - как зайцу триппер, понимаешь? Ну, прости, что я такой. Но ведь сам говоришь - надо быть честным, вот и я честно перед тобой. Прости. Бывают в жизни огорченья - вместо хлеба ешь печенье. Так ведь? Так. Или что ты думал: я сяду и полдня по одной штучке буду из сумки эти говнюшки вонючие доставать и вместе с тобой обнюхивать, в реестр вносить? А в рот тебе не плюнуть жеванной морковкой, нет? Нет, не буду я. И никто не будет. Идиоты вы, старые идиоты. Геральд я, из Москвы. Геральд из Москвы тут был. Был тут Геральд из Москвы. Джеральд, я бы даже сказал. И никакой у меня деревни где-то у степи, где летом тёплый ветер, зимой холодный, обжигает - нету. (Снова пошёл к двери.) Ну, чего, обмочился, залил в галоши, наделал в ползунки? Чешуя всё. Не буду я тебя бить, надо оно мне. Хотя хотелось бы врезать. Пока-покасеньки тебе. Чао.

МОЛЧАНИЕ.

СТАРИК. Вы смелы и это радует. Но только всё обманчиво в мире. Сегодня ты смелый, а завтра я. Только что глупостей наделал всяких, а, глядь, у тебя и внуки.

ПАРЕНЬ. (Остановился.) Чего?

СТАРИК. Так просто подумал, что всё так изменяется в жизни, такие повороты, что не дай тебе Боже. Призрачно всё, обманчиво. Успех, удача и всё-всё-всё обманчиво. От сумы да от тюрьмы не зарекайся, говорят. Так и есть. Все так меняется, вы не представляете. (Встал на колени, собирает всё назад в портфель.) Призрачно всё в этом мире бушующем. Кто сказал? Я сказал. Я вот когда увидел вас, то подумал, что вы Ваня и из деревни у степи, а вы Джеральд-Геральд, и из Москвы. У меня больное место - национальность, и я поэтому очень часто говорю: мы, русские, мы, русские. Я сам - тёмный, чёрный, я бы даже сказал, черноватый, так, да? Я всю жизнь думал, что я - цыган. Мать русская, а отец - цыган. Он мне сказала, что он был солдат срочной службы и цыган. Она просила меня ничего про отца не спрашивать и просто сказала: он был цыган, твой папа. И я поверил. Всю жизнь пытался учить цыганский язык, правда, так ничего и не выучил. Однажды на улице цыганка мне подарила бубен пробитый - старый, ей некуда было деть его, она подарила, кинула мне, а я подумал: о-го-го, это некий знак! Я пел цыганские песни, мечтал стать артистом, но стал кем? Проводником вагона. Цыган, да. И знаете что? Пять лет назад мама умерла, и я нашел такой же вот портфельчик, который она от меня прятала всю жизнь, куда только не прятала: в стиральную машину, на антресоли. Там-то я и нашел его, на антресолях, в пыли и грязи. И в нем были письма отца. И знаете, что выяснилось? Выяснилось, что отцом моим был не романтичный цыган, а пошлый узбек. Солдат срочной службы, это она не наврала, но - узбек, не цыган. Мне - пятьдесят лет. Я ездил к нему, два года назад, в Узбекистан, разыскал его. Хотел посмотреть на него. И посмотрел. У него дом, урюк, осёл, дети. Он мне тюбетейку подарил. Я держу её вот в таком же вот портфельчике вместе с цыганским бубном. Он подарил мне тюбетейку и плакал. И я плакал. Он мне жизнь поломал. Дал и поломал. Видите, как всё в мире странно и непонятно. Вот и я про вас думал: вы добрый русский, а вы - Геральд из Москвы. Стыдно мне. Так стыдно, будто кто-то вошел в комнату, а я выдавливаю прыщи, и на ногтях гной.

Собирает в портфель вещи, разглядывает их. Парень молчит.

ПАРЕНЬ. К чему вы это?

СТАРИК. (Взял веер, машинально обмахивается им.) Вы идите, идите. Так, ни к чему.

ПАРЕНЬ. Нет, к чему?

СТАРИК. К тому, что я узбек, а не цыган. И к тому, что, как поётся в опере: “Сегодня ты, а завтра - я”.

ПАРЕНЬ. Всегда - я, никогда - ты. Ты, кореец, слышишь?

СТАРИК. Я узбек.

ПАРЕНЬ. Тем более.

СТАРИК. Оперу не перепишешь.

ПАРЕНЬ. Положи опахало своё.

СТАРИК. Это веер.

ПАРЕНЬ. Ну, тем более - положи.

СТАРИК. Идите.

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Кидай эту ботву в портфель и выкидывай. Не барай мозги себе и людям. Нечего это в своей юрте держать, узбек, ну?

СТАРИК. Не мне принадлежат - не я и распоряжаться этим буду.

ПАРЕНЬ. Сказал: выкинь, ну?

СТАРИК. Знаете, кактусы бывают с волосками, колючками, щетинками. Там, далеко, где их родина, их используют даже в строительстве, и ещё ими топят печи даже. Вода на них - будто звездочки, слезинки. (Идёт по квартире, поливает кактусы.) Они поют: “Сезон дождей, сезон дождей!”. Так вот умру и не увижу, как цветёт “Царица ночи”. Вот из такой крошечки, из такого семечки крохотнулечного меньше, чем в полноготка, вырастает такой огромный прекрасный изумительный колючий цветочище. Странно, да?

ПАРЕНЬ. Не цветочищи это, дядя, а пни, яйца лохматые, дерьмо всё это и ты, и твоя жизнь, понял?

СТАРИК. Вы уже говорили это, я понял, до свидания, идите, идите. (Пауза.)

ПАРЕНЬ. Хорош байду разводить. Ну, ведь правильно я сказал, эй, ты, узбек, правильно же, нет? (Пауза.) Тебе же заняться нечем, вот ты и стоишь по четыре часа у рынка, ловишь людей, в свою юрту зазываешь, не так?

СТАРИК. Идите.

ПАРЕНЬ. (Помолчал.) Возьму это барахло с собой, буду мимо помойки идти и выкину, облегчу тебе жизнь, сниму с души твоей камень, ты же сам не сможешь, нет? Держи кардан и пока. Краба, говорю, дай?

СТАРИК. Идите.

ПАРЕНЬ. Руку на прощание не подаёшь? Ну, ладно.

Прошёл в центр комнаты, взял портфель. Старик визжит, кинулся к Парню, повис на нём, портфель упал, снова всё высыпалось на пол.

СТАРИК. Отдай, отдай! Не сметь! Не сметь! Не сметь! Не сметь!

Упал на пол, закрывает телом портфель. Парень пытается вырвать его у Старика. Схватился за бусы, которые на полу валялись, потянул к себе, Старик к себе, нитка лопнула, жемчужинки покатились в разные углы комнаты.

Молчат, смотрят друг на друга. Парень улыбается.

ПАРЕНЬ. Дышите глубже, пролетаем Сочи! Ты обкуренный, да? А по сопатке если? Убери обмылки свои ты, узбекский цыган! Йокши, нет? Понял, говорю?

СТАРИК. (Плачет, ползает по полу.) Рассыпал, рассыпал, разрушил, влез, растоптал, теперь все кактусы надо передвинуть, перелопатить, убрать, чтобы все собрать, надо день, два, чтобы всё собрать, собрать на ниточку, как было, но теперь не сделать, как было, он всё разрушил …

ПАРЕНЬ. Чего ты плакать-то взялся? Да соберу я тебе всё, соберу, не ной …

Встал на колени, ползает по полу, собирает жемчужинки.

СТАРИК. Ай!

ПАРЕНЬ. Чего?

СТАРИК. Я сел на осколок.

ПАРЕНЬ. Чего?

СТАРИК. Осколок. Осколок свадебной тарелки. (Вертит в руках осколок, рассматривает его, поднося близко к глазам.) У русских есть традиция: бить посуду на счастье на свадьбе. У неё была свадьба. А теперь умерла. В смысле, она была замужем, я знаю.

ПАРЕНЬ. Ну, осколок, ну, свадебной, ну, тарелки, ну, что ты так многозначительно-то вздыхаешь, а? Что ты глаза закатываешь? Запор мыслей - поток слов? Что ты мне показываешь, что ты в десять раз больше меня в жизни разбираешься? Ну, мудёр ты, мудёр, ну и далее? И я мудёр, и ты мудёр, ну и?

СТАРИК. С чего вы взяли.

ПАРЕНЬ. Да с того и взяли, что ты вот тут вот вздыхаешь вот.

СТАРИК. Я просто сказал: осколок свадебной тарелки.

ПАРЕНЬ. Да чешуя всё это. Осколок, осколок. Ну и дальше-то что?

СТАРИК. А дальше вот: монисто, веер, фотографии, фантик от конфеты “Ласточка”, платье с блестками, кусок блестящей ткани - шарф, наверное, ракушка, деньги, деньги, свечка, таблетки, салфетка цветная, театральная программка: “Любовь Яровая” … Надо же, я думал раньше, что “любовь яровая” - это что-то про любовь где-то в поле, вот, письма, снова письма, снова письма …

ПАРЕНЬ. А это что?

СТАРИК. Ваза. Запаянная. Это - искусственные ресницы, накладные ногти, сберкнижка, паспорт, трудовая книжка, свидетельство о смерти мужа, свидетельство о смерти  отца, свидетельство о смерти матери, свидетельство о смерти дочери, свидетельство о смерти сына, боа, какие-то пёрышки, золотинка от шоколадки, локон чей-то в целлофаном пакете, парик, письма, снова письма. Это - зубы. Запасные, видимо.

ПАРЕНЬ. Чего?

СТАРИК. Зубы. Вставные. Ничего, и до вас дойдет, понадобятся зубы, не успеете оглянуться.

ПАРЕНЬ. Как - зубы?

СТАРИК. Ну так - зубы. Запасная челюсть. У меня тоже вставные. У меня один раз зубы из кармана свистнули на рынке, хорошо, что дома были запасные.

ПАРЕНЬ. Слушай, дядя, она что - она была лысая, без зубов, ногтей и ресниц? И к тому же в парике и в перьях, да? И ты это чудо-юдо любил?

СТАРИК. Никого я не любил. С чего вы взяли. Мы с ней не были почти знакомы.

ПАРЕНЬ. Ну, а что же она тебе перед смертью притарабанила барахло это? Почему не другому кому-то, а?

Ползают по полу, собирают жемчужинки.

СТАРИК. Не знаю. Откуда я знаю. Может, чувствовала, что помрет и хотела оставить о себе память, потому что нашли бы её в квартире и всё выкинули бы. А у меня … (Ползают по полу.)

ПАРЕНЬ. А у тебя что? Ты ж хотел по акту сдать в милицию, в морг под изголовье, в домоуправление? У меня полные горсти уже этого добра, куда его?

СТАРИК. Надо иголку и нанизать всё, сейчас я поищу иголку и суровую нитку, эта уже не годится, старая, она прогнила, сейчас мы нанижем …

ПАРЕНЬ. Слушай, дядя, я с тобой до вечера нанизывать бусинки буду? Да мне по барабану всё. Мне больше дела нет, думаешь, да?

СТАРИК. Хорошо, положите в горшок, к тому кактусу …

ПАРЕНЬ. К “Царице ночи”, что ли?

СТАРИК. Да, да, к ней.

Парень высыпал жемчуг в горшок к кактусу, рассматривает его, стоя  на коленях.

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. У меня в детстве был такой. Я его всё время трогал. Делал себе больно, об колючку палец колол. Он шатался, и мать сказала, наврала, что там внутри живёт кто-то страшный, по ночам выходит из домика. Я верил. Она наврала, чтоб я его не трогал, а я, наоборот, раскачивал и раскачивал его, чтоб этот, кто внутри, вышел бы. А потом он - сгнил. Так я его сильно раскачал, что корешки вылезли.

СТАРИК. Правда?

ПАРЕНЬ. Что правда?

СТАРИК. Было такое?

ПАРЕНЬ. Было. Было. Правда. Было. Давно и неправда. (Пауза.) Ну дак что, я тебя спрашиваю?

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Я говорю: ну дак что, ты ж хотел сдать всё это куда-то?

СТАРИК. С чего вы взяли? Просто хотел открыть. Открыть портфель. Но было страшно. Думал, что там кто-то живёт.

ПАРЕНЬ. Кто?

СТАРИК. Вы же верили в детстве, что в кактусе кто-то живёт?

ПАРЕНЬ. А ты чего, в детство впал уже?

СТАРИК. Быть может. Одному страшно. Потому что когда один - это почти что воровство. А вдвоём, с незнакомым, которого потом никогда не увидишь …

ПАРЕНЬ. Ну, заманал ты меня грустными нотками в голосе, заманал, понимаешь? Ну, вот ответь мне всё-таки честно: ну, вот куда б ты это тряхомудье дел? Ну, ладно, раз тебе эта ботва так дорога, как воспоминание об этой бабе, “Царице Ночи” твоей, раз так  - ну, хорошо, ну, куда б ты это дел, а? Ну, вот честно, вот хочу докопаться до истины, а? Ну, ладно, деньги бы истратил бы, на рынок вон, на кактусы свои, а это? Письма? Зачем их? Меня в армии научили письмами подтираться. И нормально. Придешь в туалет, а весь толчок забит бумагой: письма от друганов, любовниц, мамаш. И правильно, считаю. Нечего сопли распускать. Незачем хранить. Вот ты помрёшь - после тебя всё это всё равно выкинут. Живи свободно, ни к чему не привязывайся, как я. Все подохнем, ты понимаешь это, нет?

СТАРИК. Понимаю.

ПАРЕНЬ. Понимаешь, ага. Вставная челюсть, Чуркестан. (Пауза, смотрит внимательно и долго на Старика, смеётся.) Вот, вспомнил: ты на этого волшебника, старика Хоттабыча, похож, из книжки, у меня в детстве была, там такой рисунок и ты там точно был нарисованный, с усами, бабай.

СТАРИК. Правда?

ПАРЕНЬ. Кривда. Я тебя спрашиваю: ну вот куда, скажи, куда б ты эту лабуду дел бы, ну? Ну, говори, а?

МОЛЧАНИЕ.

Старик надел платье, парик, монисто, взял веер, письма над головой потряс, осыпал себя ими, ракушку к уху приложил, слушает. Улыбается.

СТАРИК. А вот так вот надел бы и сидел бы, Ванюшка. Геральд. Джеральд. Джеральдино. Джеральдик. А у тебя есть такой портфельчик? Нету, шмокодявка.

ПАРЕНЬ. Чего?

СТАРИК. Чего слышал. Закрой рот, вчерашнее харево остынет.

ПАРЕНЬ. Ты чего бурости-то так набрался?

СТАРИК. А того. Нету у тебя такого портфельчика, дурило. А у меня есть. Там письма лежат, бубен от цыганки и тюбетейка от папы-узбека, понял? А у тебя что? Портмоне есть? И что там? Бабки-бабульки? Калькулятор на солнечных батарейках, презерватив дешевенький, на всякий случай, вдруг да в кустах с кем придётся, так чтоб чистенько было бы всё, без следов, да жвачка - траханье это зажевать, так, да? А что ещё? Фотография чья-нибудь есть? Кактуса какого-нибудь? Нету, шмокодявка.

Пауза.

Парень поражённо смотрит на Старика, обмахивающегося веером.

ПАРЕНЬ. А-а, понял! Да ты, дядя, с другой платформы, да? Поэтому меня с улицы зазвал, нет? Ну дак я могу. Мне это не в лом. И презерватив свой из портмоне достану. Он у меня, правильно, между двумя сто долларовыми купюрками лежит. Достану, ага. Я могу. Впердолить - пожалуйста. Потому что мы, новые русские - мы всё, что шевелится и всё, что горит, понял? Кайда-барасын-кельманда, понял, нет? А потом тебе сопатку в кровь, а “Царицу ночи” в зад вставлю, чтоб расцвел у тебя он там, а не где-то там, тварюга ты, ишак с рогами!!!

СТАРИК. О, вы разнервничались не на шутку. Воды?

ПАРЕНЬ. Чего?!

СТАРИК. Да, воды.

ПАРЕНЬ. Чего?

СТАРИК. Надо выпить воды. Да, воды. Вот этой, из стакана, для кактусов. Сезон дождей, воды, воды …

Влил парню в рот стакан воды.

Пауза.

За окном грохот - гроза началась. В комнате стало темно. Парень сел на пол. Старик улыбается, достал  из портфеля кольцо с ярким камнем, надел его Парню на палец.

Вот. И тихо …

ПАРЕНЬ. (Кашляет, пучит глаза на Старика.) Зачем тут домик … Там живёт кто-то … Он сгнил тогда …

Лёг на спину, смотрит в потолок, не двигается. Старик складывает всё, что на полу валяется, в портфель.

СТАРИК. Какая-то старая газетка с некрологами, она в газетку заворачивала письма, тут сразу куча некрологов: умер Чириков, умер Шабуров, умер Мясников, вся семья Черепановых погибла в автокатастрофе, сколько людей погибло, старая газетка, так много людей умерло, а мы даже и не заметили … Моя мама умирала и сказала мне: “Когда моешь руки, то всегда снимай кольцо с пальца …” “Почему?” - я спросил. А она: “ Потому что мыло попадает под кольцо и потом с ним ходишь целый день. И ещё потому, что кольцо царапает мыло …” Сказала это - свой последний наказ - и умерла.

За окном снова молния, гром, льёт вода, стучит по стёклам. Старик складывает всё, что на полу валяется, в портфель.

ПАРЕНЬ. Это что такое … Это где тут я …

СТАРИК. Тише …

Приставил к уху Парня ракушку.

МОЛЧАНИЕ.

Слышно?

ПАРЕНЬ. Слышно …

СТАРИК. Что слышно?

ПАРЕНЬ. Море … Море …

МОЛЧАНИЕ.

Я стал как старик … Море … Мама, я стал стариком, я спать не могу по ночам, мама … (Молчит.) Море … Море … Там, на море, я не рассказывал тебе, мама, там первый раз случилось такое, случилось это … Мне было пятнадцать, помнишь, мама, мы были с тобой там, на море, однажды вечером, на пляже, помнишь, я тогда не пришел ночевать, это было тогда, эта тетка на пляже, она в два раза старше меня была, она была пьяная, вечером на пляже говорила мне: “Мальчик, где твоя пипка?” И пахла она плохо, и мы пошли к ней, она целовала меня по-голливудски в шею, пьяная, а утром я лежал на постели, проснулся когда, и смотрел на неё и думал: “Я должен на ней жениться? Я должен теперь на ней жениться?”, и смотрел на неё, а она лежала, рот раскрыла, и пахло, а я смотрел на неё, потом на себя, скинув одеяло, и смотрел на неё и думал о том, что она делала ночью со мной, и зачем я делал это, почему я заталкивал это в её тело, для чего это было, и думал, что теперь мне всегда это надо будет делать, мне это будет мешать жить, и теперь я не смогу просто так смотреть на них, а обязательно затем, чтобы положить их в кровать мысленно, и раздеть, и сделать всё это, что было ночью сегодня у меня с ней; надо будет ложиться спать с такими вот, чтобы не было этого жжения, желания; она проснулась и так хохотала, трогала меня, щипала больно, говорила: “Какой у тебя кактусик!”, и говорила, что я как кактус оброс, а когда я спросил: “Я должен жениться на тебе?”, она еще больше смеялась и выгнала меня, голая; и когда она открывала двери, я смотрел на ее ноги белые, на ляжках у неё были какие-то ямочки, будто выгнившие оспины. Я любил другую. Она была чистая, приятная, она каждый день трусики меняла, а иногда и два раза в день - так она мне говорила, я не знал, она не разрешала мне с ней спать, мучала, хотела выйти девочкой замуж. Она вышла замуж за какого-то офицера, уехала с ним, потом приехала в отпуск к матери, одна, и легла со мной, я так любил её, а когда это произошло - противно стало, только неприятное, и у нее тоже выгнившие оспины, почему я её любил … Мама? Мама, ты слышишь меня? Не уходи, мама … Я хочу лежать рядом с тобой так всегда, и чтоб от тебя так вкусно пахло, мама …

 Гром, молния за окном, дождь.

А что это тут такое в этой вазе, такое страшное, мама, что?

  МОЛЧАНИЕ.

Ты молчишь. Скажи, скажи скорее, ты почему так страшно молчишь, скажи скорее, ну скажи, скажи скорее? Пепел. Что - пепел? Это пепел. Зачем пепел? Обычный пепел. Все будем - пепел. Когда-то были дети, а потом пепел. “Вот из такой крошечки вырастишь человека, а его раз и убьют” - говорила мама. Чей пепел? Пепел умершего. Она решила не хоронить пепел, оставить себе. Я хочу его потрогать. Не надо. Нельзя.  Я хочу его потрогать. Не надо, страшно.  Я хочу!

Отвинтил крышку вазы, сунул туда руку, молчит, напряженно смотрит в темноту. За окном молния, гром, дождь.

Он холодный. Нет, теплый пепел. Почему от большого человека осталось так мало пепла? Скажи, скажи сейчас же, немедленно скажи, ты ведь всё знаешь?! Тише, тише. Чего ты испугался так. Смерти? Ты на смерть похож, не на Хоттабыча, нет. Ты страшный.  Тот был добрый. Если ракушку приложить к уху - то будет слышно море. Почему я недавно был маленький, а теперь вдруг стал старый. Мама, мамочка моя, я стал как старик, я спать не могу по ночам, мамочка, как сделать, чтобы не думать … Не думай. Не бойся. Не надо. Всё хорошо. Будь маленьким. Каким ты был маленьким, помнишь? Маленьким я собирал осколки - такие же, как эта, от свадебной тарелки, от её свадебной тарелки, по улице идешь и если не втоптали в грязь, то найдешь стекло, стёклышко с цветочком, его можно близко поднести к глазам и смотреть, то один глаз зажмурить, зажмуривать, то другой. Фантики еще, из них можно делать цветы. На Первое Мая к зеленым тополиным веточкам можно приделать такой цветок из старых фантиков, конфеты “Ласточка”, мама мне подарила килограмм конфет на день рождения, фантики, ласточка. Этикетки от спичечных коробков. Всё выкинул. Это всё  ненужное. Надо жить свободным. Всё, что было в детстве, стало ненужным, когда я стал взрослым, ненужное. Ненужное. А ты волшебник? Хоттабыч? Ты помнишь мою книжку в детстве: “Остров погибших кораблей”? У нее не было последних десяти страниц, и я так и вырос, и не прочитал последние десять страниц, хотя перед этим все знал наизусть, так много раз читал это и до сих пор не знаю, и не хочу знать, что там было дальше, потому что мне какие-то мальчишки сказали, что в конце “Остров погибших кораблей” весь сгорел, а я не хочу, чтобы он сгорел, пусть пираты живут там всегда, и кино не видел до конца, “Остров погибших кораблей”, не видел и не хочу знать, что было в конце; а знаешь, что еще, я хотел в детстве попасть в сказку про Карандаша и Самоделкина, книжку положил перед собой и заснул, проснулся, а так и не попал, а я так хотел там жить, не здесь. Хоттабыч, а ты волшебник? Волшебник. Что ты такое сделал, что я с тобой разговариваю и я тебя не ненавижу, как всех вокруг, а люблю? Почему я тебе не хочу вцепиться в горло? Ты кто? Фокусник? Фокусник. А в кактусах твоих кто живет? Звери маленькие зелененькие? Звери маленькие, зелёненькие. Целый полк, легион. Ночью они открывают двери, дверцы своих комнаток, квартирок а в каждой дверке колокольчик приделан и он звенит, звенит, они выходят и танцуют, танцуют тут на полу в лунном свете. Потому-то кактусы и растут медленно, потому что это домик, выстроенный хозяином, Бабайкой, как раз по его размеру, и всю его маленькую жизнь ему легко и удобно в этом панцире, в этом домике жить, в темноте, там внутри тепло, там лампочка горит, кроватка стоит, тихо, у него нет семьи, детей, кошек нет, он зелененький Бабайка, выходит на ночь подышать воздухом и погреться в лунном свете, там у него швейная машина, телевизор, иголки торчат и никто не тронет домик и Бабайку.  Я тоже хочу жить в кактусе. Наклони голову, я сделаю тебя маленьким-маленьким. Сделал? Открывай дверку. Скажи на прощание запреты. Нельзя … Что нельзя? Нельзя играть со спичками. Подходить к собакам. Гладить на улице кошек. С грязными руками за стол. Читать в постели. Переходить улицу на красный свет. Немытые яблоки. Гвоздь в розетку. Плакать нельзя. Плакать нельзя. Только смеяться. Улыбаться. Нельзя плакать. Не плачь. А что ты сделаешь с этим пеплом? Высыплю. Куда? В горшок, где растёт самый маленький кактус. Высыпь. Нет, дай я сам высыплю. Я хочу потрогать его, пощупать его. Я хочу узнать: какая смерть. Постой, ты ведь фокусник, Хоттабыч. Ты не можешь оживить его? Я фокусник, но не волшебник. Он не оживет? Нет. Я высыплю его в горшок, где “Царица ночи”. Там жемчужинки лежат. Расцвел кактус. Надо ждать беды. Какой? Придёт “Царица ночи”. Ты знаешь её настоящее имя. Я наврал, что она приходит раз в сто лет, она приходит раз в жизни …

Кактус распускает красный цветок.

Парень высыпает пепел в горшок, пепел светится  и, словно вода, уходит в землю. Кактус растет вдруг, становится больше и больше, полкомнаты занимает.

Дверь в коридор открылась, кот черный пять метров высотой сидит в коридоре, смотрит желтыми глазами, облизывается, жмурится.

Я хотел, чтобы кот мой в детстве вырос, стал большой. Я знаю. Откуда ты знаешь? Ешь, котик, ешь, вырастешь, я тебе покажу, кого надо скушать. Я знаю. А он упал с балкона и умер. Не умер.

МОЛЧАНИЕ.

Оглушительный раскат грома. Молния. Снова гром, и снова молния. В квартире полумрак, за окном льет дождь.

Парень трясёт головой.

Старик за столом, Парень сидит напротив него на стуле, курит. Старик пишет что-то на бумаге, бормочет.

СТАРИК. Письма четыре пачки, лекарство сидуксен - очень дорого оно сейчас, вы знаете это, да? Сидуксен и элениум, веер, ваза с пеплом - ну, это-то, вообще, какое-то извращение, пепел мужа держать в квартире, не подхоранивать. Я подхоранивал всех, и маму, и бабушку в одну могилку … Вот, распишитесь. И обязательно адрес, фамилию, имя, телефон, если имеется, и прочие данные.

Парень трясет головой.

ПАРЕНЬ. А?

СТАРИК. Я говорю: паспортные данные …

ПАРЕНЬ. А где?

СТАРИК. Что где?

ПАРЕНЬ. То, что было?

СТАРИК. Когда?

ПАРЕНЬ. Только что?

СТАРИК. Где?

ПАРЕНЬ. Да здесь?

СТАРИК. Дождь вот …

ПАРЕНЬ. Да тут вот было только что …

СТАРИК. Не понял?

ПАРЕНЬ. А где кот тут был? А где домики?

СТАРИК. Домики?

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. (молчит, трет голову руками.) Проехали. Чешуя всё.

СТАРИК. У меня никогда не было кошек. Мама запретила. У меня аллергия на кошачью шерсть. Она говорила, что у меня аллергия на всё: на тополиный пух, на кошачью шерсть, на бытовую пыль, на пыльцу растений, на цветы. Вот потому у меня кактусы, они красивые, а цветут раз в сто лет. Не все, а этот - “Царица ночи”. Я не увижу. Распишитесь.

ПАРЕНЬ. Я не засыпал, нет?

СТАРИК. Когда?

ПАРЕНЬ. Да вот только что?

СТАРИК. Нет. Вы задумались, что-то такое сидели, думали себе. Конечно, всякому неприятно вдруг прикоснуться к смерти. Пренеприятно, скажу я вам. А вы шли по своим делам, по своим заботам, а я вас вот втянул сюда, в эти все дела и вам неприятно. Что делать. Мы все были маленькими, а стали взрослыми, и стали болеть, и стали умирать. Как кактусы - они нежные, не любят сквозняков и прочее. Особую воду, чтоб отстоялась, и прочее. Да, она была мне посторонняя женщина. И вам, и мне. И жалко её. Одинокая. Столько свидетельств о смерти, никого. Распишитесь вот.

ПАРЕНЬ. В глазах что-то потемнело.

СТАРИК. Все будем помирать, вот потому у вас и потемнело. В смысле, от мыслей.

ПАРЕНЬ. Сюр какой-то. Ничего, дядя, нормальный ход поршня.

Звонок телефона. Старик берет трубку.

СТАРИК. Алло?(Молчит.) Что? (Пауза.) Уже? А как же … (Молчит.) Всё в целости. Можете. Хоть сейчас. Я могу занести. Хорошо. Придёте? (Положил трубку.)  Вы знаете, это она была. (Трёт рукой лоб, улыбается.)

ПАРЕНЬ. Кто?

СТАРИК. Ну, она. Эта женщина. Которой этот портфель принадлежит.

ПАРЕНЬ. Она что, с того света звонила?

СТАРИК. Нет, из дома. Сказала, что приехала. Назад приехала.

ПАРЕНЬ. А по телевизору кто был?

СТАРИК. Может, не она …

ПАРЕНЬ. А кто тогда?

СТАРИК. Не знаю … Не знаю … У меня вообще с головой непорядок, я стал замечать в последнее время. Еще и раньше, и до того, как она принесла этот портфель. Я только и думал, когда она его принесла, про то, что там внутри. Но в силу своей нерешительности …

МОЛЧАНИЕ.

Нет, вру. Я вам вру. Я сейчас скажу честно. Я рассчитывал на эти деньги. Мне почему-то казалось, что этот портфель забит деньгами. Может, мне во сне приснилось, что она умерла. Не знаю. Может, я хотел, чтобы она умерла и потому мечтал, фантазировал, что я буду делать с этими деньгами. Мне казалось даже, что он пахнет, портфель этот, деньгами, но я не открывал его, я боялся разрушить мечту, мою мечту обо всём этом, что есть у всех: о таком море, где ракушки, о песке, где много кактусов, которые растут просто так, везде, и ничего не стоят, и их можно употреблять в строительство и даже жечь, потому что они растут, валяются под ногами, везде, везде кактусы. И везде цветут “Царицы ночи”, на каждом углу, там, далеко, где море, где счастье, где все беззаботны и прекрасны, где песок и море, и где ракушки, и кактусы, древовидные, пальмовидные, лиановидные, разные-преразные, более трех тысяч наименований, как пишется в энциклопедии и в книжках, и все это могло бы принадлежать мне, но из-за этих вонючих денег, которых у меня нет, и никогда не было, да, да, я думал, что там в портфеле много денег, забито деньгами, он светился все эти три дня в темноте, как кактус - такой же толстый, и в нем домик, маленький уютный домик для меня, я мог бы там скрыться, в моём теплом маленьком мирке, там домик, и в нем я мог бы жить, спокойно жить, залезть в этот портфель, и жить там, жить, жить, понимаете?!!!!

МОЛЧАНИЕ.

Простите. Я как с ума сошел от этих денег. Нет, я действительно сошел с ума и потому пригласил кого-то, чтобы он был свидетелем того, как я открою этот чертов портфель, потому что, если бы я был бы один, то мне пригрезилось бы, мне могло бы пригрезиться, что там деньги, но с вами я не впадал в спячку, в транс, в сомнамбулическое состояние, я постоянно впадаю в сомнамбулическое состояние в последнее время, мне что-то грезится и грезится, и все от того, как я думаю, что по ночам “Царица ночи” расцветает, я даже открыл глаза однажды ночью и видел, как её спелые сочные красные цветы опустились с верху, с кактуса, и они пахли, пахли, пыльца с нее падала, с “Царицы ночи”, о которой я мечтал, мечтал, что она зацветёт когда-то, я мечтал увидеть её цветение и умереть спокойно, понимаете, я всю жизнь мечтал, так вот, мне кажется, что пыльца её распространяется по комнате, её ядовитый удушливый запах, запах этой пыльцы цветущей по ночам “Царицы ночи”, и он приводит к таким явлениям, как в случае вот со мной, вы поняли, нет?

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Хочешь, анекдот расскажу.

СТАРИК. Что?

ПАРЕНЬ. Знаешь, почему евреи любят порнофильмы в обратную сторону смотреть? Им очень нравится, как проститутка отдает деньги. Понял?

СТАРИК. Это “Царица ночи” одурманила меня, понимаете, это не я, нет, не я. Может быть такое, что это не я виноват, а “Царица ночи”, может ведь, да?

МОЛЧАНИЕ.

Я рассчитывал. Я думал об этих деньгах, как о моем спасении. Хоть раз в жизни, хоть заглянуть за эту шелковую подкладку этого черного занавеса ..

ПАРЕНЬ. Какого занавеса?

СТАРИК. Занавеса. Красиво говорю, не слушайте меня, нет, не занавеса, а другой жизни, как бы это объяснить … Стыдно. Я все-таки цыган. Цыгане воровковатый народ …

ПАРЕНЬ. Ты же узбек.

СТАРИК. Нет, не узбек, оказывается. Цыганка недаром подарила мне этот старый продырявленный бубен.

МОЛЧАНИЕ.

ПАРЕНЬ. Ну и что ты теперь, узбек?

СТАРИК. Понесу сейчас это барахло к ней.

ПАРЕНЬ. Ты же узбек. А узбеки честные люди с Востока. Хоть и восточные, а честные люди. У узбеков тюбетейки - как признак большой их честности. У них осел. У них дом, урюк, дети. У них лапша и бешбармак, чебуреки и плов, пальмы и лианы, кактусы и джунгли, пустыня и змеи, у них песок, сплошной везде песок, как пепел, песочек, и ветер, несущий на дома и улицы песок, пепел черный, пепельный ветер несется на их города и селения, а узбеки ездят на ослах. Там везде ослы. А это говорит о их широкой душе, доброй душе, о их честности и открытости. Я читал в книжке про Хоттабыча, а он был узбек …

СТАРИК. Выпейте воды, не нервничайте …

ПАРЕНЬ. А твои кактусы, правда, увидят, что будет через триста лет?

СТАРИК. Через сто.

ПАРЕНЬ. Интересно, даже завидую им. Я не увижу. Так хотел бы.

СТАРИК. Выпейте воды, не нервничайте.

ПАРЕНЬ. Спрячь агитатора, узбек. Чешуя всё. Значит, деньги забрал бы, а это всё - выкинул бы? Вазу, искусственные ресницы, накладные ногти, сберкнижку, паспорт, трудовую книжку, свидетельство о смерти мужа, свидетельство о смерти  отца, свидетельство о смерти матери, свидетельство о смерти дочери, свидетельство о смерти сына, боа, пёрышки, золотинку от шоколадки, локон чей-то в целлофаном пакете, парик, письма, письма, зубы, монисто, веер, фотографии, фантик от конфеты “Ласточка”, платье с блестками, кусок блестящей ткани - шарф, ракушку, свечку, таблетки, салфетку цветную, театральную программку “Любовь Яровая”, веер, парик, накладные ресницы, накладные волосы, накладные ногти, осколок свадебной тарелки, письма, фотки - это бы куда?

СТАРИК. Куда, куда. Пристал. Иди уже, хватит. Вали отсюда. Ступай.

ПАРЕНЬ. Куда, спрашиваю тебя?

СТАРИК. Куда, куда!!! На улицу Труда!!! Выкинул бы, как ты и советовал сделать, Ваня-Джеральд!!!! Иди отсюда!!!! Выкинул бы, понял?! Место всему этому на помойке, сам знаешь!!!

ПАРЕНЬ. Выкинул бы?! Выкинул?!

МОЛЧАНИЕ.

Парень начал пинать кактусы, горшки ломаются, кактусы трескаются, катятся по полу.

Видишь? Ничего там внутри нету. Нету там ничегошеньки. Там только зеленая жижа внутри. Никаких домиков там нету. Никто там за колючками не прячется. Нету никаких зеленых зверьков там и человечков зеленых нету там. Никаких Бабаек внутри не живет. Сам ты, бабай, узбек чертов. Ничего там нету. Денег тебе надо? Много? Сколько тебе надо, чтоб ты наелся до отвала? На, держи!

Открывает свой портфель, выкидывает деньги. Много денег, завалил ими Старика.

На, дядя, я ведь, правда, денег украл, кучу вот, а ты меня на углу рынка подхватил, от ментовки спрятал. Спасибо. Держи эти бабки все, тебе, не кому-то там, а всё тебе. Мне не надо домика, не надо. Не спрятаться, дядя.

Схватил Старика за грудки, трясет.

Иди, едь, найди себе там, где море, счастливую жизнь, там кактусы твои под ногами вот так валяются, иди, едь, но только скажи мне, только скажи: зачем все?! Зачем всё это было?! Вся моя жизнь, все мои дела, мои заботы, моя головная боль, вот эта майка синяя зачем на мне, ботинки почему эти на мне, почему я такой, а не другой, зачем мама жила, зачем я маленький был, зачем мне солнце, зачем был дом мой, черепаха, черепаха моя зачем была, корова наша, крыша красная, степь зеленая весной и степь желтая осенью, зачем деревня моя у степи стоит, зачем там  летом тёплый ветер, зимой холодный обжигает, зачем, зачем вечер и зачем ночь, зачем костры там на степи весной были, и яма возле дома, и утята на яме, зачем бабка моя,бабка Настюха, Настюха-горюха зачем жила, кладбище её и могилка заросла зачем, и вся жизнь и моя, и их, кто там, прахом, зачем всё это было, ты, Хоттабыч, останови время, великий Бог, или разверни его назад, верни мне все мое, у меня нет ничего, верни мне меня, спокойного и тихого, верни мне меня, чтобы я проснулся утром, а за окном сирень колышется, и ставни синие, и там в саду баня наша стоит, и всё с начала, и всё - назад, назад, назад, Хоттабыч, и я дочитаю тогда “Остров погибших кораблей”, и обязательно узнаю, что в конце сгорает остров, все сгорает, ничего не остаётся, все становится прахом, пеплом, помойкой, и тогда не буду жить, сразу не буду жить, ты, ты, ты, ты, ты, зачем, зачем, зачем???!!!

В двери - звонок.
Старик ползает по полу, прижимает к себе кактусы.
Плачет.
Парень лежит на полу - плачет.
“Царица ночи” шипит и вдруг выпускает яркий, огненно-рыжий цветок.
Снова звонок в дверь.

Темнота
Занавес
Конец

август 1996 года